Громов. Хозяин теней. 7

Глава 28

Глава 28

Они, Волконские, всегда были добрыми и даже гуманными со своими крепостными крестьянами. По их распоряжению крестьяне обязаны были на барщине работать не более трех дней в неделю; воскресные и праздничные работы безусловно воспрещались. Пасха праздновалась целую неделю. Управляющие могли наказывать крестьян только по доказанной вине, не более 25 ударами розог; одно лицо могло быть наказано два раза по 25 ударов, при третьей вине наказание усиливалось до 50 ударов, всякое наказание записывалось в журнал; при четвертой вине виновный записывался в особый журнал и об нем должно быть донесено с описанием вины в главную петербургскую контору. Оттуда уже ожидали Распоряжения, как поступить с виновным. Большею частию таких виновных высылали в другие имения, а иногда, смотря по вине, отдавали в солдаты.

Из воспоминаний бывшего крепостного [1]

В госпиталь мы вернулись уже на рассвете.

Лето ещё.

Ночи короткие. И в целом-то как-то ночь пролетела, а я и не заметил. Спать охота. Вот реально охота и настолько, что все мысли не о том, как отыскать этих самых философов, а как бы до кровати добраться и рухнуть мордой вниз, можно и не раздеваясь.

Но только пожрать ещё.

Такое вот чудесное состояние, когда не знаешь, чего именно хочется больше.

Демидов, кажется, тоже раздумывал над чем-то схожим, один Михаил Иванович выглядел нехарактерно бодро и, не побоюсь того, жизнерадостно. Последнее особо отвратно, поскольку жизнерадостность прорывалась в нём всплесками света, пусть и терпимого, но всяко неприятного. От света этого Ворон вздрагивал и прикрывал глаза.

И морщился.

И шёл за дознавателем, что телок на верёвочке.

Ни слова, кстати, не сказал, когда мы появились. Да и сейчас вон, молчит.

— Мы, — сказал Михаил Иванович, когда впереди показалась больничная ограда. — В одно место прогуляемся.

— Куда?

Гулять мне в кои-то веки не хотелось. И от одной мысли, что придётся куда-то ещё идти, становилось тошно.

— Есть здесь неподалёку храм, хорошее, светлое место. Там и помолимся во спасение души. А вы вон, идите. Чай, Татьяна Ивановна в беспокойстве пребывает. Нехорошо.

Точно издевается.

В беспокойстве.

Прибьёт, а потом выскажет всё, что обо мне, бестолковом, думает.

— Идите, идите, — иным тоном повторил Михаил Иванович. — Тут уж не ваша забота. Видите, плохо человеку.

Ворон и вправду был бледен, а из носа кровь текла, причём давно уже. Он этот нос и заткнул рукавом, да так и брёл. Тут же, у ограды, покачнулся и был подхвачен Михаилом Ивановичем.

— А станет лучше?

— Если будет на то…

Воля Божья. Ну-ну.

— После расскажу, — Михаил Иванович не стал отмахиваться. — Чего смогу. Хочу показать его одному человеку, который, возможно, сумеет помочь.

Киваю.

Ну, раз так…

— Да и беседу продолжим более обстоятельно.

И уже не с Михаилом Ивановичем, надо полагать.

— В школе-то чего говорить?

— В школе… — тут уже он задумался, явно понимая, что школу из поля зрения выпустил. — А пока, пожалуй, и ничего. Воскресенье ныне? Вот к концу дня и станет ясно, что да как…

Понятно.

И не понятно.

Не только мне.

— Сав, а куда он его потащил? — поинтересовался Демидов, глядя вслед Ворону, который и вправду не столько шёл, сколько висел, поддерживаемый рукой инквизитора.

— Без понятия. Но я туда точно не хочу. Думаю, он сталкивался с чем-то подобным. Или не он. Я ж не всеведущий.

— Ну да…

— Серьёзно. Синод — организация большая, и с тварями они не одно столетие воюют. Я из их только вот с Михаилом Ивановичем и знаком. И то… у него свои сложности имелись. Или ещё имеются? В общем, сложно всё и не понятно.

— Отец говорит, что Синод давно уже позабыл, кому служит, что не небесной, но земной власти желает.

— Может, и так. Политика — ещё то дерьмо, — говорить про политику не хотелось. Утро принесло туман, такой вот зыбкий и лёгкий, прикрывший город вуалью. И в этом тумане звуки распространялись далеко, при том дробясь и искажаясь. Он размывал и очертания зданий, наполнял улицу, стирая следы пребывания людей. Он проглотил и Михаила Ивановича с Вороном.

— Это точно, — Демидов подавил зевок. — Я бы сожрал чего…

— Я бы тоже.

Только стоим.

Пялимся в белизну. И не идём.

— Сав… а что с ним будет?

— Тоже не знаю, — пришлось сознаваться и в этом. — Тут уж не нам решать, Яр. Он вроде и понимать чего-то начал, но… сложно всё. С одной стороны, натворил изрядно. И крови на его руках. И… с другой — он нужен. Очень нужен. И не потому, что сдаст всех, кого знает.

И это тоже, конечно.

— А чтобы через него дальше дотянуться. Он уже и не нижнее звено, но и не тот, кто наверху. Ладно, пошли. А то Танька и вправду…

Птаха вынырнула из тумана и, хлопнув крыльями прямо перед лицом, сказала:

— У-ух!

А главное, нотки в её голосе чисто сестрицыны. Мол, где вы столько времени шлялись? И вообще, совесть иметь надо! Приличные юноши такого себе не позволяют.

— Между прочим, — Татьяна говорила шёпотом, не желая разрушать хрупкую тишину, в которую погрузился госпиталь. — Я волновалась! Переживала. Сперва этот ваш учитель… потом вы исчезли.

Она встретила нас на улице.

И одна.

Куталась в тонкий кружевной платок, белый, будто из тумана сотканный, и сама казалась частью этого тумана. Впрочем, пахло от неё живым — чем-то нежно-цветочным, а ещё кофе, больницей и булочками. Их нам и выдали.

Проводили в какой-то флигелек с чёрного хода, усадили в махонькой комнатушке, где только и влезло, что стол неустойчивый, пара табуретов да узкая тахта.

— А где все? — шёпотом поинтересовался я.

— Спят ещё.

— Что у вас тут? Как? Спокойно?

— Более менее, — меня одарили строгим взглядом и после чего подобрели. — Юре стало легче.

— Это хорошо.

— Да… правда, дар ещё немного нестабилен…

— Немного?

— Трясло, — Татьяна улыбнулась, глянув на Яра, который застыл, прислушиваясь к разговору. — Но в целом обошлось без разрушений. Николай уверен, что в ближайшие пару недель дар окончательно стабилизируется. Но пока просит, чтобы кто-то из рода дежурил. И всплески гасить надо, и… дар ещё довольно слаб, иногда, как я поняла, возникает необходимость искусственной подпитки его.

Демидов кивнул и пробормотал:

— Спасибо.

— Как-то не за что. Рад, что получилось, но было рисково.

— Я тогда, если можно, пойду? Погляжу? Там заодно и устроюсь, а то и вправду спать охота.

И после дозволения сестрицы ушёл. А мы вот остались. Татьяна, проводив Демидова взглядом, произнесла:

— Николай сказал, что подход крайне интересный. И именно тем, что он очевиден, но как-то вот прежде не использовали, хотя метод имеет изрядный потенциал. Особенно в случаях схожих. А они не так и редки. Очистка дара через вытягивание чужеродной силы с одной стороны, и помещение в насыщенную среду сродственной с другой. Без привлечения третьей силы… он бы хотел изучить вопрос. Возможно, опробовать…

Татьяна замялась.

— И?

— И спрашивал, не соглашусь ли я ассистировать.

Не столько она, сколько Птаха.

Да, метод вроде прост, но есть, как говорится, нюанс. Без тени он смысла не имеем. Причём, что-то сомневаюсь, что те, другие тени, попросту не схарчат пациента. Так что патент оформлять смысла не вижу. Этот фокус просто так не повторить.

— Надеюсь, ты согласилась? — я дожевал булку, запивая едва тёплым, но сладким чаем.

— Сказала, что подумаю.

— Тань?

Она нервно вздрогнула и встала. Села. И снова встала.

— Я действительно подумаю… просто… это вот… как-то… не знаю. Он говорит, что наши способности можно использовать в медицине.

— И?

— Но раньше никто и никогда… и лечат целители. А я не целитель. Я вообще в медицине мало что понимаю. Да, перевязать раны смогу. Зашить. Подать лекарства там или… другое что сделать, из того, что медсёстры делают.

Башка у меня с недосыпу плохо работает, видать, если я не понимаю сути проблемы.

— Есть женщины-целители, — произнесла сестрица. — Но это именно те, кто обладает даром.

— А без дара?

— Помощницы целителя. Или акушерки. Но это меня не привлекает. Да и кто меня к младенцам подпустит?

Логично.

Мы-то знаем, что Птаха не тронет, но это мы.

— На самом деле сложно. Мне определённо не хватает знаний. Да, я что-то вижу, что-то чувствую… Птаха вот тоже.

— Кря, — сказала та, устраиваясь на спинке стула. Голову втянула, распушилась, превратившись в этакий клубок тьмы, из которого торчал нос-клюв.

— Но этого мало. Я просто не понимаю, что именно вижу и что чувствую.

— Тогда учись. Попроси вон у Николая своего. Пусть книжек даст. Или лекции там почитает. А не хочешь у него — у Одоецкой.

Судя по выражению лица, у Одоецкой Татьяна учиться хотела ещё меньше, чем у Николя.

— Тань, — я подавил зевок. — Вот чего ты от жизни хочешь?

— Я?

— Ну не я же. Нет, помимо того, что восстановить имя Громовых, имущество там, положение и всё такое. Здоровье Тимохино. Это само собой. Но вот представь, что это всё есть. Чего ты хочешь сама? Для себя? Как видишь жизнь дальше?

Она задумалась.

— Думаю, мы могли бы сыграть свадьбу… — Татьяна произнесла это очень осторожно, словно опасаясь сглазить.

— Отлично. И дальше.

— Дальше?

— Именно. Дальше. Вот сыграли свадьбу. Но честно, свадьбой жизнь не заканчивается.

— Николай собирается дом приобрести.

— Замечательно. Это он. А ты? Ты просто примешь дом, который он приобретет? Займёшься… вот чем ты раньше занималась? Обустройством? Наведением порядка? Наймом супруги.

— Ты говоришь, как будто это ерунда какая-то!

— Не ерунда, Тань. Это сложно. И сил требует. И внимания. Как и все эти комитеты по благотворительности, вечера, балы… тебе нравилась эта жизнь?

— Пожалуй, — она опустилась на край стула.

— Настолько, что ты хотела бы её вернуть? Скажем, заниматься только домом и этим вот всем, растить детей. Провожать Николая на работу, ждать по вечерам и слушать рассказы?

В том ли дело, что я старше? Или в том, что уже успел понять характер сестрицы? Или просто она была из той же породы, что и я? Главное, я видел — она не сможет вернуться в то своё прежнее существование. Взять, забыть, всё, что с нами произошло, и вернуться. Потому что в прошлое не возвращаются. Потому что оно — статично, а люди меняются. И она изменилась. Вольно там, невольно — другой вопрос.

— Я…

— Или, как вариант, ты найдёшь дело, которое позволит тебе использовать силу. Нашу, родовую, Тань. Не на изнанке, там тебе делать нечего. Но здесь. Ты же видела, тварей тянет в госпитали. Здесь много крови и страданий, и нужен кто-то, кто будет их подчищать. Птаха вполне справится.

— Ух, — с готовностью подтвердила Птаха.

— А ещё много заразы с той, с другой, стороны. И эту заразу нужно лечить. Смотри, у тебя есть способности, так?

Кивок.

— И тень. Ты ведь её слышишь отлично.

Ещё один.

— Ты разбираешься в артефакторике.

— Поверхностно.

— И в зельях.

— Ещё более поверхностно.

— И в медицине.

— Ты издеваешься?

— Нет. Я даю тебе возможность посмотреть на то, что ты умеешь. Любые знания можно получить. Из книг, от людей. Если ты хочешь, если тебе это надо. И да, ассистируй Николаю. Для начала. Пробуй. И будешь пробовать, будешь понимать, чего тебе не хватает. Как поймёшь, найдём учителя. Одного. Другого. Да хоть десятерых. Как-то вот так.

— Спасибо, — она протянула руку, и Птаха потёрлась о пальцы. И пальцы эти мелко дрожали, что мне тоже не понравилось. Вот не может такого быть, чтобы Татьяна из-за этакой ерунды нервничала. — Только…

— Что?

— В обществе не поймут.

— А не насрать ли?

— Савелий!

— Что? Правда же. Тань, вот честно, — я положил руку на сердце. — Что бы ты ни делала или не делала, как бы себя ни вела, всё равно смотреть будут косо. Вспомнят и твои помолвки, и гибель деда, сочинят какую-нибудь чушь про проклятье. Потом пустят слухи. За тебя придумают, где ты пропадала и каким местом на жизнь зарабатывала.

Татьяна от возмущения рот раскрыла. Но не произнесла ни слова. Поняла, что я прав.

— Так что, чем маяться по поводу мнения общества, проще сразу насрать на это вот мнение и успокоиться. Но ты это и без меня понимаешь.

Птаха фыркнула и повернулась. Да, огненно-красные плошки глаз на фоне чёрного оперения смотрятся зловеще.

— В чём действительно дело?

— Я… я боюсь, что не смогу быть одновременно и хорошей женой, и…

— Партнёром?

— Да.

— Ты пока ни то, ни другое, — никогда не понимал этого женского стремления выискивать проблемы где-то там, в отдалённом будущем. Будто нам в настоящем их не хватало. — Быть может, у вас до свадьбы дело не дойдёт. Встретишь какого-нибудь печального некроманта, который сунет тебя в мешок и уволочёт в светлое будущее…

— Сав, — Татьяна попыталась посмотреть сурово, но таки прыснула со смеху. Только смех был слегка нервным.

— Вот. Или ещё чего случится. Да и партнёрство ваше пока только на словах. Получится ли что из этого? Не получится? А если получится, то что именно? Вдруг ты разочаруешься. Или найдёшь себе другое дело.

— А если мне понравится, но он будет против? Если решит, что я должна соответствовать? Скажет, чтобы бросила всё и занималась домом.

— Тогда скормим его Тьме и найдём тебе другого, более сговорчивого и дальновидного супруга.

— Сав!

— Что? Ну реально, Тань. Тебе сейчас проблем мало, что ты себе их фантазируешь?

— Я не фантазирую. Я пытаюсь анализировать возможные варианты будущего. И…

— И в каждом варианте выход есть. В башне тебя не закроют, а остальное решаемо. Даже если и закроют, то мы знаем, где можно по знакомству взять ящик-другой динамита.

Но надеюсь, мозги у Николя не только в том, что касается медицины, работают.

— А куда и как закладывать Мишка знает. Опытный уже.

Она снова фыркнула, наверное, представив что-то этакое, потом тряхнула головой и сказала:

— Извини. Ты прав. Я что-то… просто… сейчас сама понимаю, что глупость. Но…

— Но?

— Такое чувство, не знаю, неспокойное.

— И давно?

— Ур-рх! — встрепенулась Птаха.

— Да не то, чтобы, но… — Татьяна чуть нахмурилась. Задумалась. И произнесла. — А ведь… странно. Действительно. Почему я вдруг распереживалась?

— За меня волновалась?

— И это тоже, но… нет.

И соглашусь. Она выживала там, на болоте. И смерть деда вынесла. И остальное. И держалась. И когда поняла, что остаётся калекой, тоже держалась. А теперь вдруг чуть не до слёз? Из-за какой-то эфемерной ерунды?

— Оно отдельно, — Татьяна нахмурила лоб, а Птаха, перебравшись на её плечо, потёрлась клювом. — Беспокойство. Почти исчезло, но всё равно… как бы само по себе. И теперь я его вижу. А так…

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Я думала… а если… так, взгляд.

— Какой?

— Ощущение, что кто-то смотрит. Было. Сегодня. Днём. Когда мы сюда приехали. И потом, позже. Когда ваш этот… Каравайцев ушёл. И вы следом. Я с мальчиками ходила, показывала Сергею операционную. Николай объяснял. Потом спускались на ужин. И временами возникало это чувство. Исчезало. И снова. Людей много, я не очень обращала внимание. Но их и раньше было много.

— Но ощущения, что смотрят, не было?

— Нет, — Татьяна покачала головой и прикусила губу. — Знаешь, а каждый раз потом я начинала нервничать… Метелька уронил склянку, она разбилась. Я едва не накричала. А потом, в столовой в каше попался пригоревший кусок, и… стало обидно, до слёз.

— Никому не говорила?

— О том, что хочу поплакать из-за пригоревшей каши? Нет, конечно. Но… я просто выкинула из головы. А потом мысли появились эти. И крутились, крутились… мы с Николаем едва не поссорились. Я хотела тебя дождаться, а он ушёл спать. И мне советовал. Сказал, что вы под присмотром и вернетесь.

То есть, эти нервы — не сами по себе нервы.

— А Птаха?

— Она никого не замечала. Поэтому я и думала, что нервное. Что из-за… всего.

— А теперь так не думаешь?

— Теперь я не знаю.

— Сейчас ощущение есть?

— Нет, — ответила Татьяна сразу и не задумываясь.

— Во флигеле?

— Нет.

— А в больнице?

— Да.

— Часто?

— Нет. И появилось оно недавно… дня два. Да, два дня.

— Может, Шуваловы? Или Демидовы? Или ещё кто?

Татьяна опять задумалась, но покачала головой.

— Нет. Другое. Их люди в госпиталь без приглашения не суются.

— Другие медсёстры? Может, кто-то там планы строил? На твоего Николая? А тут ты. или просто не нравишься. Вот и смотрят издали, исподтишка.

— А переживания?

— Артефакт? — предположил я. — Чтобы вывести из равновесия. Какой-нибудь ментальный. Чтоб ты ссориться начала, чтобы разругались вы вусмерть. Или чтобы он понял, что ты истеричка.

— Неприятно, но возможно, — Татьяна ответила не сразу. — Хотя такой артефакт немало стоить будет. Медсестре он не по карману.

— Одоецкая?

— Во-первых, мы не так часто пересекаемся, она… живёт с девочками, неподалёку. Под присмотром. Во-вторых, зачем ей? Она хочет встретиться с Германом.

И сестрица рассчитывает, что из этой встречи что-то да получится.

— Но у нас не только медсёстры. В госпитале появились два новых целителя. И ещё помощники целителей. И их ассистенты. Николай давно хотел расшириться, но возможности не было. А после того, что случилось, и ремонт произвели, и финансирование, и прислали по государевой программе…

— Может, не он, а ты кому понравилась? Поссорят вас с Николя и утешат. Никто не приставал?

На меня посмотрели с возмущением. Впрочем, длилась эта игра в гляделки недолго. Татьяна вздохнула и сказала:

— Действительно… ты умеешь находить простые объяснения.

Как бы слишком простые. Если ментальные артефакты дороги, то никто не станет тратить их столь бездарно.

— Главное, не зацикливаться на них, — я перебрался на тахту.

— Действительно. А может, в самом деле нервы? Просто это вот беспокойство. Оно как бы появилось и вот, не уходит. И мысли в голове крутятся, крутятся. Сами собой. Мы поговорили про одно, а выплывает другое.

— И это что-то да значит.

— Что я имею привычку выдумывать проблемы?

— Нет. Что что-то происходит. Тань, не стоит игнорировать интуицию. У беспокойства есть причина.

И мне это не нравится. Как и то, что источник взгляда Птаха не засекла, потому что это говорит, что смотревший или удачно стоял, или знал, как спрятаться от тени.

— Надо будет сказать Шуваловым.

— Вот…- она взмахнула руками, явно не желая связываться с некромантами.

— Тань, тут без вариантов. Ты же видишь, что с целителями всё не просто. И, может, оно и вправду показалось, но…

Опыт говорит, что если вам что-то кажется, то вам скорее всего не кажется.

— Иногда лучше перебдеть.

Татьяна не стала спорить.

Умная у меня сестра.

Вздохнула только, вышла, но почти сразу вернулась.

— Сав, — она подала мне подушку. И правильно. Я сейчас того и гляди отключусь. — Ещё кое-что. Миша звонил.

— Что-то случилось?

— Нет. И да. То есть, ничего плохого. Помнишь, он рассказывал про знакомого из университета? У него получилось договориться о встрече.

Отлично.

— Когда?

— Завтра.

Завтра… а какие у нас планы на завтра?

— И если у тебя нет планов, то я бы хотела, чтобы ты отправился с ним, — Татьяна подала и тонкое одеяло в накрахмаленном до хруста пододеяльнике. — Мне действительно в последнее время неспокойно. И да, пожалуй, ты прав. Не стоит это игнорировать.

— Завтра… завтра — это в смысле уже сегодня? — я с тоской поглядел на окно. — Хоть не утром?

Блин, мне ещё уроки делать.

— Спать, — я лёг на тахту и закрыл глаза. — Тань… разбудишь, когда Мишка появится, ладно? И…

— И остальным тоже найду занятие, — сестрица накинула одеяло и, наклонившись, взъерошила волосы. — Надо будет тебе одежду подыскать. И расскажешь, куда вы преподавателя дели. Он вообще живой?

— Без понятия.

— Сав!

— Это не мы! Честно! Я к нему и не приближался даже. Его Михаил Иванович увёл, а что там да и как… — глаза слипались, тело требовало отдыха и плевать хотело на мою могучую волю. — Но, думаю, вернёт и тогда расскажет. Даже если не вернёт, то расскажет.

Кажется, последние слова я договаривал уже в полудрёме.

[1] Кабештов И. М. Моя жизнь и воспоминания, бывшего до шести лет дворянином, потом двадцать лет крепостным. Сумы, 1906. От автора: имел место интересный юридический казус. Отец Кабештова тайно венчался с матерью, которая была крепостной Волконских, однако записи об этом браке не было сделано. До 6 лет мальчика он жил в уверенности, что является по отцу дворянином. Однако при смене управляющего выяснилось, что поскольку мать не была выкуплена, то и она, и ребенок являются крепостными. Отец уехал решать проблему, но в итоге фактически бросил семью. История вполне заурядная.