Громов. Хозяин теней. 7

Глава 23

Глава 23

Чтобы приготовить масло из рябчиков надобно взять 3 рябчика, очистить, изжарить в ¼ фунта масла, остудить, снять с костей мясо, изрубить, истолочь, положить мушкатнаго ореху (кто любит, ⅛ натертаго пармезана), 3–4 ложки нашинкованных трюфелей, ⅞ фунта сливочнаго масла, все это протереть сквозь сито, мешать, пока не погустеет, переложить в масляничку; если это масло приготовлено надолго, то, сложив в каменную чашку, залить его говяжьим жиром.

Рецепты русской кухни [1]

— Скажите, дознаватель Михаил, разве вам никогда не хотелось, чтобы вот так? Чтобы всё произошло? То самое пришествие, чтобы ангелы господни карающие да с мечами. Чтобы отделить овец от козлищ и прочее, и прочее…

— Не святотатствуйте.

— Да ладно, эту книгу писали тоже люди. Верно? Ангелы же… они, те, кто готов перекроить мир, считают, что их нет. Ни ангелов, ни демонов. Есть лишь создания иных миров, да, порой обладающие подобием разума. Наделённые силой, природу которой объяснить мы пока не способны, но лишь пока.

— Они — это кто?

— Философы.

Полагаю, речь идёт о тех самых, к которым папенька относился.

— Знаете, у этой твари есть одно крайне полезное свойство. Выедая душу, она сожрала и мои клятвы, иначе я бы уже сдох, — Ворон запрокинул голову. — Так что, считайте, вам повезло. Вам ведь они интересны?

— В мире много интересного, — насмешливо откликнулся Михаил Иванович.

— А детишки где, к слову? У Громовского отродья тень имеется.

А вот за отродье немного обидно.

— Я всё не мог понять, почему мне рядом с ним неспокойно. Такое вот странноватое чувство угрозы, совершенно иррациональной, но вместе с тем явной. А сейчас я понял. Тварь. У меня. У него. Моя чуяла, но я не хотел её слушать. Тяжело ужиться с тварью.

— Как вы вообще её получили? И зачем?

— Зачем… вот и я пытаюсь понять, зачем. Затем, что устал воевать? Затем, что увидел новые возможности? Шанс? Это же идеальный вариант. Новый мир, новые земли. Новая история, которую напишут люди, чистые душой.

Это он про себя что ли?

Интересно, а Одоецкая про его чистую душу что сказала бы? Или вот те, другие девчонки? Или мертвецы? Хотя… Ворон ещё не знает, каково это, встретить своих мертвецов.

Я поёжился.

Нет, не сочувствую. И не злорадствую. Но знаю, что для таких, как он, как и для таких, как я, там своя реальность. С полным эффектом погружения во всё то дерьмо, которое ты при жизни вытворил. Ад? Чистилище? Просто вот… выбраковка?

Кто сказал, что тянуть лямку вечности должны все души?

А самое смешное, что я Ворона понимаю. Я и сам недалеко ушёл. И крови пролил, что там, что тут. Не обманываюсь. Здешние мертвецы найдут, чего мне сказать, когда придёт моё время. А вот найду ли я, что им ответить — вопрос.

— Всё началось с Яся. Он был старше. Умнее. Сильней. Ярче… и куда ближе к сердцу принимал ту несправедливость, что творилась вокруг. Сперва он пытался бороться законно. Писал докладные. Письма. Петиции. Даже письмо в газету сочинил после того случая с пареньком… надо же, я имя забыл. И фамилию. Помню, мы клялись, что никогда не забудем. А я вот… — Ворон развёл руками. — Бывает… я многое стал забывать. Всё закончилось тем, что сперва преподаватели попытались донести до него простую мысль — не надо вмешиваться. Они, конечно, изъяснялись иначе. Более обтекаемо. Говорили об исторических традициях. О негласных правилах и неписанных законах. О сложности устройства жизни, в которой далеко всё не столь однозначно…

— Его это не устроило?

— Нет. Он сочинил новое письмо. Едкое. Ироничное. Такое, в котором позволил себе быть не просто откровенным, но насмешливо-откровенным. И передал его в газету из числа свободных, скажем так. Обычно она печатала сплетни, но Ясю не повезло. Его сочинение сочли достаточно интересным, чтобы взять в работу. Его несколько подправили, сделав ещё более колким. Приправили выдумкой и намёками на грани пристойности. И выпустили. Надо ли говорить, какой разразился скандал. Я потом нашёл того, кто переписывал эту статью… думал убить.

— Не убили?

— Нет. Грязный уродливый человечишко, который живёт в обнимку с бутылкой, вовсе не бывая трезв. Он всем жаловался на судьбу, на несправедливость, на жестокость мироздания. И с таким наслаждением сочинял сплетни, что грех было этим не воспользоваться. Мы с ним даже неплохо сотрудничали некоторое время. Я подкидывал ему информацию из якобы надёжных источников, он её додумывал. А закончилось судом. Газетёнку прикрыли, а его отправили на каторгу. Это лучше, чем смерть. Смерть ещё надо заслужить.

Вдох и выдох.

И от Ворона тянет кровью, но не лилиями. Значит, поживёт ещё.

— Они быстро узнали, кто сочинил статью. Кто этот «безымянный студент». Ясь ведь не скрывал особо. Более того, он имел глупость похвастать перед тем, кого полагал другом, что весьма скоро выйдет статья, разоблачающая всех… вот и вышла. И когда разразилась буря, никто не стал слушать, что все эти намёки на непристойные отношения между студентами, на взяточничество и тайные сообщества, куда заманивают простаков, чтобы принести в жертву, что это не его сочинение. Яся просто выгнали.

— А вас?

— Меня… поначалу меня никто не трогал. А вот Ясь… с квартиры нас попросили. Хозяйке кто-то сообщил, что Ясь неблагонадёжен, что скоро о нём придёт спрашивать полиция. Она и не стала разбираться. Найти другое жилье? Не получалось, чтобы и недорого, и более-менее пристойное. Купец, у которого мы подрабатывали, велел больше не приходить. Мол, ему неприятности ни к чему. И без нас хватает одарённых студентов. А в довершении Яся избили. Мы переехали. Сняли не квартиру даже и не комнату, а одну кровать на двоих. На этой кровати и белья не было. Соломенный матрац, и солома превратилась в пыль. Купец тот не заплатил. Деньги таяли. Ясь боялся, что нам вовсе придётся уезжать. Но куда? К дяде с позором? Он бы и не принял. Наверное. Тогда казалось, что выхода нет. Никакого нет. Друзей? Знакомых? Хоть кого-то, кто померил бы? От нас отвернулись все. И хоть ты в петлю…

Не знаю про Яся, но у Ворона характер не тот, чтобы в петлю.

— А в какой-то момент всё и притихло. Ясю предложили подработку, не у купца, у местечковых важных людей, но платить обещались даже больше. А уж кто там платит, то какая нам разница? В том месте, где мы оказались, не принято было совать нос в чужие дела. И это мы понимали. Деньги дали передышку. И надежду, что как-то оно и образуется. Но однажды Ясь просто исчез, а потом его выкинули из машины у нашей ночлежки. Избитого да так, что едва дышал. Его схватили прямо на улице. Рядом с городовым. Машина остановилась, Яся запихнули внутрь и увезли. А городовой просто отвернулся.

Печальная история, что сказать.

— С него практически сняли шкуру. Вывезли на пустырь, привязали к столбу и пороли. Хлыстом. Мол, если его так заботит судьба лапотников, то, стало быть, и беседовать с ним надо, как с лапотником. А до них наука доходит только так, через порку. Ясь едва не умер. Началась лихорадка. Долгая, мучительная. Целители? Стоили денег. Никто не хотел возиться бесплатно. Те, к кому удавалось пробиться, советовали промывать раны и ставить свечки, чтоб Господь смилостивился. Единственная, кто хоть что-то делал, бывшая шлюха, которая оказалась слишком стара, чтобы зарабатывать обычным своим ремеслом. Зато вспомнила, чему её когда-то бабка учила, сельская ведьма. Травки там, припарки… и то не даром. Я ей платил тем, что помогал заряжать амулеты.

Того парня, наивного, оказавшегося в заднице, мне немного жаль.

Но не Ворона.

Ворон — не он. Как и я — не Савелий Громов из нынешнего мира, но уже и не тот, прошлый. Кто? Сам, пожалуй, не знаю. Не до того мне, чтоб самокопаниями заниматься.

— В университете ко мне относились… сложно. Я был тише. Спокойней. Правильней Яся. Я держался наособицу, ни с кем не ссорился, ничего не требовал. Учился. Хотя всё одно в покое не оставляли. Но это так. Насмешки. Мелкие тычки. Гадости, такие, которые чужими руками. Было терпимо. Я надеялся, что Ясь очнётся и мы отомстим. Потому и не уходил. Ждал.

— А он не захотел?

— Он знал, кто его избил. Да они и не скрывались. Как же, славные древние рода. Кто станет с ними связываться? Из-за кого? Скандального студентика? Бывшего? Нашлись бы свидетели, которые бы показали, что все эти люди не виновны, что они не могли напасть, ибо находились в других местах. Что виновато новое окружение, ворьё да каторжане бывшие, с которыми Ясь поссорился. Или ещё кто. Ясь мне это и объяснил. Кратко. Доходчиво. А ещё то, что бороться нужно иначе. У него как раз появились новые друзья.

— Философы?

— Нет, — Ворон покачал головой. — Не уверен, что они тогда были. А если и были, то вряд ли мы их интересовали. Нет, нашлись просто те, кто думал, как Ясь. Где? Не знаю. Я ведь тогда занимался другим. Учился. Зарабатывал. Дело-то осталось, как и нужда в деньгах. Главное, что появились. Это Ясь познакомил меня с теми, кто желал справедливости.

Ночь дохнула прохладой, напоминая, что осень куда ближе, чем кажется.

— Не скажу, что сразу проникся. Скорее уж они показались мне странными. Бледные. С лихорадочным блеском в глазах. И эти их речи… о том, что мир прогнил. Что нужно его менять. Что… в общем, говорить они любили. А ещё они приносили с собой листовки и даже целые газеты.

— Читали?

— Само собой. Всё одно ведь больше читать было нечего. Кроме учебников, да и те… я уже понимал, что остаться в университете не выйдет. Что они не успокаиваются. Наоборот. Я сам стал целью. И если поначалу трогали меня редко, то после ухода Яся жить стало сложнее. От меня ведь тоже многие отвернулись, те, кого я полагал, если не друзьями, то приятелями. А одиночка — это…

Цель.

Удобная.

— Цель, — повторил Ворон. — Раз от раза их выходки становились всё более жестокими. Как-то меня запрели в кладовке, где я просидел всю ночь. В другой раз запихнули за шиворот живую крысу. Это… неприятно.

— А наставники снова отворачивались?

— Да. Точнее, игнорировали. Делали вид, что меня и не существует. Знаете, сперва меня перестали вызывать. Потому как когда я шёл к доске, в спину плевали. Да и свист опять же. Шум… кому это надо?

Никому.

— Потом просто не видели. Так что всё было вопросом времени. А друзья Яся помимо газет приносили книги. На разных языках. Меня слушали. И со мной разговаривали. Не только про мир, но и вообще, в целом. Помогали порой с домашней работой, объясняли некоторые вещи, которые надо было бы спрашивать у преподавателей, но те ведь меня не видели. И когда меня попросили об услуге, я не отказал. Даже денег не взял. Хватило книг и человеческого отношения.

Нет ничего дороже человеческого отношения. Только понимать это начинаешь далеко не сразу.

— А в университете мне предложили пойти под крыло рода. Точнее, предложили — это весьма… мягко сказано. На самом деле поставили ультиматум. Или я перехожу к Усольцевым, при том на условиях отнюдь не вассальных, но с клятвой абсолютного подчинения, или жизнь моя становится невыносима.

Надо будет потом найти этих Усольцевых. Нет, я понимаю, что воспользоваться случаем — дело святое. Я и сам не упущу возможности пополнить родовые активы. Но берега терять зачем?

Никогда этого не понимал.

Ну дожали бы они паренька, допустим. Ну подгребли бы под себя рабом. А толку? Да, был бы одарённый, только такой, что хрен без приказа не почешет.

И дар туда же… развивал бы?

Работал бы сам на благо этих Усольцевых? Или затаился бы, притворяясь покорным слугой, а сам ощупывая клятву на предмет того, где и как границы её подвинуть можно? И тогда… нет, держать рядом человека, который в любой момент способен ударить в спину — та ещё затея.

И главное, можно же иначе.

По-человечески.

Поддержать. Помочь. Подать руку помощи. По сути вновь же воспользоваться ситуацией, но куда как более эффективно.

— Я обратился к единственному человеку, о котором думал, что ему не безразлично. Наш наставник словесности. А он посоветовал не упрямиться. Не отметать предложение Усольцевых, но поставить свои условия. Выбрать ошейник поудобнее.

— Но вы решили иначе, — голос Михаила Ивановича звучал тихо, спокойно.

— Я ушёл. Учиться? Для чего? Для того, чтобы писать доклады за хозяина? Отвечать вместо него? Сдавать экзамены или подсказывать? Развивать дар, который кто-то будет использовать на благо себе, считая, что так оно и должно быть… нет. Я не хотел. Тогда уже не хотел. И не видел пути.

Но нашлись те, кто подсказал.

Ну да, так оно и бывает.

— Ясь к этому времени поправился. И мы уехали. В Новгород. Сперва. Потом был Владимир. Екатеринбург… несколько лет прожили в Королевстве Польском. Там и доучились.

— Инквизиция помогла?

— Орден иезуитов. Они открыли курсы для молодых одарённых. И нет, я никогда не работал на инквизицию. Сотрудничал — да. Перевозил листовки. Помогал людям, которым требовалось устроиться здесь… имена, если интересно, назову, но это было давно. Так давно, что кажется, будто и не со мной. Ясь держал меня в стороне от действительно серьёзных дел. Сам же… он был среди тех, кто создал «Боевую группу». Он и ещё другие… товарищи. Тогда мы уже пришли к мысли, что одних листовок с прокламациями недостаточно. Начали проводить акции.

— Экспроприации.

— Акции требуют многого, в том числе денег. Так что логично. Тем паче, что брали мы отнюдь не у бедных и не последнее, — Ворон потёр лицо. — Чешется… знаете, а она жива. Тварь внутри. Я её чувствую. Я чувствовал её с первого дня. Не только я, но остальные воспринимали как-то… спокойнее, что ли? А мне она представлялась этаким червяком. Я яблоко, а она — червь. И ворочается, грызёт… тот налёт был отлично спланирован. У Яся имелся талант. А ещё ненависть. К родовитым. К тем, кто полагал себя выше прочих по праву рождения…

При таком анамнезе логично.

— Он собирался нанести удар по Меньшикову. Та ещё семейка. Жадные до одури. Горделивые. Жестокие. И уверенные в своей безнаказанности. Наследник имел обыкновение заглядывать в бордели, причём не из числа тех, которые для аристократии. Нет, он шёл в какое-нибудь заведение из незаконных. Выкупал на ночь, благо, денег хватало. И всю ночь куражился над девицами. Как-то запряг в сани и велел тащить, сам сидел на козлах с хлыстом… да, тогда зима была, а девкам он велел раздеться донага. Другим разом велел танцевать по битому стеклу. Целителей, конечно, оплачивал. И до смерти не доводил, но калечил многих…

Скотина. Что тут скажешь.

— Друг донёс, куда тот собирается. И было решено в борделе и брать. Только…

— Ждали?

— Да. Тот самый друг работал на Охранку. И Меньшиков встретил наших. С полицией. И с оружием, которое пустил в ход, не задумываясь.

Ну, тут его понять можно. Может, он и скотина, но ведь и товарищи революционеры не грамоту вручать шли.

— В той перестрелке полегли многие. Ясь был ранен. Его вытянули. Вылечили. Допрашивали. А потом судили и повесили.

Тоже вполне закономерный поворот.

— Я занял его место. И я лично пристрелил этого урода. Тогда все почему-то решили, что с Боевой группой покончено.

Это они зря.

— Он так удивился тогда… не важно. Ей вы не нравитесь. Твари.

— Взаимно.

— У других получалось как-то… сживаться с ними. Понимаете? А я не смог. Так до конца и не смог.

Ворон потёр грудь.

— Дело Яся я продолжил. Там много чего… если вам интересно, то изложу позже. Акции, экспроприации… прочие дела. Это всё политика. К делам духовным она отношения не имеет.

Михаил Иванович кивнул, соглашаясь, что именно так.

Не имеет.

— Проблема в другом. Чем дальше, тем яснее я осознавал, насколько всё это лишено смысла. Покушения. Налёты. Прокламации. Листовки. Хождения в народ…[2] я и сам как-то попытался. Только оказалось, что народу плевать. На идеи. На свободу. Что им куда интересней, какая будет весна и где кому траву косить. Что они, погрязшие в нищете, не знают и не хотят иной жизни. И не восстанут. Даже если мы убьём царя, не восстанут. На фабриках то же самое. Нет, кто-то готов подхватить, поддержать, но их мало…

Ворон закашлялся и согнулся, сплёвывая слюну. В воздухе завоняло кровью и запах был резким, свежим.

— Этот дерьмовый мир был рад оставаться дерьмовым!

Разочарование, однако.

— Я всё чаще задумывался, что мы делаем. Ради чего идём под пули, умираем, жертвуем собой и другими… и есть ли смысл вообще.

Экзистенциальный кризис?

— Поэтому, когда появились те, кто озвучил мои сомнения, кто дал надежду, что всё это было не зря, я обрадовался.

— И кто это был?

— Если рассчитываете на имена, то не назову. Не из упрямства, но просто не знаю. Они называют себя Философами. Философия — любовь к мудрости. Красиво ведь? — и сам себе ответил. — Красиво. Идея обязана быть красивой, иначе люди её не примут. Сколь бы правильна она ни была, ни примут. Принимают не разумом, а душой. Душа же требует красоты. А у них вот всё и логично, и красиво. У власти должны стоять не те, кто силен или родовит, но те, кто обладает достаточным знанием. Умные люди управляют глупыми. Образованные — теми, кто не желает учиться. И вот она, общественная гармония. Свобода? Свобода — это миф. Как и общественное равенство. Для революционера это звучало довольно… революционно.

Его смешок был нервным. А сам Ворон болезненно скривился и положил руку на грудь. Так, надеюсь, он тут не решил помереть? Вот чисто назло нам?

Полезная же птица.

— Тянет, — пожаловался он.

— Может, к целителю?

— И кого из нас он будет исцелять? Нет… к тому же я не уверен, что дойдём. Как и не уверен, что стану говорить дальше. Что она не запретит. Или клятвы… вдруг да вернутся. Так что пользуйтесь моментом, дознаватель Михаил.

Вот-вот и я о том же. Жаль, что запись сделать нельзя. Так что слушаем. Просто слушаем. И запоминаем.

— Года с три тому я получил письмо. Конверт принёс мальчишка. На квартиру, которую я только-только снял. Я никому, даже своим соратникам, не говорил адреса… а он принёс и протянул. Мол, барышня велела передать. В конверте приглашение на поэтический вечер. В приличный дом.

— Пошли?

— Не собирался. Но как-то… из головы не шло. Где я, и где поэзия? Салон… смешно. Но всё-таки рискнул. Револьвер вот взял. Думал, если что, если это полиция, то хотя бы умру в бою. А там и вправду салон. Музыка. Стихи читают. Дамы обсуждают какие-то театральные постановки. Альбомы опять же суют, чтобы написал пару слов. Как в другом мире очутился. Но потом подошла Роза. Я по её взгляду понял, что она здесь совсем не случайно, что она той же породы. Дальше — проще. Вторая встреча. Третья. Осторожные разговоры, когда ничего не говорится прямо, но меж строк слышишь обещание. Чего-то иного, принципиально нового. И вот когда она сочла, что я подхожу, предложила встречу с другом. Он назвал себя Гераклитом.

[1] Рецепты блюд русской кухни от Елены Молоховец, 1901 г.

[2] Движение студентов-революционеров с целью сближения с народом, достигшее максимума в 1874 г., практически выглядело так — молодые люди под видом торговых посредников, мастеров, передвигались от села к селу, выступая на сходках, беседуя с крестьянами, стараясь зародить недоверие к властям, призывали не платить налоги, не повиноваться администрации, объясняли несправедливость распределения земли после реформы. Среди грамотных крестьян распространялись прокламации. Зачастую нападки на религию и самодержавие, вкупе с притворством — крестьяне очень чётко осознавали, что «мастера» не настоящие — вызывали враждебность. Всё закончилось громким процессом, когда аресту подверглось более 4 тысяч человек. Из них к дознанию было привлечено 770 пропагандистов, и 193 человека в 1877 году предстали перед судом. Из них 99 отправились на каторгу.