Громов. Хозяин теней. 7

Глава 30

Глава 30

В продолжение вчерашнего дня в Петербурге не умолкали пушки, возвещая жителям о наводнении. Накануне целую ночь шел дождь. Нева поднялась, подгоняемая сильным ветром. В садах и парках поломано много деревьев.

Вода на Неве поднялась в устье реки на 7 футов выше ординара..

Водой залило низкий берег Гавани и часть Большого проспекта.

«Новости дня»

Донельзя странные у некоторых представления об отдыхе.

Хотя, если подумать, то в жизни на кладбище свои преимущества. И воздух свежий, и соседи тихие. Ну, в прошлом-то мире однозначно, а вот в нынешнем, судя по мрачной физии Германа, возможны варианты.

Кладбище начиналось с ограды, серой, сложенной из крупного рыхлого по виду камня. Она не была высокой и скорее присутствовала этакой символической границей, разделяющих два мира. Правда, кое-где стена была повыше, а кое-где опускалась, точно ныряя в невидимую ямину. И тогда над краем её виднелись зеленые макушки кустов. Чуть дальше начинались и деревья.

Через каждые шагов двадцать из стены поднимались стальные штыри. Сперва я принял их за фонарные столбы, но потом понял, что на фонари они мало похожи. Вершины их украшали не пузыри плафонов, а распятия. И это тоже, надо полагать, неспроста.

Я поёжился.

Как-то здесь… неспокойно, что ли? Или просто обстановочка заставляет задуматься о вечном? Массивные ворота гляделись солидно, вот только стоило подойти ближе, и становилась заметна ржавчина на литье. Даже цепь, надёжно стягивавшая ворота, выглядела древней. От возраста и сырости посерели и каменные башенки-арки, над которыми выгибалась гигантская дуга центральной, украшенной надписью. Тимоха, задрав голову, надпись разглядывал, губами шевелил, будто пытался прочесть.

На всякий случай я взял его за руку.

— Кладбище старое, — пояснил Мишка и толкнул калитку. Та, в отличие от центральных ворот заперта не была, хотя и отворилась с протяжным скрипом, — вместе с городом и появилось. Сперва тут рабочих хоронили. И вон, детишек оспенных, холерных опять же…[1]

Оптимистичненько.

— Потом уже его и освятили, и церковь построили. Только всё одно больше для простого люда. И то в последние лет десять хоронили мало, а после того, как потоп случился, вовсе закрыли. Государь лично инспекцию учинял.

Не успокоило. Совершенно.

— А если закрыто, — оказавшись на той стороне, я огляделся. — То зачем смотритель?

Что-то мне эта история всё меньше и меньше нравится.

— Так положено, — пояснил Мишка. — По правилам. Чтобы, пока церковь не закроет полностью, пригляд был. Сав, давай я и вправду сперва сам загляну. Вы… погуляйте.

Он повёл плечами и произнёс.

— Как-то здесь…

— Неспокойно, — завершил Герман, втягивая воздух. Он вдыхал глубоко и выдыхал коротко, шумно. — Извините, мне нужно будет доложить.

— Опасно?

— Нет, — после короткого раздумья, произнёс Герман. — Пока опасности не ощущаю, но уровень эманаций повышен. И что куда хуже, он не постоянен, ощущаю вполне направленное движение. Следовательно, оформились локальные точки концентрации, которые и создают эффект энергетического перепада и делают возможным флуктуации. Возможно, из-за наводнений.

— А они как-то влияют? — я шёл неспеша.

Кладбище и вправду выглядело заброшенным. Сквозь камень дорожек пробивалась трава. Некоторые плиты накренились, а впереди поперек дороги вовсе упал крест. Тимоха, присев на корточки, потрогал тёмную древесину. Убегать он не пытался, да и вёл себя вполне спокойно.

— Смотря какие. Три года тому случилось большое, размыло берег, и кладбище сильно пострадало. Унесло и кресты, и надгробия. Часть могил была разрушена, другие — покрыты илом или нанесённой землёй, то есть фактически утеряны.[2] В результате энергетический фон, который устанавливался столетиями, был нарушен, что само по себе нехорошо. А ещё церковь закрыли на реконструкцию.

Она виднелась где-то там, впереди. Этакая чёрная громадина, окружённая молчаливой стражей из деревьев.

— Тогда и было предложено перенести кладбище, однако, это сложно, да и куда… — Герман ступал осторожно, крадучись. — Синод проводил молебны, но, как понимаю, не совсем помогло.

Что-то мне его речи оптимизма не добавляют.

— Ладно, вы тут погуляйте, — Мишка отряхнулся. — Я постараюсь быстро, хотя бы пойму, есть ли смысл говорить и о чём.

— Миш, — я чуял запах лилий, но не такой, обычный. Этот был другим. Довольно отчётливым, однако в то же время несвежим, что ли? Будто цветы или увяли, или гнить начали. — Я Тьму с тобой пошлю. Просто как-то здесь и вправду… неспокойно.

— Знаешь, — Мишка поёжился. — Вот даже возражать не стану. И если вдруг… к выходу идите.

Оба знали, что никуда мы не пойдём.

Но я кивнул.

Так, порядка ради.

Жил смотритель в небольшом домишке, некогда, надо полагать, принадлежавшем священнику. Дом этот, неказистый, хотя и крепкий с виду, стоял между кладбищем и церковью, тёмное, какое-то неприятное с виду здание которой держалось за щитом деревьев. Покосившееся, просевшее с одной стороны, оно выглядело мёртвым, и почему-то это тоже заставляло нервничать.

— Не отходите далеко, — сказал я Шуваловым, хотя они и не пытались. Но тишина, царившая вокруг, била по нервам.

Здесь даже комаров нет.

И не только комаров. Призрак, выбравшись наружу, отряхнулся, крутанулся и заворчал. Я ощутил его растерянность, словно и ему на кладбище было неуютно.

Да что тут творится?

— Плохо, — Герман встал и закрыл глаза. — Кажется, я немного недооценил ситуацию. По краю уровень был ниже, а здесь… нестабильность много выше.

Он развёл руки в стороны и сделал вдох.

— Восстанет?

Что-то сразу вспомнились ужастики из той моей прошлой жизни. А ведь в нынешних реалиях зомби — это не фантазия, это вполне себе реальность.

— Нет… не должно. Уровень энергии всё-таки недостаточен. Но выбросы мёртвой силы вполне возможны, а они также представляют опасность, — говорил это Герман спокойно, задумчиво даже. — Мёртвая сила влияет на живую материю…

Он медленно поворачивался, и я видел, как из земли поднимаются чёрные нити, которые тянутся к пальцам, как они обнимают их, бледные и растопыренные. А некромант пальцами этими шевелит, эти нити перебирая, сплетая и сворачивая.

— Я бы попросил… немного отступить. Ваша сила, Савелий, сбивает концентрацию…

— Идём, — Димка дёрнул меня. — Герман сейчас попробует поработать. Развеет избыточную энергию в отдельных точках, это в целом должно помочь. Даже локальная чистая зона способна снизить общее напряжение. Надо будет сказать отцу.

— Скажем, — согласился я. — Тимоха, не уходи.

— Аха, — отозвался тот, впрочем, уходить и не пытаясь. Он наклонился к ближайшему памятнику, выглядевшему просто глыбиной гранита. Надписи, если и имелись, стёрлись, а камень врос в землю.

Ладно, пока покойники лежали смирно, можно было отвлечься и на то, зачем мы сюда явились.

— … несказанно рад вас видеть, Михаил, — старичок выглядел полупрозрачным и до крайности благообразным — седой, аккуратный и с очками. — Признаться, известие о вашей смерти меня весьма огорчило. Всё же печально, когда люди талантливые уходят раньше срока. А такие, как я, вынуждены мучиться…

Замученным он не казался.

Напротив.

Аким Степанович определённо не утратил вкуса к жизни. Глазами Тьмы я оценил и обстановку в домике с его не новой, но солидной мебелью, кружевными скатертями, креслом-качалкой и начищенным до блеска самоваром, что притаился в углу, и самого смотрителя, и стёганый, какой-то совсем уж барский халат на его плечах.

Вельветовые штаны.

Жилет. Витая серебряная цепочка от часов, что выглядывала из кармашка. И даже край кружевного платка. Да выглядел Аким Степанович куда больше дворянином, чем сам Мишка.

И держался спокойно так.

— Вы присаживайтесь, Мишенька… сейчас вот чаю…

Почти спокойно.

Что-то мне в этом старике не нравилось.

— За чаем говорить всяко проще… соболезную по поводу вашего деда. И матушка, да… достойная была женщина.

Он бросил взгляд на часы, что висели над дверью.

Торопится?

Не похоже. Напротив, нарочито медленно возится с чашками, то доставая одни, то охая, что грязные, убирая и доставая другие. То уходит куда-то за вареньем.

— Тьма, скажи Мишке, чтобы уходил.

Чувство опасности нарастало.

— Дим, возвращаемся к твоему кузену. Тимоха, — я огляделся, обнаружив, что Тимоха успел отойти, хорошо, что недалеко. Братцу на кладбище явно нравилось. Он переходил от одной могилы к другой. Иногда останавливался, порой вставал на колени и трогал ограду, если таковая была, а то и камень. — Тим!

Так, орать не надо.

Надо…

Мишка поднялся.

— Извините, Аким Степанович, я выйду ненадолго. Где-то тут младшего своего оставил, надо глянуть…

— Да-да, — старик явно обрадовался.

Чтоб его.

— Только совсем уж не сбегайте, — он нервно хихикнул и снова посмотрел на часы.

Стало быть, ждёт.

Кого?

Или чего? Или…

— Дим, тут сейчас горячо будет. За Тимохой приглянь.

Призрак, повинуясь приказу, летел меж могил, спешил к домику смотрителя, на ступеньках которого появился Мишка. Он держался спокойно, расслабленно даже. Только вот мелкая тень забралась на макушку, вытянула головёнку и крутила ею влево-вправо.

— Миш! — я помахал рукой.

Запах лилий сделался ярче и… свежее? Значит, скоро кто-то умрёт.

И кому дед мог сдать Мишку? Философам? Или…

— Мы тут! — я крикнул громче.

А Тьма, крутанувшись, заворчала.

Остановился Призрак, пригибаясь. А Тимоха разогнулся, прикрывая глаза от солнца. Димка стоял рядом с ним, явно не очень понимая, что делать.

Я видел их.

И побледневшего Германа, что быстрым шагом направлялся к нам, а за ним по воздуху тянулись те самые чёрные нити. И воздух дрожал.

Неслышно.

Невидно.

Ощутимо.

Точно само это место, некстати потревоженное людьми, пробуждалось. И вот уже та самая чёрная паутина, клочковатая, грязная, покрывает стволы деревьев, то ли иней, то ли кокон. Она облепливает ветви, свисая с них. Она протягивается от одной к другой, почти скрывая листву.

И та теряет цвет.

Она ложится поверх гнилого дерева, а может, из него и вырастает, и старые кресты просто разваливаются. И лишь старое здание церкви остаётся вне паутины. Она дотягивается и останавливается, будто упираясь в невидимый барьер.

А я вижу людей.

Они выходят через махонькую боковую дверь, и кажутся настолько ненастоящими, что я почти пропускаю их появление.

— И вправду живой, — этот голос нарушает и окончательно разрушает тишину. — Не наврал, старый хрыч…

— Господа, — Аким Степанович выглядывает на мгновенье. — Не здесь, господа, умоляю…

То есть, это не Философы.

Это так, за Мишкой.

— Что-то ты не очень рад, Венедикт, — и Мишка узнаёт гостя.

— Ты его знаешь? — я встал рядом с Мишкой, пытаясь оценить перспективы.

Четверо.

Этот вот, Венедикт, который тут явно за главного. И с ним трое. Дарники. Один охотник, и два огневика, если я правильно цвет понял.

Сильные.

Ещё четверо расходятся по дуге.

— Родственник мой. Дальний.

— Воротынцев, что ли?

— А это кто? — Венедикта наше появление не смутило.

— Знакомый.

— Интересные у тебя знакомые, Мишенька… — и пальцами пошевелил, этак, с намёком. Вокруг заклубилась сила, намекая, что человек стоит не просто так, но серьёзный.

— Чего тебе надо? — Мишка, кажется, не терял надежды договориться.

Зря.

Эту встречу готовили тщательно. Чтоб… опять убивать придётся.

— Ты ж сам понимаешь, — Венедикт пожал плечами. — Интересы рода превыше всего.

— Детей отпусти.

— Господин! — окликнули Венедикта. — А с этими что…

Тимоха.

И оба Шуваловых.

— Сюда веди, — Венедикт количеству народа не обрадовался. — Вот не понимаю тебя, Мишенька. Тебе ж сказано было, разговор приватный, не для посторонних.

Я слышал, как старик возится за дверью. И засов запирает, и кажется, молится. Вот почему люди, сделав гадость, начинают сразу молиться? Вправду верят, что поможет?

Если поможет, то не нам.

— Я не претендую на место в роду, — Мишка держался спокойно.

— Это мы уже заметили, — кивнул Венедикт. — И будь моя воля, я бы сделал вид, что тебя нет. Но… времена ныне сложные. И даже намёк на раскол, на скандал род уничтожит.

— Тр-р-ра! — сказал Тимоха, когда охотник, прикрывавший спину Воротынцеву, выпустил тень.

Здоровая тварюка.

Похожа на помесь скорпиона и сороконожки. Спереди щупальца, сзади суставчатый хвост с серпом, а тело низкое и приземистое, укрыто сегментами брони.

Призрак взвизгнул то ли от предвкушения, то ли от возмущения, и тотчас надулся, пытаясь казаться больше. А вот Тьма благоразумно растеклась чёрной лужицей, прячась у земли.

— Охотник, — сказал тот, Воротынцевский, на Тимоху указывая. Решил, что Призрак — его? Логично. С виду-то Тимоха повзрослее, посолидней.

А что у него с головой не в порядке, так на нём этого не написано.

— Громов? — этот вопрос прозвучал от огневика, который поднял руки, и сила сделалась бледней. — Тимофей?

Венедикт обернулся и смерил слишком говорливого охранника взглядом. Крайне недовольным взглядом.

— Громовы ж все того… — отозвался тот растерянно.

— Боюсь, эта информация несколько устарела, — Шувалов подвёл Тимофея к нам и встал между Михаилом и Воротынцевым. — Позвольте представиться, Герман Шувалов.

— Твою же ж… — не удержался огневик. — Они же ж…

Пауза затягивалась.

Я даже представлял, о чём думает этот вот человек.

О том, что Мишка сейчас здесь, в его руках. Отпусти? Так исчезнет. И где снова объявится, когда — не известно.

Вдруг да в имперскую канцелярию сразу пойдёт, с жалобой.

И Шуваловы свидетелями.

И то, что они здесь, с его точки зрения не случайность, скорее подтверждение, что Мишка врёт. Что он не просто так прятался, а союзников искал. И вот нашёл. И теперь Шуваловы поддержат его притязания.

И Громовы, которые умерли, но не умерли.

Громовы — старые враги Воротынцевых. А Мишка с ними. И о чём это может свидетельствовать, как не о сговоре? Он не знает, сколько нас, а у страха глаза велики. И вот уже мы представляемся настоящей коалицией, готовой влезть в и без того сложные дела Воротынцевых, пошатнуть с трудом достигнутое равновесие, если и вовсе род не подмять.

Выгодно же.

Шуваловым нужны охотники и выход на ту сторону, а у Воротынцевых всё это есть. И фабрики, которые лишними не будут, и поставки налаженные. Логично же.

Громовы просто воспользуются случаем, чтобы счёты свести. Или вовсе вот род подмять, поглотить остатки.

Складывается.

Одно к одному. И более того, эта вот ловушка вдруг начинает казаться поставленной вовсе не на Мишку. Эта мысль, пожалуй, была последней, пришедшей в голову Венедикту.

— Зря вы сюда пришли, — сказал он Герману.

Венедикт поднял руку, и сила заклубилась.

— Стойте! — крик Германа ударил по ушам. — Нельзя! Здесь нельзя использовать силу…

[1] По одной версии название Смоленского кладбища произошло от названия церкви Смоленской иконы Божией матери. Изначально церковь и кладбище были очень бедными, чтобы поправить имущественное положение, в 1772 году церковь получила исключительное право отпевать детей, умерших от оспы. Именно в это время появилось и ещё одно название церкви и кладбища — оспенные. Позже это место связывали также и с эпидемией холеры 1831 года — тогда на погосте был выделен особый участок под захоронение умерших от этой болезни.

[2] 7 ноября 1824 года Смоленское кладбище оказалось в эпицентре разрушительного наводнения. Водная стихия унесла за собой ограды, вырвала кресты с могил и унесла их на противоположный берег. Там, в течение всей зимы, кресты использовались в казенных учреждениях в качестве топлива. Множество старых захоронений были погребены под слоем наносной земли, и определить их точное местонахождение стало почти невозможно.