Громов. Хозяин теней. 7

Глава 20

Глава 20

Всё реже и реже моется и сменяется бельё, всё реже и реже моются избы внутри. И в результате народ наш во многих местах живёт нечистоплотнее дикарей. Застарелая грязь, насекомые, короста — всё это совместно с гнилым воздухом деревенских лачужек ведет население к малокровию и чахотке. Особенно страдают несчастные дети. Они вымирают почти такими же массами, как и рождаются.

Новое время [1]

— То есть, у нас получилось? — Демидов-старший держит чашку обеими руками, но те всё равно подрагивают, и дрожь передаётся чаю. Он хочет пить, но, кажется, боится двинуться и расплескать.

— Что-то определённо получилось, — вот Николя — опытный, и чашку, которую поднесла Серафима Ивановна, на стол сразу поставил. Сам наклонился и отхлебнул. Может, оно и не про манеры, зато вполне действенно. — Но что именно, это я скажу позже. Надеюсь.

— Темноту мы не всю вытянули, — мне тоже чаю налили, пусть и место отвели в самом углу стола, рядом с Яром. Но этому я скорее рад. Я бы вовсе свалил, куда подальше, но неможно.

Вопросы у людей.

И люди не из тех, кто будет ждать. Пойдут искать. Ворона смутят. Он аккурат из парка в больничку вернулся. Кстати, что интересно. По ощущениям, мы над постелью пару часов проторчали. А если часам верить — пятьдесят минут или около того.

Время относительно, что тут скажешь.

— Но осталось немного. Или справится, или потом Птаха выберет. Главное, что у него сила двигаться начала, — чай сладкий до одури.

Серафима Ивановна определённо умела ощущать момент. Потому что все этот сироп хлебают и только щурятся.

— Да, — Демидов, перестав маяться, тоже чашку поставил и хлебанул из неё. Шумно так. — Отклик я почуял.

— И я, — подтвердил его братец.

Вот и замечательно. Во-первых, пациент после процедуры жив остался, что само по себе достижение. Во-вторых, глядишь, и вправду выздоровеет.

— А дальше что? — задал Демидов вопрос.

— Дальше? Для начала буду наблюдать. Если конфликт двух сил будет разрешён, то, полагаю, я смогу использовать собственную, что очень хорошо… — Николя произнёс это задумчиво. — Несомненно, лечение понадобится и долгое. Кромешная сила долго отравляла тело и убрать последствия вот просто так не выйдет. Но теперь его собственный дар получил возможность реагировать…

Договорить он не успел.

Мелко затрясся стол. И что-то бахнуло, хрустнуло.

— Юрка, — Демидовы вскочили.

Вот интересно, эта синхронность у них врождённое или приобретённое? Главное, что к палате бросились оба. Ну и Яр за ними.

Мы с Николя тоже пошли. Не знаю, как ему, мне было тупо интересно.

Юрий Демидов, которого мы оставили бледным и немощным, сидел на кровати, в края её вцепившись, а вокруг него закручивались спирали сизо-красной, гранитного оттенка, силы.

— Юр, — отец Яра встал на пороге. — Юр, ты как?

— Я? — взгляд у парня был растерянным. — Дядь… тут оно… я… не знаю… как. И я пить хочу.

— Пить — это хорошо, — Демидов вытащил из внутреннего кармана флягу. — Чаёк будешь?

— Да. наверное. А что тут… источник опять вот… чудит.

— Ничего, источник — это пускай себе чудит. С источником мы как-нибудь да справимся. Правда?

Юрка кивнул, кажется, просто потому, что со старшими не спорят.

— Помнишь, как я тебя учил, — голос у Демидова мягкий, а Яр тянет меня за руку. И за вторую — Николя.

— Николай Степанович, вам лучше отойти. Отец сейчас силу его попробует ограничить, но это такое вот… надо погодить.

И Николя, кинув взгляд на пациента, вышел. И я вышел. И Тьму забрал на всякий случай. Сила у Юрки Демидова явно нестабильна, а нам говорили, что в этом случае может на любую мелочь среагировать.

Тьма же — не мелочь.

— Я, может, погуляю пойду? Раз тут пока заняты все? — предложил я. — Ребят проверю, погляжу, что там да как. И Татьяну сменю заодно. Если чего, то через неё позовёте.

— И ты иди, — сказал дядька, который вышел с нами, Яру. Сам же встал, перегораживая дверь в палату, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. — Мы тут сами справимся, а тебе нечего бездельничать.

Было бы обидно, если б другим тоном. А так, мягко, с насмешкой.

— Савелий, забери Тимофея, — у Николя было собственное видение процесса. — Нестабильность силы может вызвать обрушение…

— Обижаете, — Демидов положил руку на стену. — Сейчас кое-что изменим, и выдержит. Даже взрыв, если что, выдержит.

Пол опять качнуло, что-то зазвенело, задрожало. И из соседней палаты выглянули Серафима Ивановна, на голове которой устроилась Буча.

— Серафимушка, ты тоже прогуляйся, — попросил Демидов. — Тут Юра вон расшалился… но это хорошо, это славно. Сила идёт, а это хорошо. Но стёкла похрустят, да и так пошатать чутка может. Мы, Николай Степанович, возместим. Не сомневайтесь.

Голос его звучал мягко, чуть виновато.

— Пожалуй, и вправду стоит прогуляться, — Серафима Ивановна и не подумала спорить. — Молодые люди, надеюсь, вы соблаговолите проводить меня…

Куда мы денемся-то? Главное, что Тьма перехватила Бучу, которая явно не желала уходить. В палату её тянуло, прям-таки неудержимо. Но Тьма поймала её за шкирку, тряхнула и уркнула что-то, строгое, суровое даже. Буча закрутилась, пытаясь вырваться…

— Идём, — сказал я, когда пол снова вздрогнул. — И вправду, воздухом свежим подышать надо бы…

Про свежий воздух я однозначно поспешил. Пахло в госпитале не свежим воздухом, а какой-то химией, едкой, перебивающей прочие запахи напрочь.

Вечерело.

Надо же, день пролетел, а я и не заметил, когда да как, с этими вот хождениями туда-сюда. Сумерки заглядывали в тёмные окна. Одна за другой загорались лампы, манили комаров да мошек. Отчётливо потянуло табачным дымом, стало быть, кто-то из пациентов не удержался.

Николя на них нету.

Я видел их всех.

Вот Серафима Ивановна, сказавшая, что ей нужно немного пройтись, останавливается в тени кустов, обнимая себя. И просто стоит. Дышит. Только с лица её сползает маска железной женщины. Здесь, наедине с собой, она может позволить боль. И даже слёзы, которые ползут по щекам.

Вот Татьяна в отдельной комнатке учит Метельку с Серегой щипать корпию. А пухлая сестра милосердия, судя по наряду, что выглядывает из-под форменной одежды, из монахинь, наблюдает за этим с улыбкой.

Вот Елизар водит ладонями над головой женщины, которая застыла, даже дышать боится, чтоб не спугнуть чудо. А за Елизаром наблюдает незнакомый врач. Похоже, что врач. Руки за спину заложил, смотрит с прищуром, но кивает одобрительно.

А Ворон по коридору ходит.

Взад и вперёд.

Вперёд и обратно. Нервный. Руки за спину заложил, подбородок прижал к груди и губы шевелятся, вот только ни слова не слышно. Сам с собой разговаривает?

Остановился.

Сделал вдох.

И развернулся, резко так. Двинулся прочь, но у одной палаты замер. Прямо видно, насколько тянет его туда, он то поворачивает голову, то отворачивает, наклоняется, уже готовый сделать шаг. И снова выгибается, не способный-таки его сделать. Кстати, почему? И что у нас в этой палате?

Призрак заглядывает.

Обычная.

Просторная. Кровати в три ряда. И заняты лишь несколько. В самом дальнем углу, повернувшись к стене, лежит грузная женщина. Юбки её пышные стекают до самого пола, занавешивая кровать, будто кулисой. Одну руку женщина сунула под подушку, другой, закованной в лубок, она придерживает одеяло и платок.

У окна сидит старушка. Мне видна прямая узкая спина да коса, куцая, что мышиный хвост, и полностью белая. Старушка молится. И судя по дрожащему мареву света, что окружает фигуру её, искренне. Святые с икон, что прикреплены над окном, и те смотрят на неё благожелательно.

А вот женщина в другом углу, в кровати, почти скрытой шкафом, не молится. И не спит. Она дышит сипло и тяжко, и порой заходится в кашле. И тогда Призрак улавливает запах крови.

Острый.

Манящий. И мне приходится одёргивать его, запрещая приближаться. Этот ли запах манит Ворона? Или сияние, что исходит от старухи?

Или вовсе эта третья.

Ворон стиснул зубы и заставил себя сделать шаг от палаты. Из стиснутых зубов донесся то ли стон, то ли шипение. Так, что-то идёт не по плану. Хотя чего это я. В жизни обычно так и идёт, не по плану.

— Егор Мстиславович! — я окликнул его издалека и помахал рукой. — А вы тут? А я вот потерялся.

— Но теперь нашёлся? — произнёс он, правда, как-то раздражённо.

— Ага. И вот, Яра нашёл! Он тут приехал…

— С отцом. Он по делам рода, — пояснил Яр. — И отправил помогать.

— Тогда вам, Савелий, наверное надо…

Ворон осёкся и сглотнул.

Взгляд его затуманился, да и фигура вдруг поплыла, всего на долю мгновенья, но показалось, что вот сейчас он расползётся на две.

Нет.

— Та! — Тимохин голос был громким. — Ар-х!

Братец, до того державшийся тихо, незаметно даже, что при его габаритах было непросто, навис над плечом.

— Ур! — ответила Буча, пусть слышал её только я.

Или не только?

Смотрел Ворон не на Тимоху.

Тень?

Он её видел.

— Егор Мстиславович! — я окликнул его, отвлекая. — Знакомьтесь, это мой… родич. Тимофей. Правда, он слегка не в себе, но не подумайте, он нормальный. Контуженный просто.

Звучало по-дурацки. И если бы Татьяна слышала, точно отвесила бы затрещину.

Но она не слышала.

К счастью.

А Тимоха простит.

— Охотник? — Ворон сделал шаг назад. И я почувствовал его настороженность, а ещё интерес. Или это иначе назвать надо? Тому, что сидело в нём, Тимоха был не просто интересен. Оно тянулось, требовало подобраться ближе, оно заставляло Ворона сделать шаг уже вперёд.

И руку протянуть.

Правда, Тимоха не стал её пожимать, а Буча вовсе фыркнула и отступила, перебравшись на макушку братца. Там и устроилась, щурясь и пофыркивая.

— Ага. Был когда-то. Но теперь уже нет.

— Печально. И что с ним случилось?

— Заболел. Так-то я не особо подробностей знаю. Я дома уже потом появился, когда он болел. А Татьяна рассказывала, что будто бы заказ он взял. Какой-то. Полынью там закрыть или тварь прибить. Мало ли у Охотника работы?

Главное, слушают этот бред внимательно.

— Вот, а потом его нашли, стало быть. И не в себе. Так-то отошёл, только слабым сделался. И потом ещё… ну вроде как приступы крутили.

Ворон кивнул.

А может, он что-то да знает? Если речь об экспериментах с той стороной, то… то начинать их должны были задолго до того, как Ворону подсадили тварь.

— Ну а потом вообще… случилось там…

— Что?

— Напали, — я глянул прямо в глаза, и тварь, подобравшаяся вплотную, поспешно отступила, заставив человека моргнуть. — Там вообще такое было, что чудом выжили.

Как понимаю, хранить тайну своей принадлежности к Громовым и дальше смысла вообще нет. А вот сыграть на этом можно.

Ворон знает?

Или он из другой банды? В смысле, из другой группы страждущих за народ?

— Тимоху светом приложило. Артефакт один там полыхнул и такой, что до костей прям пропекло. Вот. Таким и очухался. Головой дитё дитём, но приступов больше нет.

И улыбаюсь.

Главное, ведь не только Ворон слушает. Яр, думаю, тоже ни слова не пропустил. Передаст старшим? Скорее всего. А и пускай. Эта уже тайна не то, что второй — десятой свежести.

— Ну и вот, так и живём.

— Печально, — выдавил из себя Ворон. — Охотники часто получают ранения, но обычно и не выживают. Впервые вижу, чтобы утратили разум, но…

Осёкся.

Задумался.

И выдал:

— Сохранили силы. И контроль над ними.

Это он про Бучу? Ну да, с точки зрения нынешнего мира, тень давно должна была сожрать Тимоху. А она вот сидит, топорщит то ли ещё перья, то ли уже чешую, и, выгнув шею, роется в Тимохиных волосах. Только взгляда с Ворона не спускает.

— Это да. С силами у Тимохи всё в порядке.

— Знаете, Савелий… а вы ведь тут прежде лежали, если я не ошибаюсь?

— Ну, так-то да. Тогда Танька с Николаем Степановичем и обзнакомилась, — подтверждаю я с чистым сердцем. Кто там сказал, что говорить правду легко и приятно? — Ну, это когда после фабрики, а потом до нападения…

— А на фабрике что вы делали? С вашим-то даром логичнее было бы найти себе место получше.

— Проходчиком сделаться, что ли? — хмыкнул я и тоже руки за спину заложил. — Было уже. Нас Еремей когда-то на ту сторону и вывел. Давно, ещё когда я в детском доме был. Но это вряд ли интересно.

Ворона аж перекосило.

Интересно.

Очень даже.

— Что вы… весьма и весьма… у вас очень интересная жизнь. И хотелось бы побеседовать о ней подробнее. Я вот истории собираю.

— За историями — это вам к Метельке. Он от души порассказывает. Ему бабка столько историй наплела, по любому поводу найдётся, чего сказать.

— Это да, это верно, — смешок у Ворона вышел нервический. — Но я скорее о простых историях из жизни обычных людей.

— Так куда уж проще-то?

И щека вон дёрнулась. Я прям чувствую, как натянулась струна внутри него, однако держится, зараза этакая.

— Думаю, с вашим приятелем, Савелий, я тоже побеседую.

И главное, так вот, с обещанием.

— Но позже… сейчас, к сожалению, я буду вынужден откланяться.

А вот это новость.

С какого перепугу?

— А мы? — и растерянность в голосе получилась донельзя искренней.

— Думаю, что не совру, сказав, что за вами здесь присмотрят, — Ворон окончательно совладал с собой. И улыбка получилась мягкой, виноватой. — Хотя, конечно, если желаете, можно вернуться в гимназию. Но если решите остаться, то я буду рад.

А нервный тик на левом глазу у него начался от слишком высокой концентрации радости в организме, не иначе.

— Ага, — говорю я и носом шмыгаю. — Мы тогда туточки побудем. Татьяне вон сподмогнём, ежель надобно…

— Конечно. Только, Савелий, дружеский совет. Не переигрывайте.

Чего?

— Речь. Всё-таки вы слишком хорошо образованы, чтобы так говорить, — и поклонился, ногой шаркнув. — Надеюсь, завтра мы побеседуем более… конкретно.

И снова мерещится за его словами некое обещание.

Такое вот…

Зараза!

[1] «Новое время», 7(20) января 1914 г.