Громов. Хозяин теней. 7

Глава 12

Глава 12

Пятая категория — доктринеры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголющих кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные головоломныя заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих. [1]

Прокламация

Пятница.

Хороший день хотя бы потому, что впереди суббота. И Ворон ожил. Я видел, как накануне он допоздна метался по комнате, то подходил к двери, будто пытаясь решиться, распахнуть и сбежать. Ну или выйти, что глупо, потому что не так тут и высоко. Он даже руку вот как-то протянул, но убрал. Спрятал руки за спину, попятившись к двери. Потом рванул к окну, распахнул его и, высунувшись, лёг на подоконник. И дышал, сипло, натужно, будто мало ему было воздуха.

А к завтраку вышел бодр и свеж.

И с виду доволен жизнью.

Я, конечно, догадывался, что причиной тому — две капли, которые он дрожащей рукой вытряхнул на серебряную ложечку, и серебряной же булавкой смешал. А потом слизал и застыл так, с ложкой во рту, закрытыми глазами.

Посидел.

Разделся. Обтёр полотенчиком пот, который проступил по коже и так прилично выступил. Однозначно, зелье было не без побочки. Но помогло.

Ворон вон теперь улыбается, раскланивается. И Эразму Иннокентьевичу руку пожал, как будто и не было разговора накануне. Тот вот слегка нахмурился, явно не очень понимая, как перемену этакую расценивать. Но отказываться не стал.

А там и вовсе не до политесов стало.

Уроки никто не отменял. Пока.

— … и потому все, кто планирует принимать участие в выставке могут временно, с согласия классного руководителя, сиречь меня, — Ворон чуть наклонился, будто здесь были варианты. — Получить разрешение на учебу по индивидуальному плану.

Это я что сейчас пропустил?

— Безусловно, вы обязаны будете самостоятельно разобрать темы, хотя по просьбе Евгения Васильевича расписание было пересмотрено с тем, чтобы временно уменьшить нагрузку…

Это я едва важное не пропустил!

— … однако следует помнить, что наставник в праве потребовать ответа по любой пропущенной вами теме или же выдать индивидуальное задание.

То есть, нам можно не ходить? На учёбу?

— Егор Мстиславович! — Потоцкий вытянул руку. — А если раньше не собирался, а теперь собрался? Чего надо?

— Вы, как понимаю, про участие в выставке? У вас имеется идея?

— Ага.

— И какая же?

— Ну, — Потоцкий поднялся и огляделся. — Какая-нибудь…

— Что ж, похвально. В таком случае для начала вам необходимо оформить вашу какую-нибудь идею таким образом, чтобы я и Георгий Константинович могли составить о ней мнение. Не обязательно расписывать подробно, достаточно краткого вольного изложения. Тезисно. Но так, чтобы тезисы хотя бы приблизительно отражали вашу мысль.

— А… ага. А… ну… как бы… вот чего подумал… только не смейтесь, — Потоцкий нервно огляделся и вид у него был взъерошенный.

— Никто и не собирается.

Я точно не собирался. Я раздумывал, как бы воспользоваться лестным предложением.

— Я даже не уверен, что так оно вот надо, но… просто… так вот подумалось… такое…

Всё же Ворон терпелив. И Потоцкого не торопит. А тот всё мнётся.

— Чтоб бабские школы открыть… вот… нет, я знаю, что они есть! Знаю… но я не те, которые есть. Я про другие…

Кто-то всё-таки хихикнул.

— Не вижу ничего смешного, — сухо произнёс Ворон.

— Потоцкий будет баб учить!

— Не думаю, что он обладает для этого достаточной квалификацией, однако она и не требуется. Требуется умение увидеть проблему и предложить путь её решения. У вас есть конкретная идея, верно?

— Д-да…

Потоцкий густо покраснел.

— Понимаете… у нас так-то… в общем, имение… и люди… раньше наши были, а потом вольную… ну, как право отменили. Крепостное. Ну, мы-то сами служим. Вот… и… как бы… — он выдохнул. — В общем, мой дед — он предводитель губернского дворянства. Не тут, само собой, а… не важно.

Потоцкий махнул рукой.

— И он вот он занимается, что школами, что медициной. С медициной матушка ему и помогает. Он и добился, чтоб больницу построили, и врачей нанимали. Но с ними сложно. Получается, что мало их совсем. Раньше, правда, и вовсе не было так-то. Из целителей кто поедет свищи вскрывать?

Речь его изменилась, сделавшись уверенней.

— Нанимать дорого приходилось. У земства нет таких денег. Да и многие против-то были, чтоб те, которые есть, попусту тратить. А теперь лекари-то есть, присылают по государевому указу. Нет, так-то им платят, само собой. Тут строго. И жильё дают, и развоз земство держит.[2]

— Но их всё равно мало.

— Да… так вот, матушка говорит, что тяжелей всего, когда на роды зовут. Они и долгие, и тяжкие. А бабы порой и не хотят врача, мол, не мужское это дело. Иные сбегают и вовсе прячутся. По старому обычаю зовут повитух. А там всякие попадаются[3]. Есть те, которые грамотные, но…

— Такие предпочитают работать в городах.

— Точно. А те, что у нас… матушка очень ругается, что порой мрак и дикость. Что порой от них больше вреда. И что школы нужны. Но не городские, а так, чтоб можно было на месте учить, коротко…[4]

— Курсы, — вырвалось у меня.

— Чего? — Потоцкий повернулся и нахмурился.

— Прошу простить, что перебил, — я решил проявить вежливость. Пусть отношения у нас с Потоцким не самые лучшие, но идея толковая. Полезная. — Как я понял, вы предлагаете открыть короткие курсы. Прямо на месте. Скажем, чтобы приезжал приглашённый доктор из серьёзных, на месяц там или два, по приглашению от земства. Читал лекции о том, что правильно, что нет… практика, думаю, у них там у всех имеется. И чтобы принимал экзамен. И сертификат давал. Бумагу.

— Ну… вроде… не знаю. Наверное… матушка говорит, что надо как-то искоренять и среди баб. Что… ну… дичь там такая, что мрак просто. И мёдом мажут иные места…

Класс ответил слаженным гоготом, отчего Потоцкий густо покраснел.

— И соль на раны сыпют, и младенчиков над огнём носют, а то и в воду ледяную окунают, чтоб покрепче были. А про докторов говорят, что они из младенчиков кровь крадут, чтоб продать. Другие — что подменить могут, здорового забрать, а больного подсунуть. Или вовсе сказать, что помер. А младенчика продать барыне. А сами хлеб пихают, особенно, когда молока нет. Пожуют и в рот. И повитухи, и бабы. Порой в жир ещё макнут, чтоб вкусней. И что так тоже нельзя. А они давятся, и зараза всякая от того приключается[5]. Маются потом животами. Ну и так-то.

— Тут надо разделять по-хорошему, — сказал я. — Одно дело — для повитух школа, но при ней можно и для матерей. Чтоб объясняли, чего можно, а чего нельзя. Только… тут тогда надо плакаты рисовать. Ну там всякие. С рекламой, только не духов, а того, чем младенцев кормить можно и нельзя.

— Ага…

— Ясно, — Ворон прервал дискуссию. — Тема действительно сложная. И идея неплохая, думаю, вас стоит подумать и попытаться изложить сказанное. А там уже и решим, в какую сторону двигаться.

И руками хлопнул, давая понять, что дискуссия окончена.

— Пока же, коль уж мы разобрались с делами текущими, предлагаю вернуться к теме прошлого урока. Кто готов выйти к доске?

Сразу стало тихо и мертво.

Потоцкий перехватил меня у выхода из класса.

— Погоди, — он и за рукав взял, но тотчас поднял руки. — Я так… спасибо сказать.

— Пожалуйста.

— Думаешь, бред?

— Думаю, что ничего не потеряешь, если попробуешь.

— Ну да… отец так же говорит… мол, если пробовать, то кто-нибудь да заметит. А будешь молчать да бояться, то никто и не заметит. Только боюсь, что толком не успею.

— Выставка ж не последняя. А если уж начали конкурс, то и дальше повторят, — я отошёл в сторону, поглядев, как бодрым шагом удаляется Ворон. — Так что считай, этот год — пробный. Понять, что да как, какие требования, как спрашивать станут, что предъявлять надо… ну и вообще. Не побьют же тебя в конце концов.

— Пожалуй.

— Если же крамола какая, поверь, за пределы школы не выпустят. Так что риска по сути никакого.

— Да…

Метелька встал у другой стены, чуть в стороночке, не подслушивая, но давая понять, что без меня не уйдёт. И Серега с Елизаром задержались.

— Я это… по другому. В общем… тут о тебе спрашивали.

— У тебя?

— Нет. У Ефросиньи Путятичны.

А вот это уже интересно.

— Я не подслушивал. Случайно вышло. Ко мне маменька приехала, — Потоцкий порозовел и глянул исподлобья.

— Повезло. Пошли в класс, по дороге расскажешь.

— С чего повезло?

— Что есть кому приезжать. Моя вон давно уже… и Метелькина тоже. Так что завидую.

— Ну… да. Она в кондитерскую и повела. А нам же нельзя. Вот… она и говорит, чтоб я форму снял.

— А ты?

— Снял, конечно. Кто ж откажется в «Безе» сходить.

Видел я эту кондитерскую. Модное местечко.

— Она домашнюю одежду дала. И повела. Тишком. Это её подруги заведение. Вот. И провели нас чёрной лестницей. И там есть такие местечки, что со стороны не особо и видать. Перегородки, а по ним растения всякие. Не закрыто, как кабинет, но если вдруг кто посидеть хочет, внимания не привлекая, то самое оно.

Места для парочек?

В ресторацию здесь девиц не принято водить. А вот в кондитерскую — можно, это вполне себе прилично.

— Мы и сидели. Говорили. Она как раз и жаловалась, что хотела нормальных акушерок найти, но кому надо из Петербурга в нашу-то глухомань ехать. И всякое-такое… а потом её подруга позвала. Она и ушла. Я же дальше сидел. Шоколад пил. Там шоколад отличный.

Верю.

Надо будет с Татьяной сходить. Ну, когда разрешат гимназистам посещать столь ужасные аморальные места, как кондитерская.

— А там рядом, слышу, пришли. Сперва думал, что так просто. Кто-то. Ну, мало ли. Да?

— Да, — подтвердил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не поторопить Потоцкого.

— Вот… а он такой, мол, сколько лет прошло, Евдокиюшка, а ты только хорошеешь. И как-то так сказал. Ну, нехорошо совсем.

— А она?

— А ничего. Я ж не знал, кто она. Так… мало ли Евдокий?

Действительно.

— А он вроде как и дальше. Не скучаешь по старым друзьям? О тебе вон вспоминали. А ты взяла и забыла. Вроде как это… с глаз долой, из сердца вон. И что нехорошо это. Не как же он сказал… а! Не по-товарищески. А она тогда и сказала, что втягивать её в ту историю тоже было не по-товарищески. Что ей одно говорили, а сделали другое. Мне тогда ещё голос ну таким, знакомым показался…

Шёл Потоцкий, как и говорил, неспешно, будто издеваясь. Этак и перерыв закончится, а я ничего не узнаю.

— А он смеётся. И отвечает, что на войне — как на войне. И что иных колеблющихся не грех и подтолкнуть.

Ага. В спину. И хорошо, если рукой, а не клинком.

— Она тогда так сухо, мол, что ему надобно на самом деле, потому что дальше эти глупости она выслушивать не намерена и вовсе полицию кликнет. А он тогда ответил, что если она вздумает дурить, то ей же будет хуже. Что мало ли, чего он полиции может рассказать. Но потом засмеялся, а там и кашлять стал. Громко так. Как чахоточный. У них кашель особый такой. А она велела сидеть смирно. И наверное, сделала чего-то, раз он замолчал. Даже просипел, что, мол, спасибо. Вот. А она ему, что болезнь запущенная и надо было раньше показаться целителю. Ну а он ей, что там, где он был, целителей нет. А если и есть, то не для таких, как он. Ну и так спасибо, что живой. Остальные давно уже в земле. Вот… а потом сказал, чтоб не тряслась, что ничего-то ему от неё не надо, разве что малую малость.

Крошечную услугу в память о славном совместном прошлом. Верю.

— А она спросила, какую? А он сказал, что информацию и только. Про дарников. А она ответила, что ничего знать не знает и узнавать не станет, и детей в эти дела втягивать. И звякнуло, как кружка о блюдце. Зашелестело. Я сразу подумал, что похоже, как будто кто встаёт, уходит. А он тогда заговорил быстро так, небось, испугался, что взаправду уйдёт. Ну и типа, что ему не нужны прямо все, а только один. И даже не информация, а так… что когда она в детском доме директорствовала, то там нашла бастарда Громовых.

Вот и имя прозвучало. Это было неизбежно, однако неприятно.

— И что про него писала Громовым же. А потом и вовсе к ним отправила.

— Громовы погибли.

— Ага. Она точно так же сказала, — Потоцкий остановился у двери перед классом. До начала урока словесности оставалось всего ничего. Но словесник частенько опаздывал, да и коридор неплохо просматривался, так что вполне можно и договорить. — Только он сказал, что эта сказка для дураков. И что она вроде как прекрасно знает, о ком речь. И что не так много в гимназии охотников, а уж таких, которые одарены сверх меры, тем паче.

— А она?

— А она ничего не сказала. Он тогда добавил, что пусть она подумает. Что в любом случае до тебя доберутся, но с ними у тебя хотя бы шанс будет.

На каторге оказаться?

— Всё?

— Ну… так-то да. Матушка пришла. И они замолчали.

Понятно, такие разговоры в присутствии посторонних не ведутся.

— Матушка меня забрала, но там был выход рядом, другой. Чёрный, — уточнил Потоцкий, чтоб я уж точно всё понял. — Поэтому они меня, если и видели, то со спины и то навряд ли. А с кухни мы к матушкиной машине пошли. И тут я их увидел, типа этого и Евдокию Путятичну. Тогда и понял, что это она говорила. Вот…

— Спасибо, — сказал я вполне искренне. — Только ты больше никому не рассказывай, ладно. Как он выглядел?

— Ну… такой, — Потоцкий нерешительно повёл плечами и нос сморщил. — Такой… ну… не понятно, как его в приличное место пустили. Хотя, может, решили, что Евдокии Путятичны родич какой. Вот! Точно! На бедного родича и похож. Сам бледный, аж серый прямо. И нос торчит. Костюм поношенный и по старой моде, но тоже чистый. Только всё одно странный тип. Не связывайся с ними.

Сказано это было серьёзно.

— Не буду.

— Ты и вправду… ну, из Громовых?

— А оно тебе надо?

— Ну да, — хмыкнул Потоцкий. — Мой дед говорит, что от иных знаний только голова трещать будет, а больше никакой пользы.

— Правильно говорит.

— Ты… в общем, не важно, кто, но главное, что скоро купцы по твою душу явятся.

— Какие?

Что-то я подзавис. Вот только купцов мне для полного комплекта действующих лиц и не хватает.

— Обыкновенные. Если уже слух пошёл, что кто-то тут из крепко одарённых и свободный, то ждать недолго, — Потоцкий замолчал, соображая, как выразиться, чтоб до меня дошло. — Договорщики. Ну те, которые будут предлагать службу и что устроят в хороший род.

— А… — я аж выдохнул. — Вербовщики.

— Точно! Вот… так-то они кого постарше обычно смотрят, с детьми тяжко, тут и опекун согласие дать должен, а его потом и оспорить можно, что, мол, договор подписан малолетним, который не понимал последствий своего поступка, а потому и свободен от ответственности.

А теперь речь его стала чистой.

— У меня брат законник, — пояснил Потоцкий. — Он говорил, что случались прецеденты. Вот… но у тебя дар редкий. И сила немалая. Так что рискнут. И хорошо, если прямо договариваться станут, а то ж могут… по-всякому.

И это стоило отдельной благодарности.

— Спасибо…

Где-то далеко лязгнула дверь.

— Не за что. Я… — Потоцкий помялся. — Я не буду лезть к тебе.

— Если вдруг помощь нужна, — я протянул руку, — обращайся.

[1] Катехизис революционера, Нечаев.

[2] На земства в своё время были возложены функции местного самоуправления, в числе прочих — организация обучения и медицинской помощи. Каждый уезд делился на участки, к которым прикреплялись врачи, приглашённые земством. Оно же и оплачивало работу. При этом амбулаторный приём, как и лечение, должны были быть бесплатными. Однако в реальности найти земского врача было непросто, участки огромные, на одного доктора приходилось 10–15 тыс. человек. И наперекор стереотипам болели тогда чаще: хроническое недоедание, дефицит витаминов, тяжелые условия труда и т.д. Поэтому попасть к врачу было очень и очень непросто.

[3] В 1904 году доктор медицинских наук Дмитрий Оскарович Отт заявлял: «98% населения в России остается без всякой акушерской помощи».

[4] Первые акушерские школы были открыты в России в 18 в. в Москве и Петербурге., позже появились повивальные институты, повивальные школы и даже школы сельских повивальных бабок. Проблема была в том, что зачастую последних учили грамоте и закону Божьему, а в последнюю очередь — анатомии. Позже были приняты определенные нормативы, но и они соблюдались не везде.

[5] Хлебные соски и вправду были серьёзной проблемой. Часто матери не имели возможности кормить детей, поскольку вынуждены были работать. Младенцам давали кусок хлеба, сунутый в платок или холстину. Часто пережёвывали, чтоб легче было. Ребенок сосал. В итоге и давился, и заражался инфекциями, что передавались от взрослых. Так, из 11786 детей, умерших в 1907 году в Петрограде, 36% умерло от желудочно-кишечных расстройств, 21% — от «врожденной слабости», 18% — от катарального воспаления легких и дыхательных путей, на долю инфекционных болезней приходилось 11%. В свое время при СССР была развёрнута настоящая компания по борьбе с хлебными сосками.