Громов. Хозяин теней. 7

Глава 11

Глава 11

В д. 122 по Невскому пр. неизвестными злоумышленниками была сорвана от подъезда дома витрина с искусственными зубами и челюстями, стоящая более 200 рублей. Витрина с места кражи была внесена в д.9 кв.17 по Тележной ул., принадлежащую Матрене Елымановой. Вором оказался кр. Семенов, 17 лет. При допросе он сознался в краже. Витрину отобрали.

«Петербургский листок» [1]

— То есть… — Шувалов заложил руки за спину. — Ты хочешь сказать, что он… тварь? Или одержимый?

Смеркалось.

Мы вернулись раньше Ворона, хотя и позже, чем следовало бы вернуться приличным ученикам. Но дыра в заборе, в отличие от сторожа, лишних вопросов не задавала. А посиделки в мастерских весьма удачно затянулись, точнее, начавшись в мастерских, они перебрались на улицу.

Мол, погода пока держится и грех такое упускать. А свежий воздух отрокам очень полезен. И булки, которые помогут восстановить силы после учёбы. Булки подали с кухни, и Шувалов сумел стащить пару для нас, чем укрепил меня в мысли, что цыганская кровь даром не прошла.

Вот с виду — аристократ высочайшего пошибу. А булки тащит.

— Не такой, как… — я глянул на Метельку и того передёрнуло. — Нет. Тут что-то другое.

Зорьку он помнил не хуже меня.

— Не сумеречник.

Я прикусил губу, пытаясь оформить мысли в слова.

— Сумеречник — одиночка. И прячется. А тут… как я понял, именно тварь даёт Ворону возможность менять силу. А ещё тянет из донора информацию.

И тогда понятно, как. Роза эта про энергетику говорила, стало быть, аура это, тонкое тело или ещё чего, но оно связано и с личностью, и с душой.

И с памятью тоже.

Поэтому и понятно, что тварь цапанула и крови. И силы.

И вновь же, парень тот был не из одарённых, как и Егор Мстиславович. У одарённых дар щитом, стало быть, с ними так легко не получится. Потому и понятно, что возможности хоть и большие, но ограниченные. В свите Государя, небось, неодарённых не так и много.

— Когда тварь подселяется в человека и выедает душу, она человека под себя подминает, — я заговорил. — А тут Ворон её использует, как…

— Охотник? — озвучил мою догадку Орлов. Он с нашей прогулки вернулся весьма задумчивым. И булку жевал с крайне отрешенным видом.

Но жевал.

— Нет, — об этом я тоже думал. — Я не ощущаю его… в общем, никак не ощущаю. А не я, так Тьма бы почувствовала, будь он охотником.

— Соглашусь. Я присматривался. Ничего, — Шувалов был краток.

— Погань, — как и Демидов.

— Ещё какая. Не знаю… вот если так, с лица ничего особо ужасного нет. Глаза там не появляются, щупальца, жвалы и ещё чего-нибудь этакого. Честно, люди встречаются куда как более страшные. После ожогов там или других ран. Но тут…

Как передать то чувство отвращения, которое возникло при виде этого создания? Совершенно необъяснимое, но вполне живое даже теперь, спустя время.

Меня вон передёрнуло.

— Тут такое… — я откинулся и упёрся затылком в тёплое дерево. В нашей беседке было тихо. Издалека доносились голоса — мальчишки затеяли играть в лапту. И Серега потянул Елизара к остальным.

То есть ещё раньше, до нашего возвращения.

А я…

Нет, не стал мешать.

Там хватит людей, да и сомневаюсь, что Ворон сейчас в состоянии что-то сделать. И Призрак приглядывает опять же.

Тьма держится рядом.

И я ощущаю и её эмоции, которые, пожалуй, можно расценить, как смятение. То создание не было тенью в полной мере. Тьма не воспринимала его, как тень. Но и человеком не видела. Именно это и ставило её в тупик.

А что если…

— Новый мир, — я произнёс это вслух. — Они взяли это название не потому, что хотят построить новый мир здесь. Через революцию и всё такое… в смысле, землю крестьянам и фабрики рабочим. То есть, революция будет — но не такая. А куда более грандиозная. Они замахнулись не на страну. На мироустройство.

Меня не торопили.

А я вспоминал.

Тот я, который не особо любил читать. Да и фантастику не сказать, чтобы жаловал. Глупостью оно казалось. Забавной выдумкой, на которую обычно не хватило бы времени.

Тут же…

— Ихтиандр.

— Что?

— Человек-рыба.

— Ворон? — уточнил Орлов, облизав пальцы.

— Нет… просто идея. Смотри, морей на планете больше, чем земли. И сугубо теоретически — это отдельный мир, огромный, незаселенный. И вот представь, что кто-то решил бы заселить его. Но не так, чтоб там острова создать или корабли. Нет, поселить человека в воду.

— Как? Он захлебнется, если не дарник, — резонно возразил Орлов.

— Именно. Захлебнется. А если взять, скажем, от рыбы жабры и приделать человеку, чтоб он мог дышать?

На меня посмотрели так, что стало ясно — про Ихтиандра в этом мире точно не слышали.

— Рыба маленькая, — Орлов показал пальцами. — А человек большой.

— Есть большие рыбы, — Шувалов склонил голову. — Даже огромные. Акулы например. Но дело не в них. Это лишь образ. Тот мир — как море, верно? Огромный, необъятный и незаселённый.

Условно. С точки зрения нынешнего, потому что заселен он как раз был и весьма плотно. Даже условно-разумная жизнь наличествовала.

— Но для большинства людей он не пригоден… — Орлов быстро подхватил мысль и она его настолько поразила, что он вскочил. — И не из-за воды… как раз там земля как земля, вода как вода. И воздухом вполне можно дышать. Только…

Твари водятся.

А ещё нормальные люди там слепы. И беззащитны. У них есть ружья, пулеметы и даже пушки. Поезда, которые можно заковать в железно. Флот и армия. Но всё это бессмысленно, пока мир не пригоден для жизни.

— И ты думаешь, что кто-то решил… что кто-то взял тень и скрестил её с человеком? — Орлов-таки произнёс это вслух.

Слова повисли в воздухе.

— Это же… это ж… — он нелепо взмахнул руками.

Звиздец.

Причём полный.

— И в результате Ворон стал, как охотник?

— Нет. Даже те, которые нормальные охотники, обычные, они своих теней держат в себе. И ими управляют. Но они остаются отдельно, а тени — отдельно. Мы связаны, да, но всё равно разные.

Я выдохнул.

Вот именно.

Есть я. Есть Тьма. И есть Призрак. И даже при том, что форма теней далеко не постоянна, но она имеется. И воля. И разум какой-никакой.

— А вот их связали крепко-накрепко. Тварь рвалась из него, но меняя тело. А та девушка выпускала, но как бы тоже в своём теле. Будто её засунули внутрь, как демона в бутылку.

— Мерзко даже на слух, — признался Орлов.

— И на вид не лучше, — я скривился, вспоминая.

Именно, эта противоестественность, соединение несоединимого и вызывало такую реакцию.

— И что делать?

Вечный вопрос.

— Сначала рассказать. А до того… постараться делать вид, что всё идёт, как должно. И лучше держаться от него подальше. В общем, у нас ведь есть, чем себя занять, верно? Кресло это для детей. Проект опять же. Вот им и будем увлечены.

— И оставим его без присмотра⁈ — Орлов вскочил.

— Почему же… присмотрю.

Чтоб…

А ведь завтра пятница, послезавтра — выходные, на которые имелись свои планы. Хотя…

— Дим, твой отец ничего не говорил про выходные?

Шувалов покачал головой.

— Просил передать, что он ещё не готов.

И хорошо.

Просто таки отлично, потому что при всём желании находиться одновременно в двух местах у меня не выйдет.

— Каравайцева попробуют убрать, — Яр озвучил мои собственные мысли. — Если всё так, как ты говоришь.

— Согласен, — кивнул Шувалов.

— Почему? Если он им нужен, то на встречу согласятся, — Орлов заложил руки за спину.

— Вопрос, настолько ли нужен. С одной стороны, конечно, через него на выставку попасть проще. С другой… а сколько их таких ещё есть? — Шувалов был задумчив. — Вряд ли, конечно, много, но…

— Немного.

Я помнил две пробирки.

Чёрная жижа, белая жижа. Одну получали из тварей кромешных, поэтому и логично, что установки держали в том мире. Другую — из людей. И смесь… стабилизировала? Связывала две части разных миров?

В любом случае — это непросто.

И тут найти одарённых, и там запустить ту штуку. И выходит, что не может быть их много.

— Значит, с одной стороны он им нужен. А с другой — представляет опасность, — Демидов умел делать выводы. — И вопрос, что перевесит.

— Именно.

А я не знаю, что будет лучше для нас. Чтобы Ворон встретился с этим Гераклитом? Показал его? Хорошо бы. Но где состоится встреча? Здесь? Или на той стороне? Смогу ли я проследовать? Смогу ли увидеть того, кто прячется за именем?

Кто он?

Охотник? Целитель? Вовсе с иным даром? Есть ли у него тварь и какая?

И справлюсь ли я с ним и той тварью?

Что-то прямо сомнения гложут.

С другой стороны Не только меня они гложут. Причём Роза своими манипуляциями много сделала, чтобы укрепить его в этих сомнениях. Он ведь умный. Он понимает куда больше, чем сказал. И характер имеет. И факт, что им вот так воспользовались, фактически опоив, выпустив в тело тварь, его сильно задел.

Настолько ли сильно, чтобы сменить сторону?

Не знаю.

Всё осложняется его идейностью. И упёртостью. Но если Ворона попытаются убрать, это поможет. Нам. Главное, чтоб реально не грохнули. В общем… вопросы-вопросы-вопросы.

— Ненавижу ожидание, — Орлов поднял взгляд к потолку. — Бесит.

И не его одного.

— Это, батенька, просто безделье сказывается, — Демидов хлопнул его по плечу. — Ты поработать попробуй, глядишь, всё станет не так и печально.

Ворон всё-таки вернулся. Он сидел на ступеньках, наблюдая за мальчишками, которые с визгом носились по двору. Сняв очочки, он задумчиво протирал их платочком и подслеповато щурился, и выглядел одновременно печальным и задумчивым.

— Всё в порядке? — Эразм Иннокентьевич тоже щурился, прикрывая глаза от солнца. То, почти скрывшееся за дальними домами, плеснуло напоследок светом, и отражённый окнами, тот слепил. — Вы как-то выглядите уставшим.

— Это с непривычки, — Ворон очочки убрал в карман. — Город такой… большой. Оглушает.

— Это верно, — Эразм Иннокентьевич опёрся на перила.

Из лаборатории он принёс запахи железа и гари, а ещё — розового масла, и чего-то иного, неуловимого, но приятного. Тьма даже потянулась, вбирая.

— Я в первый год тоже всё переживал, как бы это не попасть впросак. Детишки умные. Взрослые и того умнее.

— А вы откуда?

— Из-под Вологды, — Эразм Иннокентьевич вытащил портсигар. — Не желаете ли? Хороший табак. Беру в одной лавке, на Набережной. Маленькая, но хозяин дело знает.

— Воздержусь. Я как-то… не курю. И давно приехали?

Ноздри Ворона вздрагивают.

И Тьма замирает. Она всё ещё не чувствует тварь, и это её злит, как и то, что их нельзя сожрать. А хочется. Очень хочется. Уничтожить то, чего она не понимает.

— Да уж лет пять как. Теперь кажется, что я тут вовсе всю жизнь и провёл. Не представляю, как иначе…

— Вы любите свою работу.

— Как и вы. Другие тут не задерживаются.

— Неужели?

— Вы про Георгия Константиновича? Своеобразная личность, это верно. Но и он любит и работу, и детей. И желает им лишь самого лучшего.

— Ну да… — сомнение в голосе Ворона было явным.

— Увы, у нас всех свои представления о том, что есть лучшее, — произнёс Эразм Иннокентьевич, и мне почудился в этих словах скрытый намёк.

А если…

А что, если…

Тоже приезжий. Хотя… нет, он пять лет как переехал. Затяжная получается операция. Чересчур. Или… подменять человека не обязательно. Он мог изначально симпатизировать революционерам. Где-то даже и участвовать, если не в акциях с перестрелками, то в написании прокламаций.

Это тоже непросто, сочинить хороший понятный текст.

— Ваша правда, — откликнулся Ворон. — Дети невинны. Чистые души, чистый разум. И он примет почти любую идею.

Что-то мне думается, разговор этот пошёл не просто так.

— Зависит от того, кто и как эту идею будет вкладывать, — Эразм Иннокентьевич был в мятом костюме и обычном своём кожаном фартуке. — Не говоря уже о том, что любую, самую светлую идею, можно при желании извратить.

И снова чудится, что разговор идёт вовсе не о том. И не о детях.

Не только мне чудится. Ворон вот всматривается в безмятежное лицо коллеги, будто пытается найти на нём подсказку. А тот снова щурится и, смахивая слёзы, ворчит.

— Но что-то меня на философствования потянула. Никак в лаборатории пересидел. Надышался. К слову, я с вами об ином хотел поговорить.

— О чём же?

— О помощи в исследованиях. Вы сами не желаете пройти тестирование?

— Я⁈

— Возможно, у вас тоже имеется скрытый дар.

А вот это предложение Ворона не обрадовало совершенно.

— Уверяю вас, что нет.

— А я вас уверяю, что вероятность довольно высока. Вы не представляете, как часто я обнаруживал искры дара там, где их, казалось бы, не могло бы быть.

— Но…

— Если взять детей, то каждый четвёртый из них несёт в себе зачатки дара. Да, большею частью слабого, но всё же. А вот уже среди взрослых процент намного ниже. И вот интересно, это происходит потому, что дар, не получив развития, угасает? Или же потому, что наш мир становится сложнее и нынешнее поколение априори более одарено, чем наше с вами?

Хороший вопрос.

— Я… боюсь… я вынужден отказать. Зачем? В этом нет смысла. Даже если найдёте что-то. Явно, что этот дар будет слабым, никчёмным. И толку с него?

— Вам — может, и никакого. А мне — статистика. Вы ведь понимаете, что для научной работы статистика важна. Особенно, если эта работа идёт вразрез с догмами. Кроме того, имеется у меня одно предположение…

— Какое же?

— Дар, даже будучи не способным показать себя каким-то действием внешним, всё же влияет на своего носителя. Одарённые — сильнее, быстрее. И умнее сверстников. А это, коль данный факт подтвердится, позволит создать условия…

— Для появления новой элиты? — Ворон резко поднялся. — С рождения разделить людей на тех, кто может учиться и тех, на кого не след тратить ресурсы? Верно? А среди тех, кто учится, снова разделить всех по… уму? Дару? Как?

— Пока не знаю, — Эразма Иннокентьевича этот выпад нисколько не задел. — Но скажите, неужели вы в своей жизни никогда не задумывались, что, возможно, власть стоит отдать не тем, кто родовит, и не тем, кто просто вышел из народа, но тем, кто умнее прочих? Тем, кто сумеет распорядиться этой властью на благо всему обществу?

Оба-на, какая новая идея.

Прям до оскомины новая.

— Вопрос лишь в том, кто будет решать, что есть благо? — хмыкнул Ворон, которого подобный подход тоже не впечатлил.

— Да. Кто не жаждет славы военной или равнодушен к блеску золота, кто понимает, что успех государства зависит от того, как живут все его граждане, а не только избранные. И кто…

— Сдаётся, — Ворон позволил себе перебить коллегу. — Что ещё немного и эти ваши речи можно будет счесть крамольными.

— Увы… беда мира отнюдь не в том, что власть сосредоточена в руках родовитого меньшинства, — Эразм Иннокентьевич не испугался. — Беда в том, что большая часть этого меньшинства — идиоты. Или возразите?

— Боюсь, я пока не настолько близко знаком с кем-либо из власть имущих, чтобы делать выводы.

— Они вечно спорят. Грызутся. Противостоят друг другу и тратят время и силы на интриги, порой совершенно нелепые. Они воруют. А наворованное спускают за карточными столами. Они не думают о будущем. О народе. О державе. И при этом гордятся заслугами давних предков.

Нет, это не школа, а какой-то рассадник вольнодумства.

— А думаете, что будет иначе? Просто спускать деньги станут не на карты, а на лаборатории? Изыскания?

— Что плохого в изысканиях?

— Это смотря, что изыскивать. Вы там говорили про идею, которую можно извратить. Так вот… её извратят. Самым уродливым образом извратят.

Ворон потянулся и ткань пиджака затрещала.

Эразм Иннокентьевич молчал.

— Изыскания… изыскания ради изысканий. Разум, который поставит во главу угла целесообразность. А она бывает весьма далёкой от человечности. Знаете, было время, когда я считал, что душа — это выдумка попов. И вечная жизнь, и всё-то прочее — это лишь слова. Способ накинуть на шею вольного человека петлю. Как это… могу ли я, имею ли право встать над всеми.

— И?

— И дураком был. Признаю. Только голову потерявши по волосам не плачут.

Ворон коротко поклонился.

— Извините. Но я не буду принимать участие в вашей работе. Ничего личного, но ваши идеи мне не близки. Прошу понять правильно.

Понять его поняли.

Но правильно ли?

[1] Петербургский листок, январь 1915 г