Громов. Хозяин теней. 7

Глава 36

Глава 36

Среди населения Васильсурского уезда, Нижегородской губернии, по словам «Волгаря», циркулируют упорные слухи, что с будущего года продажа табаку будет производится казной. У всех курящих будет приложена ко лбу особая зеленая печать, без которой табак отпускаться не будет.

Московские ведомости.

Полынью мы увидели издали.

На сей раз не было ни подъема в горы, ни ступеней, ни пещер. То же поле и узкий разлом, который почти сливался с воздухом. Его и разглядеть-то получилось не сразу. Сперва появилось ощущение некой неправильности, размытия части горизонта, а после уже глаз зацепился за лёгкую сизую пелену.

— Всё. Почти. Пришли.

Я выдохнул.

Хотя бы не дыра. Узковат, конечно, но если так-то…

— Куда выведет — без понятия, — честно сказал я Воротынцевым. — По-хорошему выглянуть бы, но… штука такая, вполне может захлопнуться.

А корежить пространство я, в отличие от Тимохи, не умею. И второй разлом искать — не вариант.

— Тогда мы вперёд, — Воротынцев быстро принял решение. — На той стороне нам будет проще.

Мысль мне не особо нравится, даже несмотря на клятву, которую Воротынцев дал. Но иных вариантов я особо не видел.

— Тогда вы вперёд. Герман, Дима, вы за ними. Тимоху возьмёте.

Воротынцевским я ещё не настолько доверял.

— Миша, ты как?

— Да… странно. Я так даже в молодости не напивался.

А то у него уже старость.

— Но ничего, держусь… я с тобой.

Именно. Если разлом вдруг схлопнется, мы до другого дотянем. И Герман всё понял правильно, не стал спорить. Воротынцев со своими людьми, кажется, просто хотел убраться куда и подальше. Нормальное человеческое желание, если так-то.

Первым Воротынцев отправил молчаливого огневика. За ним — второго и после уже сам сунулся. Ну, надеюсь, что с территории кладбища мы вышли.

— Дим, ты зверя своего держи только, ладно? А то там и тут — оно по-разному.

Надеюсь, мысль свою получилось донести. Во всяком случае Димка кивнул и, положив руку на костяную шею, шагнул в разлом. А следом ушёл Герман, чудом удерживающий Тимоху — мы с Мишкой подтянули его вплотную к разлому.

Плёнка задрожала и края стали расходиться, вот только мне в этом почудился намёк, что надо бы поторапливаться.

— Ну… — сказал я, взяв Мишку за руку. — Пойдём, что ли, посмотрим, как оно там…

Вышли мы в тупичке.

В грязном таком тупичке, где пахло мочой, дерьмом и едким фабричным дымом. И до чего ж хороши были ароматы… я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Живой.

Всё ещё живой.

Совсем рядом что-то громыхало, но истошный вопль на мгновенье перекрыл звуки. А следом его подхватил её один и…

— Стоять! — а вот теперь голос Воротынцева звучал куда более уверенно.

— Ну что, — я дёрнул Мишку за руку. — Пошли, посмотрим, где мы оказались.

На рабочих окраинах, это понятно. Но хотелось бы чуть больше конкретики.

Тупик выводил на довольно людную улицу.

— Со смены идут, — меланхолично заметил Мишка, почёсывая тень за ухом. Ухи у неё появились, огромные такие, едва ли не больше головы. И пушистый хвост, который свешивался до Мишкиных колен. — Или на смену…

Люди.

Надо же, редкий случай, когда я рад видеть людей. Прям настолько, что даже захотелось догнать кого-нибудь и заключить в объятья, рассказать, какая это замечательная штука — жизнь.

Я потряс головой, выкидывая дурную мысль. Эта штука, чем бы ни была, и вправду конкретно так по мозгам шибала. А говорили тебе, Иванушка, что не фиг пить воду из козлиного копытца. Народные сказки, чай, врать не будут

Я хихикнул. И задал рот руками, потому что смеха внутри оказалось много.

Даже чересчур

И если вдруг не выплесну, то меня разорвет. Хрусть и все.

— Ты, — голос Воротынцева показался оглушающе громким. Сам он стоял, перегораживая проход, и держал за грудки какого-то мужичка, который замер и, кажется, дышать боялся. — Как зовут? А, не важно. Городового зови!

Я заставил себя выдохнуть.

И вдохнуть.

И снова, контролируя хотя бы дыхание, а не этот идиотский гогот, который все равно норовил пробраться. А когда повело, то упёрся рукой в стену. И второй, отметив, что стена, пусть и грязная, мокрая, но надёжная. Я вот покачиваясь, а она стоит.

— Сав, ты как? — Димку я узнал, но лицо его расплывалось. И фигура расплывалась тоже. И всё вокруг фигуры.

— Странно. Кажется, скоро отключусь. Следи за Воротынцевыми.

— Они клятву давали, — Димка взял меня за руку. — Попробуй перенаправить излишек энергии ко мне. Только медленно.

Я бы кивнул, если бы мог. Сила закатывала волной и отступала, оставляя странное ощущение немоты в теле. И снова закатывала.

— Клятва — это хорошо, — тяжело говорить, когда язык заплетается. — Но их тут много. Разных. Тимоха?

— Тут. И Михаил

Вижу. Рядом сел, на стену опёрся, глаза прикрыл, но вроде в сознании. Правда, если вдруг, то не боец.

Надеюсь, что обойдется без вдруг.

Сила сама потянулась к Димке. Тоже интересные ощущения И не сказать, что приятные. Как вот часть тебя растворяется в ком-то. Но дышать полегче. И веселость это поутихла.

Почти.

— Много не смогу. Извини, — Димка тоже на стену опёрся. — Хотя теперь, наверное, будет проще с контролем.

Тварюка тоже никуда не делась. Сидит вот напротив Мишки, голову на бок склонила, пасть раззявила и смотрит. Язык тоже имеется, свешивается желтоватым костяным полотнищем. Уши над башкой поднимаются. И в целом действительно на собаку похоже. Только своеобразную.

Димка проследил за моим взглядом и вздохнул.

— Герман сказал сюда идти и не высовываться, пока он не позовёт. Мы выглянули, а там люди.

Ага. И собачка Шуваловская их, надо полагать, весьма впечатлила. Вот Герман и велел тут ждать. Вход в тупик они контролируют…

Разумно.

— В гимназии не обрадуются, — произнёс он тоскливо.

— Смотря кто. Орлов вот в восторге будет.

— Это да. А папа вряд ли. Как ему сказать?

— Ну, — я сумел оторвать руку от стены. — Тут такое вот. Если он в курсе, что отправились с нами на кладбище…

Димка побледнел. И зверюга тотчас заворчала, предупреждая, что не надо нервировать хозяина.

— Спокойно, — сказал я обоим. — Вы живы. Здоровы и целы. Так что, думаю, собачка проблемой не станет. Главное, начни издалека…

— Это как?

Ну… Там… Папа, я хорошо себя вел и даже выжил, можно, я заведу себе питомца? Пообещай там, хорошо учиться, что ли?

— Я и так хорошо учусь.

— Вот видишь. Начало положено.

И я закрыл глаза, поддаваясь накатившей слабости. В сон потянуло сразу и резко. И я боролся с этим желанием просто закрыть глаза и отключиться. Но всё-таки проваливался.

И выныривал.

Отряхивался, выдыхал и снова отключался.

И потому то, что происходило дальше, запоминалось урывками.

Раз.

И какие-то люди. Полиция? Воротынцев что-то рассказывает или доказывает усатому жандарму. И тот кивает, слушает, но руку с кобуры не спешит убрать.

И снова полиция.

Людей больше.

Улицу перекрывают. Машины какие-то. Много машин. Много людей. Воспринимаются отстранённо, этаким фактом. А вот появление Шувалова-старшего выдёргивает меня из полудрёмы. Давящая тёмная волна его силы катится, заставляя людей замолчать, застыть, а то и вовсе бежать. Не важно, куда, лишь бы с пути разъяренного некроманта.

И Димка сам выходит навстречу.

Плечи распрямляет, вид пытается принять соответствующий высокому званию, да только Шувалов, завидев сына, срывается на бег, сгребает его в охапку.

— Пап… а я тут собаку… сделал. Ты ж не против?

На этом месте я всё-таки начинаю съезжать по стене, причём почему-то спиной и этой спиной ощущая каждую грёбаную неровность. А вот момент падения проходит мимо.

Просто отключка.

— Миша, это чудо, что вы вообще живы, — голос Татьяны пробивается сквозь вату, которой забита моя голова. Такое странное ощущение.

В прошлый раз, когда я хватанул лишку, было иначе.

Лежу.

Где?

Тут и гадать нечего. В госпитале. Пот стану богатым, что-нибудь ему пожертвую, потому как прям родной уже. Но пока я не богатый, госпиталь тоже и панцирная сетка кровати слегка прогибается.

— Извини.

— Да тебе не за что извиняться. Просто только-только как-то оно выравниваться начало. Дом. Гимназия. Госпиталь. И я знала, что всё не окончено, но…

— Воротынцевым нужен был я.

— От этого не легче.

— Они собирались избавиться по-тихому. Никто не знал, что кладбище… такое вот.

Это точно.

Но вот больше я на кладбища ни ногой.

— Они и сами не рады были.

— Меньше всего меня волнует их радость, — сухо сказала сестрица. — А вот что будет дальше — волнует. Они ведь не успокоятся, пока ты жив.

Здравая мысль.

— Думаю, у них сейчас и без меня проблем хватит. Синод начал расследование. А поскольку кладбище потеряло стабильность в том числе из-за них, Воротынцевы остерегутся добавлять проблем.

Возможно.

А возможно, сработают иначе. Тише. Изящней. Чтоб… чтоб их всех. Даже поболеть нормально не выходит.

— Это их не остановит, — Татьяна мыслила на редкость здраво. — Вот если бы тебя принял другой род…

— Нет.

— А если не род? — просипел я, потому что мысль, которая посетила пустую голову, была здравой и очевидной донельзя. Даже настолько, что я удивился, как это раньше о таком варианте не подумал.

Идеально же.

— Савелий! — Татьяна обрадовалась.

Искренне.

И Мишка.

И это приятно, когда за тебя радуются. И когда тащат, щупают, засовывают подушку, воду вот дают и, убедившись, что помирать не собираешься, вдобавок потчуют родственным душевным подзатыльником.

— Ай! — сказал я обиженно. — Это нечестно!

— Зато эффективно, — проворчала Татьяна. — Знаешь, как я перепугалась?

— Нет. Я и сам, честно говоря… впечатлился донельзя. В следующий раз, Миш, назначай встречу в каком-нибудь приличном кафе.

— Чтоб вы приличное кафе разворотили? — Татьяна заставила меня выпить какую-то травяную гадость.

— Между прочим, Воротынцевы первые начали! А Шуваловы ответили. Мы же просто вот… вообще только рядом стояли!

Чистая, к слову, правда.

— Обалдуй, — Татьяна произнесла это с нежностью. — Как ты?

— Да… кажется, нормально. Вялый такой, как варёный, но и только.

Я прислушался к себе. Болеть ничего не болит, даже спать не хочется.

— А долго я тут?

— Третий день.

— А Тимоха?

— Пока без изменений, — Татьяна покачала головой. — Николай говорит, что он в принципе стабилен, что угрозы жизни нет, просто произошла перегрузка энергетических каналов, и теперь сама система не стабильна, но… в общем, надо ждать.

Самое тяжёлое лекарство, если так-то.

— Миш, а ты как?

— Неплохо, только вот, — Мишка вытащил откуда-то из-за спины тень.

— Ого!

Она раза в три выросла, если не в четыре. Если раньше размером с кота была, и то кота-подростка, то теперь почти бульдог. Разве что глазастый, ушастый и с длинным, закручивающимся внутрь, хвостом. Ещё и пищит.

Так, а мои где?

Отклик был, но сонный, вроде как им хорошо и не будите до весны.

Ладно, не буду. На кой они мне тут нужны.

Три дня… много.

Интересно, больничный выпишут? Или это сочтут неуважительной причиной для прогула? И заставят отрабатывать?

— А с кладбищем как?

— Как… нет больше кладбища. Теперь там зона отчуждения, работают Синодники. Дважды молебен проводили, причём Патриарх лично.

Ого.

Даже я понимаю, насколько это круто.

— И Государь присутствовал, но потом всё одно Шуваловых позвали.

Значит, молебен не помог?

— Пока толком поговорить не вышло. Но расследование начато и под личным контролем Государя идёт, — пояснил Мишка. — Оказывается, что там ежегодно должны были обновлять защиту, проверять. И укреплять не только молитвой, но и артефактами Синода, а вот их как раз и не обнаружили. То есть, следов использования… и сперва, насколько знаю, попытались замять.

— Хотели на Шуваловых скинуть, что по их вине кладбище поднялось, — продолжила рассказ Татьяна.

Ну да, некромант и апокалипсис, они ж как огурцы и молоко, идеальное сочетание для веселого вечера.

— Но тут Алексей Михайлович слово сказал. Он приехал почти одновременно с Шуваловым, когда колокол ударил.

— А слышно было?

— Слышно, — сестра криво улыбнулась. — Правда, сначала никто и ничего не понял. Сперва колокола Исакиевского собора зазвонили. Но как-то иначе. Звук такой был, что прямо до костей пробирал. Следом пушка бахнула. А потом уже все начали греметь, во всех церквях, и это было страшно.

Я думаю.

— Тут же пошёл слух, что террористы государя убили. Потом другой, что собор захватили… потом вообще никто ничего не знал. А я ощутила, что… такое, знаешь, нехорошее, — она обняла себя. — Как будто гарью потянуло в воздухе. Тёмной, тяжёлой гарью.

— И представляешь, она приказала людям собираться. Отвела пациентов и сестёр во флигель. Даже лежачих перенесли.

Татьяна пожала плечами.

— Демидовы его укрепили. Это самое надёжное место в больнице. А тут как раз и позвонили, сказали, что Смоленское кладбище то ли поднимается, то ли прорыв там большой, но есть пострадавшие. За Николаем машину прислали, и не только за ним. Всех врачей, кого только можно, забрали. Сестёр тоже. По желанию.

— И ты поехала.

— Да, — она поглядела прямо в глаза, с вызовом. Только я не собирался спорить. Сам такого самопожертвования не понимаю, но уважаю чужое право лезть на рожон. — Но нас всех за линией оцепления оставили. Шуваловых было много. Кажется, весь род поднялся. Синодники вторым кругом…

Блин, начинаю жалеть, что я этого не видел.

— Алексей Михайлович с Шуваловым внутрь пошли. Один тьму подчинял, а второй выжигал заразу.

Эпичненько, должно быть.

— Не столкнулись?

— Нет. Договорились… сперва Шувалов шёл. Там что-то нарушилось, кладбище не до конца восстало, вот он основные всплески гасил. Алексей же Михайлович за ним шёл и выжигал то, что успело… в общем, превратиться. Там живое и мёртвое стало одним. И это ужасно.

Видел.

Мишка тоже. Вон как передёрнуло.

— Запах в округе стоял невыносимый. Людям в оцеплении становилось плохо. Николя говорит, что по воздуху пошла отрава, что сам он становился опасен. И потребовал оцепление отодвинуть. А если и идти к кладбищу, то в масках. И раздал.

Надо же, запомнил.

Сделал.

— Дышать через них неудобно, конечно, но действительно стало легче. Хотя всё равно потом было много случаев отравления. Почти все госпиталя загружены, даже в Зимнем устроили отдельный, там лейб-целители работают. Те, которые работают.

Отличное уточнение. И мой вопросительный взгляд Татьяна истолковала верно.

— Государь потребовал от Гильдии прислать всех, кто есть. Ветер поднялся, и облако понесло к городу. Задело не самые благополучные районы.

Надо бы проверить, как там Рваный. И помочь, если что.

— А люди там и без того в весьма тяжёлых условиях живут. И от этого болеют. И Николай полагает, что дым может серьёзно усугубить ситуацию.

А вот тут верю.

— Шувалов, кстати, с ним полностью согласен. Он даже доклад составил подробный. Если не предпринять меры, то в течении полугода город ждут вспышки эпидемий.

Спелись, стало быть.

Но и к лучшему.

— И что Государь?

— Говорю же, потребовал от Гильдии дать целителей. Чтобы все, кто работает в Петербурге, оказали помощь.

Круто.

Но поддерживаю.

— А Гильдия?

— Гильдия начала ссылаться на большую занятость, — это уже Мишка произнёс и улыбка у него была ещё более кривой, чем у Татьяны.

— Да. А часть целителей вдруг срочным образом отбыла, — Татьяна скривилась. — И главы родов, и просто сильные, даже студенты. Те, кто не отбыл, работают… и я тоже.

— Это хорошо.

— Ты не против?

— Против, конечно. Я бы предпочёл, чтобы ты держалась в безопасном месте, но… это так, надежды. Пустые, как я думаю.

— Там уже достаточно безопасно. Там много людей и… не все они благородного происхождения, но разные такие, — это было сказано задумчиво. — Вот… и Государь очень разгневался, когда узнал, что целителей набралась едва ли треть от того, на что он рассчитывал. У Гильдии много преференций, но выходит, что они даны зря. И ходит слух, что он вовсе намерен распустить её. Но это вряд ли… хотя… возможно, снова урежет права.

В это вот верю охотно.

— Но сейчас в принципе оно успокоилось? Кладбище?

— Да. Вот… и когда Синод начал обвинять Шуваловых, то Алексей Михайлович выступил за них. А ещё сказал, что света Божьего на кладбище вовсе не осталось. И что артефакты, которые должны были бы сработать на повышенный уровень эманаций, не сработали. Ни сигнала тревоги не подали, ни барьера дополнительного не воздвигли. Не говоря уже о том, что они должны были рассеивать тьму, не позволять ей накапливаться. И в общем, начали искать, чтобы проверить, что случилось, но почти ничего не нашли. Точнее нашли, но очень старое, неисправное. Вот… и Алексей Михайлович потребовал провести расследование. Потому что это уже не внутренние дела Церкви, а вопрос государственной безопасности. И Патриарх тоже разгневался страшно. И Государь. И сейчас создаётся комиссия, которая проедет по всем кладбищам Петербурга. Возможно, что и не только Петербурга. А Патриарх собирается провести ревизию на складах и мастерских Синода. Потребовал документы о том, как, что производилось и куда направлялось, если не на кладбища и монастыри.

То есть, шум большой и все при деле.

Съездили на беседу с информатором, называется.

— А Димка как? — спросил я. И Мишка ответил:

— Насколько знаю, неплохо. Но его пока из дома не выпускают… там… сложности.

Да, да, одна большая зубастая и костлявая сложность.

— Герман?

— Здесь, в госпитале. Умирает.

— Как? — я аж подскочил. Помнится, Герман выглядел вполне себе бодрым. С чего вдруг ему умирать?

— Он… — а вот теперь Татьяна улыбнулась иначе, по-человечески. — Очень надышался той отравой. И почувствовал себя дурно. Николай опасался за его жизнь…

— Так, — в моей голове сложилось. Вот не зря мне Герман показался умным парнем. — А ухаживает за умирающим Одоецкая?

— Видишь, Миша, ребенок, а всё понял правильно!

— Да я что…

— И долго он умирать будет?

— Николай говорит, что уже можно идти на поправку. Они оперу обсуждают, и возможность создания совместных артефактов.

А тут и до свадьбы рукой подать.

Чудесно.

Всё-таки с Шуваловыми надо ухо востро держать, потому как пройдошистые они. Пусть и аристократы.

— Значит, с большего все живы и целы.

Ну и чудесно.

Чего ещё желать.

— А что ты там говорил про Воротынцевых? — уточнил Мишка. — Про не «род»?

Точно.

Блин, всё-таки пустая голова плохо работает.

— В род ты не пойдёшь. Ни к нам, ни к ним. Так?

Кивок.

— Значит, надо собственный основывать.

— Это не так и просто.

— А то. Было бы просто, тогда б голову не ломали. Но я вот чего я подумал. Миш, а не пойти ли тебе в жандармы?

О как. А братец не потерял ещё способности удивляться.

— Нет, если ты до конца жизни хотел в машинах ковыряться…

— Не хотел, — оборвал он меня и, главное, задумчиво так. — Поначалу интересно было, а потом… как-то… не знаю, скучно стало. Чинить, перебирать. Управлять интересней, но тут обычно свои стоят. Если открывать мастерскую — дело другое. Но… о том, что я жив, уже знают многие. А там и вовсе весь Петербург. Управлять же мастерской тому, кто имеет право наследовать род — как-то… невместно. Если как развлечение, то да, но вот чтобы ради денег ковыряться… к кому-то в управляющие идти — тоже.

Пошли местечковые заскоки.

Но Татьяна кивнула.

— А в жандармах быть? Вместно?

— Нет такого слово, — поправила сестрица.

— Жандармов не любят. Но… ты прав. Сейчас Государь усиливает свои позиции, в том числе и с помощью жандармерии. Мне кажется, он создаёт её в противодействие родам, а потому… да, возможно, и получится.

То есть крыша получится не железной, а коронованной, что в наших условиях важно.

— И не скажу, что его людей вовсе не трогают, но…

Не в этом случае, я думаю.

Слишком часто Воротынцевы оказывались под ударом, чтобы рискнуть снова.

— Если я возьму себе другое имя… выйду из рода Воротынцевых, как это сделал твой отец…

Наш. Но на этаких мелочах я не стал заострять внимание.

— И поступлю на службу, ясно обозначив намерения… да, пожалуй, это вариант. Только… согласится ли Карп Евстратович?

— А чего он должен отказать? Ты умный, с опытом управления, разбираешься и в работе машин, и в работе фабрик. В принципе, способен людьми руководить, а это важно. Манеры. Дар редкий. И вон тень уже на заморыша не похожа.

— Ви, — пискнула она возмущённо, но не сильно.

— Ты, если подумать, кадр ценный… а потому продавать такой мы будем с выгодой для рода. Ай!

Вот не понимает Татьяна шуток.

Хотя и бьёт не больно.