Громов. Хозяин теней. 7

Глава 38

Глава 38

Владелец ресторана «Яр» г. Судаков, пожелавший асфальтировать улицы на свои средства у своих владений, встретил неожиданно серьезные препятствия со сторон городской управы. Последняя, сделав категорический отказ в выдаче разрешения на асфальтирование улиц, предложила г. Судакову внести необходимую по усмотрению управы сумму на эту асфальтировку управе, которая сама устроит желаемую домовладельцу мостовую. Управские исчисления стоимости асфальтовой мостовой превысили исчисления домовладельца ровно в два раза, и он решил оставить мысль об улучшении мостовой.

Новости дня

Тимоха спал. Выглядел он вполне целым, дышал ровно да и казалось, что и вправду человек уснул, что тронь его и глаза откроет.

Я тронул.

Глаза остались закрыты. Дыхание не сбилось ни на мгновенье.

— Ты это, просыпайся, давай, — выдавил я, чувствуя себя полным идиотом. Вот что ещё сказать человеку, который то ли слышит тебя, то ли нет.

То ли и вовсе вот…

Никогда не умел подбадривать.

— Развлекаетесь? — Карп Евстратович вошёл в палату без стука. Впрочем, в больничном халате, наброшенном поверх серой больничной же пижамы он ничем не отличался от прочих местных обитателей. А я видел, что людей в госпитале крепко так прибавилось. Настолько, что прямо на газонах разбили военные палатки, в которых и шёл приём.

— А вы маскируетесь или болеете?

Судя по ввалившимся глазам и сероватому цвету кожи второе.

— Да вот как-то… слегка перенапрягся, — признался Карп Евстратович, присаживаясь на кровать. И садился крайне осторожно, стараясь не делать резких движений. — Ситуация, как понимаете, несколько неординарная.

Красиво обозвал.

Надо будет запомнить.

— Если что, это не мы! — я тоже присел на стульчик близ Тимохиной кровати. — Совпало так!

— Знаете, Савелий, с одной стороны нет сомнений, что совпало… не в вашей силе было устроить наводнение, и точно не вы виновны в массовом хищении церковных артефактов.

Уже легче.

Чужое не повесят.

— Но вы странным стечением обстоятельств раз за разом оказываетесь в ситуациях, разбор которых выявляет проблемы.

— И серьёзные?

— Более чем.

— И много украли? Ну, артефактов⁈

— Пока сложно сказать конкретно. Государь воспользовался своим правом вмешаться в дела Синода и направил собственных наблюдателей в комиссию.

Жар. По прошлому миру помню, как все горячо любят проверяющих со стороны, особенно, когда проверка идёт в закрытых ведомствах.

— Церковь недовольна? — уточняю очевидное.

— Весьма. Патриарх… ходят слухи, что имела место беседа на повышенных тонах.

Даже так?

— И Государь даже соизволил усомниться в целесообразности передачи столь высокого титула по наследству, — это было сказано очень тихо и осторожно. Карп Евстратович и на дверь оглянулся.

Да, разместили нас во флигеле, тем самым несколько отрезав от прочих, но не настолько, чтобы можно было говорить свободно. Даже во флигеле хватало народу, пусть большей части пребывающего в бессознательном состоянии.

Стало быть, столкновение? Власти духовной и светской? И даже угрозы.

— А он может? — уточнил я.

Ну не разбираюсь я в этих церковно-властных делах совершенно.

— По праву первой крови и старшего рода Романовых, — подтвердил Карп Евстратович. — Привилегия сохранилась ещё с тех времён, но другое дело, что применяли её считаные разы.

— Но применяли?

Карп Евстратович кивнул.

— Значит… в случае кризиса Церковь может проводить выборы нового Государя, но в то же время и Государь может выбрать нового Патриарха?

Логично.

Какое-никакое равновесие.

— Грубо, но да.

Карп Евстратович покачнулся.

— Может, вам лечь? — мне как-то и волнительно сделалось.

— Нет. Это просто слабость. Перерасход сил и отравление тёмными эманациями, — он смахнул выступившую испарину. — Уже как-то… легче.

Ага. Поверю.

— Допрос покойников откладывается, как я понимаю? — я боролся со слабостью, причём накатывала она волнами, оставляя ощущение влажной спины, какой-то тяжести во всём теле и лютое желание прилечь, которое я давил.

— Вам покойников было мало?

— Ну, сугубо ради точности, покойников там как раз и не было. Только кости. А это скорее материал. Но я так… не обращайте внимания. До сих пор мысли в кучу собрать не получается, — признался я. — Просто… вам Михаил Иванович рассказывал? Про Каравайцева нашего? Кстати…

— Вот как раз с ним и беседовали, когда колокола зазвонили. Знаете, я полагал, что в этой жизни меня уже ничем не удивить, но… — Карп Евстратович покачал головой. — Очень надеюсь, что на этом всё и остановится… так вот, да, я понимаю, о чём вы говорите. Беседа у нас вышла обстоятельной…

То есть, Ворона они крутили по максимуму?

Хотя там бесед не на один день, так что вряд ли успели много.

— И да, для всех ваш наставник пострадал во время прорыва. Находился в госпитале, когда колокола зазвонили. И будучи человеком неравнодушным решил помогать целителям. Надышался эманаций и заболел.

Кстати, отмазка так-то очень даже толковая.

— После болезни настоящий Каравайцев получит и рекомендации, и место в хорошей школе… но через некоторое время. А вот с вашим знакомым сложнее. Тварь намертво сцепилась с его душой, но по словам Михаила Ивановича не успела полностью её уничтожить. Возможно, именно потому, что он сам отвергал это создание и ограничивал его.

— Но не настолько, чтобы не убивать? Скольких он сожрал?

— Семерых.

Чтоб…

Маньяки. Кругом одни маньяки.

— И что с ним будет?

— Пока он полезен.

Ну, в этом я не сомневался. Но потом? После? И неозвученный этот вопрос заставляет Карпа Евстратовича кривиться.

— Церковь… берет его под своё покровительство.

Чудесно. То есть ни суда, ни следствия, ни срока? Вообще ничего?

— А так можно?

— Можно. Но случается подобное крайне редко. В последний раз, около двухсот лет тому Церковь сняла с плахи некоего душегуба Гришку, сына Евсеева, прозванного Кровохлёбом. И осуждённого на смерть лютую. Действительно лютую. Ему должны были переломать все кости, а после уже выпустить кишки и удавить прилюдно, оставив тело без погребения. Перед казнью он попросил дозволения исповедоваться. И так уж выпало, что после той исповеди Гришка уверовал.

— Звучит так себе…

— На самом деле с плахи Гришку забрал тот самый священник, с которым он беседовал накануне. А после этот священник, уже ближе к смерти, стал называться Святым.

— И что с Гришкой?

— Сделался монахом. Скромным иноком, который помогал странникам и нищим. А после, освоив науку врачевания, и вовсе пустился по окрестным деревням, чтобы, сохраняя жизни, искупить свой грех.

Прям умилительно.

— Искупил?

— На третий год странствий случилось ему очутиться в селе, где произошла вспышка Чёрной немочи. А зараза эта, чтоб ты знал, такова, что до сих пор при подозрении на неё поселение полностью изолируется и выставляется оцепление с приказом стрелять всякого, кто приблизится.

У меня холодок по спине побежал.

— Тогда и вовсе жгли, если находили огневика, который может издали. Но Гришка выступил и говорил с дарниками. Просил их дать три дня. Что через три дня болезнь отступит…

— И как?

— Через три дня он привёл детей, которых собрал со всей деревни. И сказал, что волей Господа берет на себя их судьбу и муку. И что коль сумеет выдержать, то не будет более болезни ни тут, ни где бы то ни было. И на глазах его тело покрывалось нарывами да язвами, но свидетели описывают, что при том детей охватило сияние, и средь дарников не нашлось никого, кто бы рискнул причинить им вред. Что исходила от них великая благость. А Гришка велел не входить в деревню три дня, а после не тревожить его и церковь. Что, пока он там, то стоит на страже. И нет заразе пути в мир людской.

Жутенькая история. Но в местном колорите.

— Войти решились через месяц. И обнаружили, что всех-то мертвецов он похоронил, избы отпер, выпустив скотину, какая была. Сам же остался в церкви. И мёртвый он стоял на коленях пред иконами, будто молился.

— Дайте угадаю, тело по сей день осталось в церкви, и с тех пор так и стоит, молясь, а церковь сохранилась чудом…

— Не чудом, но стараниями Синода и особого ордена Чумных стражей. Нет, он именован сложно, в честь святого заступника Григория Раскаявшегося, но, как понимаешь…

— Чумные стражи звучит проще, понятней.

И страшнее.

— То есть Ворону…

Что-то слабо я его в роли святого представляю.

— Ворон не сможет жить вне освящённой земли. Тварь спит, пока есть сила Его, — Карп Евстратович склонил голову и перекрестился. И сделано это было с величайшим почтением. — Но вовне она очнётся и тогда его уже не спасти. Но не думай, что житьё будет простым.

Святая каторга?

Ну…

С другой стороны, не мне судить. На мне самом немало крови, и там, и тут, пусть тут я убиваю и не руками.

— Куда интереснее другое, — Карп Евстратович достал из кармана халата платочек, в котором обнаружились куски сахара. И мне предложили, но я покачал головой. Я-то неплохо, а вот жандарм выглядел так себе. Сахар он закинул в рот и зажмурился. — Извини. Сладкое нужно, без него сознание уходит. Восстановится, конечно, но времени займёт немало. И сил. У целителей работы сейчас хватает…

— Там во дворе…

— Осматривают всех. И помогают всем. Слух о том уже разнёсся, так что люди идут. Не из пострадавших районов, но тут уж… как есть.

Верю.

Есть сложно.

— Госпиталь пришлось временно закрыть, а на воротах пункт пропуска учредить. Да и тут порядок только потому, что охрана.

— Демидовы?

— И Шуваловы, и Орловы… да и не только они. Многие откликнулись на призыв Государя.

— Но не все?

— Скажем так. Некоторые личности изволили крайнюю неосмотрительность в высказываниях. Заявили, что эпидемии вычистят город от… выразимся мягче, недостойных элементов. Но хуже всего, что высказывания эти были сделаны в присутствии большого числа людей, после чего попали в прессу. И быстро разошлись, обрастая слухами.

— А потом появились в листовках.

— Вижу, что вы понимаете.

— А если добавить бегство гильдийных целителей…

— И это знаете?

— Да.

— Что ж, и его, и слухи, что дарников стягивают, чтобы запереть людей в домах и сжечь вместе с ними, как это делали в старые времена. Обстановка в городе весьма непростая. Кое-где начались погромы. Благо, еврейских общин тут нет.

— А евреи-то при чём?

— Евреи всегда при чём. Но сейчас кликуши требуют наказать чернокнижников.

— Шуваловых?

Сходили, блин, на беседу.

Карп Евстратович кивнул.

— Люди всегда боялись некромантов, а уж в случае, когда кладбище превращается в… нечто этакое…

Это он мягко выразился.

— … при том, что в это время на нём достоверно находятся два некроманта…

— А откуда известно, что они там были?

— Оттуда же, откуда известно, что именно они и проводили обряд. Что якобы старые рода вознамерились добиться возвращения старых же привилегий. И потому Шуваловы нашли остатки Громовых и объединились.

— То есть, тут не кликуши поработали.

Кто-то грамотно сделал вброс, воспользовавшись ситуацией.

— И они тоже постарались. Толпа у дома Шуваловых собралась ещё в первый день. Алексей Михайлович лично выходил к людям, объясняя, что некроманты не при чём.

Ну да.

Не некроманты устроили это захоронение. Не они закрыли церковь. Не они убрали артефакты. И не… но ведь всегда проще сделать виноватым кого-то другого.

Чтоб…

Если Димкину тварюгу кто-то увидит…

— Там… Дима… как бы это сказать…

И стоит ли говорить? Хотя зверя видели многие. Там, помнится, собралась немалая такая приветственная толпа.

— Собачку завёл.

— Мёртвую, да. Тоже проблема… — Карп Евстратович тяжко вздохнул. — Но тут как раз привилегии на стороне рода Шуваловых. Закон дозволяет им держать контролируемые создания.

Только толпе на закон плевать.

И Димка с его собачкой станет вызовом обществу. На Шувалова начнут давить, и выдержит ли…

— Он связан с этой зверюгой. И контролирует её, — сказал я то, что знал. — Она для него, как для нас тени. Нельзя их разделять. Получите нестабильного некроманта.

— Шувалов сказал примерно то же. И… скажем так, он настроен решительно. Вплоть до готовности вовсе покинуть город и удалиться в родовую вотчину, где его права и государь не способен оспорить. А Орловы с Демидовыми выступили в поддержку, что тоже интересно и изрядно меняет расстановку сил… да… но скорее к лучшему…

Хорошо.

Хоть что-то к лучшему.

— Государь не намерен ссориться с людьми, которые оказывают ему поддержку, но ситуация сама по себе…

Взрывоопасная.

— Общество встревожено. Слухи множатся. Страх растёт.

— Или его множат и подогревают, — пробурчал я.

— И это тоже… подпольные типографии за последние дня два издали больше прокламаций, чем за все предыдущие месяцы. Но хуже то, что к ним начали прислушиваться. Кое-где вспыхивают стачки. Полиция разогнала несколько стихийных митингов. Фабрики пришлось закрыть. Все.

Может, вернуться в кромешный мир, а? Я вот даже начинаю понимать Ворона. Политика, стачки, полиция, игры… то ли дело там. Слева степь, справа степь и впереди она же. Ну и твари. Просто. Понятно. Логично.

— … отловлены несколько проповедников и три псевдо-юродивых, кричавших о конце мира, о том, что Государь подменный и оттого все бедствия свыше.

— Даже так?

— Да, теперь новый слух, что истинный Государь в жизни не потерпел бы подле себя тёмных, хотя издревле Романовы сотрудничали со старыми родами.

Но ведь красиво звучит.

А людям в большинстве своём плевать на факты, если звучит красиво.

— Это ведь не всё, да? — уточнил я, поскольку уж больно кривая улыбка была у Карпа Евстратовича. Надо будет его взять на ту сторону, пусть оценит тишину да спокойствие.

— Как сказать… с одной стороны имело место несколько происшествий, мелких на общем фоне, но любопытных. На вокзале некий господин приличного облика вдруг обернулся тварью и бросился на пассажиров, разорвал горло жандарму, но был застрелен офицером гвардии. Кстати, в чемодане господина обнаружился почти пуд отличной взрывчатки.

О как…

— Подобное случилось и в парке, где некая молодая особа напала на своего ухажёра, между прочим, единственного сына генерал-губернатора…

— Жив?

— Он боевой офицер, пусть и не сразу, но сообразил. Так что успел. Ах да, наша общая знакомая также в окно вышла. И бросилась на городового, однако тот был из казаков, и саблю носил не ради красоты. Голову снёс сразу…

— Розалия?

— Да. И случилось это именно тогда, когда зазвонили набатные колокола.

Колокола отпугивали тварей там, на кладбище, пусть даже не сказать, чтобы сильно. Но могильник — зверюга древняя, матёрая. А вот те, что в людях, они поменьше, послабже. Могли испугаться и перехватить контроль? Ещё как.

— Это те случаи, о которых известно, — уточнил Карп Евстратович.

— Думаете, их больше?

— Не уверен. Как я понял, создавать этих химер крайне непросто. А ещё твари изрядно утрачивают в силе. Они быстрее обычного человека, но куда медленнее теней. И более уязвимы.

— Ворону девица череп проломила на моих, можно сказать, глазах.

— В парке в барышню двенадцать пуль всадили, из них три — в голову. Но пули были обыкновенными, и голова в конечном итоге не выдержала.

Любопытно.

Очень.

И я бы сказал, что обнадёживает.

— Патриарх принял решение возродить одну старую, но забытую ныне традицию…

— Бить в колокола?

— В особые колокола.

— А такая традиция и вправду существовала?

Хотя идея весьма недурна. Да, в теории на воскресенье можно из города уехать, но… но колокольный звон разлетается далеко. Да и в здешнем мире церквей куда больше, чем в моём том, прошлом. И люди, которые их не посещают, вызывают у местных вполне обоснованные подозрения.

И значит…

Да, это вариант неплохой так-то.

— Поговаривают, что можно создать и малые колокола, для присутственных мест, — произнёс Карп Евстратович, — но это потребует времени.

Совсем даже отличный.

— Более того, высочайше было принято решение, что Синод также примет участие в выставке.

— С иконами?

— С защитными артефактами.

Ну, теперь точно все в сборе.

— Прежде Патриарх отказывался, но…

— После скандала отказать не может.

— Именно.

— А выставку не отменят? — уточнил я на всякий случай, потому что как-то оно совсем уж в происходившее вокруг не вписывалось.

— Конечно, нет. Государь настроен весьма решительно.

Чтоб его… неймётся.

— Более того, вполне возможно, эта выставка положит начало большим переменам в обществе. Вернее, она подтвердит намерения Государя в отношении уже начавшихся перемен. И придаст им законность.

Что-то мне уже страшно.

— Благо, необходимость перемен теперь очевидна всем.

— Так уж и всем?

— Всем разумным людям, — поправился Карп Евстратович. — Многие из тех, кто вчера верил, будто достаточно показать силу, сегодня задумались. Бунт можно подавить, но какой ценой. И пролитая кровь, опять же… в Петербурге не одно кладбище. И не только они опасны, так-то… кровь породит тьму, а тьма поглотит всех, и согласных, и не слишком. А потому Алексею Михайловичу поручено в кратчайшие сроки подготовить проект, который сможет снизить напряжение в обществе. И покажет готовность власти к переменам, и что не всякий прогресс требует бомб и крови.

Хорошо бы. Но утопично.

Потому что всегда есть те, кому эти вот грядущие перемены придутся не по нраву. И Карп Евстратович знает о том. И, вздохнув, добавляет:

— И потому крайне важно, чтобы всё прошло… по плану.

Пройдёт.

Вопрос — по чьему.

И главное, в голове никаких здравых мыслей. Розалия мертва. Её приятель? Можно поискать, но, сдаётся, знает он не так и много. Ворон? Этот знает немногим больше, пусть и готов сотрудничать, однако и толку-то… нет, революционных ячеек поубавится, тут думать нечего. Но нам нужны не революционеры.

— К слову, Савелий, — Карп Евстратович крутанул пуговицу халата. — Ваш родич имел со мной беседу. Изъявил желание поступить на службу.

Мишка? Значит, подумал и выводы сделал.

— А вы?

— Я буду лишь рад. Вы не представляете, до чего сложно найти толкового человека, чтобы и образован, и силён, и порядочен. С последним особенно тяжко.

Ну да, кадровый вопрос, он в любом мире рулит.

— Но вы знаете, что у него, так сказать, имеются некоторые противоречия…

— С Воротынцевыми? Несомненно.

— Они попытаются его убить.

— Боюсь, они теперь будут пытаться выжить и сохранить остатки своего имущества. Государь во гневе. А высочайший гнев требуется на кого-то направить.

Воротынцевы же — весьма подходящая фигура.

— Место в Думе они уже потеряли, и это лишь начало. Поскольку в случившемся имеется их вина и эта вина будет доказана…

Будет ли?

Сомнение не осталось незамеченным.

— Будет. Великий князь Константин самолично присутствует на допросах, а проводит их менталист.

Что-то как-то неуютно стало.

— Не стоит переживать, вас по малолетству решено не трогать. Хватает и показаний Германа Шувалова, Венедикта Воротынцева и его людей.

Счастье-то какое.

— И предварительные выводы весьма однозначны. Так что род Воротынцевых ждут не самые светлые времена. Глава его, думаю, не рискнёт добавлять себе проблем покушением на жизнь государева человека. А моё ведомство получит отличного специалиста с уникальным даром.

Вот теперь Карп Евстратович выглядел почти счастливым.

Ну… пусть получится.

У Мишки.

— Числится он будет по новому ведомству, чином не обидим, да и… скажем так, в нынешних условиях человеку толковому несложно будет заработать свой собственный герб. Или создать собственный род.

И хорошо.

Дело даже не в гербе. Дело в том, чтобы Мишка нашёл себе занятие. Он ведь и вправду толковый. И умный. И порядочный. И с опытом управления немалым. И силе теперь будет прибавлять вместе с тенью. А самое главное, там он, глядишь, и не будет ощущать себя лишним. Громов, но ещё не Громов. Воротынцев, но уже не Воротынцев. Заодно уж есть разница, кто приказы отдаёт. Тот, кто старше чином, или пусть и толковый, но мальчишка.

Да, хороший вариант.

Странно, что он раньше в голову не приходил.

— Это хорошо… — я снова глянул в окно. Людей не становилось меньше. — Кстати… тут по очереди пропускают или как?

— По очереди.

— Тогда отправьте людей в эту очередь, пусть послушают, что говорят. И… поищут тех, кто очередью торгует. Или вот слухи распространяет. Самое ж милое дело.

— Савелий…

— Что?

— Вы, безусловно, весьма одарённый молодой человек, но не учите меня делать мою работу.

— Извините, — я покаялся вполне искренне. — Меня порой заносит. Просто… Философы эти.

— Будем искать.

— Даже не их надо, а того, кто за ними стоит.

— Думаете, кто-то стоит?

— Непременно.

— И с чего вдруг такой вывод?

— Так… вот вы, Карп Евстратович, человек взрослый, серьёзный, умудрённый жизненным опытом… вот скажите, верите, что двенадцать этих вот мастеров-философов уживутся мирно, занимаясь исключительно каждый своим проектом? Что не будут строить друг другу пакости? Доказывать, что их правда правдивей, а важность важнее? Или что просто они умнее и прозорливей других умников?

Карп Евстратович хмыкнул, но так, нервически слегка. И пуговицу в другую сторону крутанул.

— Даже если они идейные, то одной идеей жив не будешь. На эксперименты, лаборатории, поиск людей и их прокорм деньги нужны. Ресурсы. А ресурсы — штука такая, которой вечно мало. И кто-то тратит всё и быстро, не задумываясь, а кто-то умеет и добывать, и копить. И что, считаете, он захочет делиться? Да хоть бы на Думу вашу поглядите. Кто-то дружит за, кто-то против, но оставь их одних, без пригляда, много наработают?

— В этом, пожалуй, есть резон… но ваш знакомый не упоминал, что над Мастерами кто-то стоит.

— А он мог и не знать, — я пожал плечами. — С их точки зрения он лишь ресурс. Зачем ему рассказывать всё?

— Действительно…

— Кто-то есть. Или тот, кто организовал их. Или тот, кто перехватил управление, направил и теперь заставляет работать…

— Гранд-Мастер?

— Красиво звучит…

— И стоит он, надо полагать, высоко…

— Очень высоко. Артефакты церковные не сами собой пропадать начали. Да и… — я замолчал, вздохнул и добавил. — Речь даже не о тех, которые на кладбище не попали. Это мелочь…

Карп Евстратович не торопил. Вот золотой человек. И слушать умеет.

— А вот то «Перо», которое нас едва не уничтожило — это уже не мелочь. И…

И твари небесные, и мёртвый ангел из моего видения.

— В общем, кто бы это ни был, оно точно сидит высоко. Очень высоко. Так, что можем и надорваться, дотягиваясь…

— Это всегда, — Карп Евстратович точно не испугался, а вот пуговицу дёрнул. Та и оторвалась. — Извините, Савелий, нервы… хуже, что тянуть не за что…

— Ну… тут как посмотреть. С живыми-то да, что людями, что нелюдями, не вышло. Зато есть мёртвые. Думаю, они не откажутся поговорить.

Очень, во всяком случае, на это надеюсь.

И не только я.

Карп Евстратович кивнул. Вздохнул и произнёс:

— Моя супруга сказала, что если я вздумаю помереть, то домой могу не возвращаться.

В местных реалиях шуточка прозвучала, мягко говоря, своеобразно.

— Тогда, — я криво усмехнулся. — Попытаемся выжить…

Карп Евстратович ушёл, притворив за собой дверь, а я вот остался. Сидел. Думал. Пытался, потому что мысли снова сделались тугими и вязкими. В сон потянуло, но я из чистого упрямства просто сидел, пялился вот в окно, затянувшееся то ли пылью, то ли гарью.

Обрывки мыслей крутились в голове.

И так-то… погано было.

Просто погано.

— А теперь, — тихий голос Тимохи заставил вздрогнуть. — Будь добр, объясни, что тут вообще происходит…

Конец 7 книги