Громов. Хозяин теней. 7

Глава 31

Глава 31

Ужасная катастрофа в Париже

Раненый машинист поезда объяснил, что, как он полагает, пожар произошел от того, что металлическая часть вагон-мотора оторвалась и упала на рельс, гуттаперчевая оболочка провода загорелась и зажгла деревянный пол вагона. Всего извлечено до сих пор 84 трупа. Большинство погибших судорожно сжимают в руках носовые платки, лица у них красные, вспухшие и обожженные горячим паром, наполнявшим туннель еще и на другой день утром и сильно затруднявшим работу пожарных. 40 жертв перевезено в морг и 44 в казарму de la Cite

Русское слово [1]

Это красиво.

По-своему, как бывает красива гроза с чернотой кипящего неба, раздираемого молниями. Или вот шторм, особенно если любоваться со стороны.

Солнце родилось в руках Венедикта. Яркое такое. Ослепительное. Оно появилось вдруг, чтобы выплеснуть свет и силу. И я видел, как вскипает от жара воздух. И слышал рычание Тьмы, что раздулась, расправила чёрные крылья, готовая поглотить силу.

Слишком большую для неё силу.

И вой Призрака, рванувшегося к одному из четвёрки прикрытия. Он выпил человека в один вздох и ринулся к другому, спеша убрать ненужные фигуры.

А следом, подбадривая, донёсся вопль Бучи, правда, не испуганный, а злой.

Я видел, как следом за Венедиктом готовятся атаковать сопровождающие. И как выплетается на пути этого огня щит чёрных нитей.

— Уходите, — Герман выдохнул это слово, выкидывая пальцы. И та сила, которую он тщательно собирал, устремилась вперед.

Это всё происходило быстро.

И в то же время — отчаянно медленно, потому что я видел. Каждое мгновенье видел. И напряжённое белое лицо бойца. И то, как пятится Охотник, а с ним и его тварь.

И свет.

И тьму.

И момент столкновения их отозвался в ушах тонким комариным звоном. Звук при этом было до отвращения мерзким, выворачивающим наизнанку.

— Остановись, идиот! Кладбище нестабильно… — крик Германа почти сумел перебить звон. — Не здесь… предъяви… претензии… в другом месте!

Воротынцев не понял.

Или не услышал.

Или не поверил.

Не было второго солнца, но лишь волна чистой жаркой силы. Она потекла, сжигая траву, обращая в пепел всё, чего коснётся. И от этого жара защипало лицо.

А земля стала пеплом.

И задрожал, плавясь от жара, гранит надгробий.

— Чтоб… идиот… Дим, держи… один не выдержу… — Герман говорил отрывисто. А я положил руку на его плечо. Я не особо умею с силой, но её у меня хватает. И если так, то самое время делиться с тем, кто знает, что делать.

Тьма легла у ног, и её силу я тоже отдавал.

А вот Призрак добрался до следующего из четвёрки. Последний, кажется, понял, что происходит что-то не то, если развернулся, выкинув плеть из пламени куда-то в сторону.

Зря. Призрак просто ушёл в сторону.

— Спасибо, — Герман не обернулся, но поток моей силы ухватил. И перенаправил.

Теперь я видел не только солнце, но и чёрные нити, расползшиеся по всему кладбищу. Они уходили в толщу земли, пронизывали и землю, и камни надгробий, и воздух.

Они соединяли мёртвое с живым.

И…

И поглощали Воротынцевскую силу, перенаправляя её… туда⁈ Вглубь? К… так, а что там Герман говорил про кладбище? Оно не восстанет, потому что нет силы?

А теперь?

Мелкая дрожь стала ответом на мои слова.

— Дим… тут, кажется…

— Не кажется, — сквозь стиснутые зубы произнёс Димка. — Это… плохо.

Что? Ещё хуже?

— Вы всё равно не уйдёте, — Венедикту то ли надоело, то ли притомился, но заклятье он оборвал. Руки опустил, встряхнул так, разминая. — У нас больше людей.

Это пока больше.

Призрак убрал и четвёртого, а Тьма заворчала, недовольная, что всё-то досталось ему.

— Боюсь, — Герман тоже опустил руки и огляделся. — Это уже не имеет значения.

Сколько раз в прошлой жизни я смотрел кино про зомби? А в жизни зомбиапокалипсис всё равно иначе выглядит. Хотя без этого опыта я бы прекрасно обошёлся.

Но вот…

Дрожь стала более отчётливой.

— Что за… — Венедикт тоже ощутил. А тварь, крутанувшись у ног Охотника, зашипела. И Тьма приклеилась к ногам. — Твои шуточки, мертвятник?

— Природы, — Герман потёр запястье. — Кладбище давно уже было нестабильно. С ним следовало работать, но…

Толчок заставил Венедикта отступить.

— … без внешних источников силы это состояние, пусть и представляло потенциальную опасность, но лишь потенциальную. Накопление тёмных эманаций — процесс неспешный…

Второй толчок.

Слева.

И тут же третий.

Как будто у нас под ногами дверь, в которую кто-то не слишком вежливо стучится. Тук-тук-тук. И вот прямо тянет сказать, что никого нет дома. Но, чую, не поверят.

— Стоять, — рявкнул Венедикт огневику, который попятился было. — Он просто пугает. У него сил не хватит поднять кладбище.

— К сожалению, — Шувалов оглядывался, близоруко щурясь. — Ни чтобы поднять, ни чтобы упокоить. Уходите, пока…

Тоскливый вой перебил его слова. Он доносился оттуда, снизу, из глубины. И с хрустом треснула спёкшаяся было земля, выпуская белесый дым. А родившиеся трещины стремительно поползли в стороны, заставив Шувалова сделать шаг к ступеням.

И не только его.

— Мать моя… — огневик сделал шаг назад, но нога его пробила земляной наст и провалилась. Неглубоко, по щиколотку, но и этого хватило, чтобы мужик взвизгнул и отскочил.

— Что ты творишь⁈ — в голосе Венедикта не было уверенности.

— Не я, — Шувалов хмурился. — Место старое. Очень старое. И хоронили тут задолго до того, как отпевать начали. Неупокоённым душам не так-то легко найти дорогу в мир иной.

Вой, было прервавшийся, вновь зазвучал.

Левее?

Правее?

Он растекался под землёй, перемалывая её то ли в пепел, то ли в прах. И с тоскливым скрежетом сперва накренилась, а после начала оползать церковь. Почерневший крест на крыше её качнулся, а после стремительно, переломившись ниже перекладины, вдруг рухнул.

Он и падал-то как-то медленно. А ухнув, воткнулся в землю, которая отозвалась тихим всхлипом.

— Господи… — кто-то перекрестился.

Тварь Охотника взвыла и закрутилась, завертелась, а потом вдруг застыла на несколько мгновений, чтобы в следующий миг броситься на хозяина. А тот, вместо того, чтобы ответить существу, вдруг заорал и бросился прочь. Он бежал меж могил, петляя и подскакивая, размахивая руками, как-то нелепо, суетливо.

— Что за… — на руках Венедикта вспыхнуло пламя.

Сперва мне показалось, что бегущий человек просто споткнулся, упал, но тотчас на месте его падения земля вздыбилась, выпуская нечто…

Как это назвать?

Белесые, сплетенные из костей, ветки опутали Охотника и дёрнули, втаскивая под землю. И снова выплеснулись, закачались, словно ощупывали воздух.

— Господи! — огневик широко перекрестился. — Отче наш…

— Не спасёт, — Шувалов покачал головой. — К сожалению.

— Мир? — Венедикт определённо умел ориентироваться в ситуации. — У ограды мои люди, ждут сигнала…

Это был уже не вой, а протяжный, исполненный тоски крик. И звук стёр все иные. И не только звуки. Тишина вдруг упала, придавила тяжестью, остро заставив ощутить собственную беспомощность.

И бессмысленность жизни.

И к чему сопротивляться? Бороться? Если конец один. Все мы рано или поздно окажемся на кладбище. Мы уже здесь, и это знак, не иначе.

Я мысленно отвесил себе пощёчину, прогоняя муть наведённой тоски. А потом и не мысленно. И вторую — Мишке, глаза которого остекленели. Димка, раскрыв рот, дышал, мелко и часто, по-собачьи, за что и получил третью. Он только моргнул и, вытерев губу, пробормотал:

— Спасибо…

А вот Герман держался.

Говорливый огневик упал на колени, но затрещина, отвешенная Венедиктом, привела его в чувство. Второй вот застыл. Он стиснул зубы, и я видел, как вздулись вены на висках. Сам Воротынцев выглядел мало лучше. И дышал с присвистом, и губа дёргалась, точно он того и гляди зарычит. И только Тимоха стоял вот, как ни в чём не бывало, да головой крутил. Хорошо, не порывался подойти и поближе посмотреть.

— Не пробьются твои люди. Только на корм уйдут. Если уже не… — сказал Шувалов сипло. — Хорошо, коль додумаются предупредить… помощь вызвать.

— Продержимся? — Венедикт не спешил приближаться.

— Нет.

— Что за дрянь? — Воротынцев медленно обернулся.

Кстати, мне тоже вот интересно до усрачки, что нас сожрёт. А что сожрёт, так это наверняка, потому что чем бы оно ни было, сил не хватит.

Я чувствовал его там, в глубине.

Не под ногами, но это лишь пока. Дальше. Там, где одна за другой погружались в свежесотворённое болото могильные плиты. Где земля рождала прах, а он поднимался, застревая в нитях той самой паутины, делая её видимой не только мне.

— Могильник, да? — Димка сглотнул и заставил себя выпрямиться. Плечи вон расправил. Ну да, помирать, так с честью.

Тут, конечно, не поспоришь. Но я предпочитал бы не помирать вовсе.

— Именно.

— А для тех, кто некромантских книжек не читал, пояснения будут? — поинтересовался я, глядя, как из трещин выбираются тонкие то ли ветки, то ли пальцы, то ли и то, и другое одновременно. Главное, что это вот самое не нравилось и теням.

Не спешили они бросаться на кости.

И на энергию, которой тут было больше, чем надо бы.

— Перемирие, — Шувалов протянул руку, которую Венедикт пожал, скрепляя договор. Искры силы вспыхнули и погасли. Вот и хорошо. Тут, чую, на всех работы хватит. — Становитесь ближе. Наша сила отчасти сгладит ментальное давление, хотя не уверен, что погасит полностью.

— Захарка, Мирон, слышали?

Уговаривать огневиков не пришлось. Встали рядышком, а тот, что Тимоху узнал, пробормотал:

— Извини, Громов. Работа…

Ну да, ничего личного.

— Бу, — сказал Тимоха и щёлкнул парня по носу, чем окончательно добил.

— Он не в обиде, — перевёл я, глядя, как тварь разрастается по кладбищу. — Так что с этим могильником будем делать?

— Сдерживать. Такой прорыв не может не остаться незамеченным. Выброс силы заметят, да и ваши люди, надеюсь, додумаются сообщить куда-нибудь.

— Не уверен, — Воротынцев поморщился. — Мы сюда ехали… дело делать.

И на Мишку поглядел. А тот плечами пожал. Мол, тоже не в обиде. Дела, они такие, сталкивают людей друг с другом. Но это не повод, чтобы вовсе мозги терять. Нет, любовью друг к другу они проникнутся. Более того, если вдруг выживем, Венедикт без малейших угрызений совести попытается угробить Мишку. Да и Мишка, думаю, в стороне не останется.

Но это потом.

Трещины подползали и замирали, словно упираясь в невидимую стену.

— Земля освящённая, ещё хранит силу, — пробормотал Шувалов, оглянувшись на церковь. — Но это ненадолго… предлагаю объединиться, создать пузырь. Могильник — тварь сильная, но не особо умна. Точнее, это даже не существо, а такое… промежуточное создание.

Вот жуточное — это верно.

Из земли вынырнула тонкая веточка, на которую я не без опасений наступил. Веточка хрустнула и исчезла, а следом и трещина затянулась.

— Надо отступать к церкви. И там продержимся дольше.

Чудесно.

— Главное, что пока мы тут, он не полезет за ограду. Тем паче там худо-бедно внешний контур держится.

— То есть, — я уточнил, вглядываясь в то, во что превращалось пространство. — Мы тут героически сражаемся, пока пупок не развяжется, потом гибнем, а нам после памятник?

— Если повезет, но я бы не рассчитывал, — Герман умел улыбаться.

— На гибнуть или памятник?

— Памятник. Боюсь, памятник нам не за что ставить… отходим. Дима, постучи в дверь…

— Уходите! Убирайтесь! — донёсся нервический визг. — Я жаловаться буду! Прочь.

— Вас тут сожрут, — крикнул я, хотя, честно, за такую подставу стоило бы и бросить. Ну в самом деле, свинство же полное!

— Убирайтесь! У меня есть бомба!

— Сав, — Мишка подёргал за ручку, но дверь явно заперли и изнутри. — Его ведь допросить надо…

Вот кто у нас, я гляжу, оптимист!

Венедикт переводил взгляд с меня на Мишку, и на Тимоху, что задумчиво застыл, сунув палец в нос.

— Думаешь, он и вправду что-то знает? — я поглядел на дверь.

Крепкая.

И запор там, помнится, приличный.

На окнах решётки.

Нет, вынести всё это можно, но время потребуется. И силы. А силы нам для другого пригодятся.

— Миш, ну его на хрен! — я принял решение. — Сомневаюсь, что он и вправду чего-то знает. Иначе бы сперва продал информацию нам, а потом уже тебя — им.

Знаю я такой типаж.

— Мы отходим, — Шувалов стукнул в дверь и рявкнул во всю глотку. — Кладбище восстало. Если останетесь здесь, вас сожрут.

Тишина.

И Тьма, которая сунулась, не сразу нашла человека. Сбежал? Спустился в подвал, в погреб, крышку прикрыл и сидит, обложившись иконами. Только светятся те слабо, будто старые угли.

— Он в подвал ушёл, — сказал я. — Задолбёмся выколупывать. Хотя…

Я дёрнул Тьму и она оскалилась, рыкнула, но человек, увидев тень, не побежал. Он сжался в комок, схватил иконку и сунул в морду.

— Изыди!

— Бесполезно, — перевёл я. — Он не выйдет, а Тьма его скорее сожрёт, чем за шкирку вытащит.

— Время, — Шувалов первым отступил от двери. — К церкви… колокольня сохранилась?

— Без понятия… как-то не до того было. А что?

— Колокольный звон и сигнал подаст, и… можно кое-что сделать, чтобы ослабить тварь. Возможно, даже заставим отступить, хотя уйти от магов она не уйдёт. И это тоже хорошо. Если работает не только контур… защиту раньше ставили куда более серьёзную, а потому, возможно, хоть что-то да живо.

Но позвонить и убежать не получится?

— Тимоха, не отставай, — я потянул братца, который, по-моему, происходящему радовался и искренне. Вон, прям сияет от восторга и карандашик с листиком достал из кармана, что-то чёркает.

Зарисовывает эпичную картину нашей гибели? Для потомков?

— Что с ним? — уточнил огневик. — Он какой-то… не такой.

— Контузия, — что уж тут отнекиваться. — Слегка не в себе.

— Угу, — подтвердила Буча, устраиваясь на макушке. В волосы она вцепилась, а длинным хвостом обвила шею Тимохи, для пущей надёжности.

— Чтоб… а кто тварюку держит⁈ — мужик попятился было в сторону, но хрустнувшая под ногой земля намекнула, что не стоит поддаваться панике.

— Так чего её держать, — я потрепал по шее Призрака, трусившего рядом. — Она сама держится.

Как-то вот на меня с сомнением посмотрели.

Земля близ церкви дымилась.

И чем ближе мы подходили, тем сильнее. Ещё она стала вязкой, что дёготь и хлюпала под ногами. Жар, исходящий от земли, пропекал толстую подошву ботинок. А в воздухе отчётливо воняло смесью мертвечины, ладана и грёбаных лилий. И в этом болоте медленно тонул сломанный, рухнувший с высоты крест. В нём ещё жила сила. И она поила землю, порождая на ней мелкую рябь.

А наше появление её усилило.

— Вперёд, — повторил Шувалов. — Чем ближе к стенам, тем лучше.

[1] Речь о катастрофе в метро Парижа, произошедшей в 1903 г. Погибло 84 человека. Многие были ранены.