Громов. Хозяин теней. 7

Глава 15

Глава 15

Отцы почти никогда не приходили к нам. Посещения же матерей, сестер, теток были, конечно, приятны, но в то же время немало стесняли нас. Нам словно было стыдно ходить на свиданья с матерью или сестрой. Когда пансионер возвращался с подобного свиданья в залу, товарищи обыкновенно смеялись, подтрунивали над ним: «Ну, что, маменькин сынок! Пирожков принесли? Или пряничков, конфеток?..»

Мемуары гимназиста [1]

В ресторации нас проводили в отдельный кабинет, где и стол был накрыт, и гость ждал. Уж не знаю, насколько дорогой, но я, честно, был рад его видеть.

— Доброго дня, Карп Евстратович, — сказал я. И даже поклонился.

Жандарм же поклоном и ответил.

— Мы можем пройти в соседний, — Николя не стал присаживаться, — чтобы не мешать беседе.

— Нет, — я покачал головой. — Вы не помешаете. Наоборот, я бы хотел, чтобы вы, Николай Степанович, поприсутствовали. Мне понадобится ваше экспертное мнение.

Он, кажется, несколько смутился.

— И ты, Танюша. Правда, тема не самая приятная…

— Когда они другими были, — отозвалась сестрица.

Ну а Шувалову Димка пусть перескажет. И если надо, отдельно поговорим.

— Нет, это… совсем неприятно. Отвратительно, — меня передёрнуло, стоило вспомнить. — Но перспективы открывает, при грамотном подходе. Но сам я точно не потяну.

Ворон не будет разговаривать с мальчишкой.

Даже с родовитым. Или, правильнее, тем паче с родовитым? Главное, что однозначно не будет. Всерьёз.

— Тут на днях к нашему Каравайцеву сестрица заходила…

— Розалия Понятковская, — кивнул Карп Евстратович. — Урожденная Гольдбах, но приняла христианство, даже в церкви венчалась.

Значит, за школой приглядывают? Но издали. Я никого не заметил.

— Не суйтесь на ту квартиру, — я попросил, глядя в глаза Карпа Евстратовича. — Не надо.

Он чуть поморщился.

— Боюсь, моё вмешательство в чужую операцию может быть расценено неоднозначно. За ними давно приглядывают. Понятковская в свое время уже привлекала внимание. Около года даже находилась под надзором, но затем его сняли. Она же переехала, замуж вот вышла. И в целом выпала из поля зрения. До недавних пор. Сигнал поступил от дворника, с полгода тому.

То есть, ещё до появления Ворона в школе?

— Но было решено наблюдать.

— Вот пусть наблюдают и дальше, — я поглядел на Татьяну. — Ты… присядь. Там… в общем, Николай Степанович, может, вам доводилось слышать? Никто не пытался часом людей с тенями скрещивать?

— Это и звучит-то противоестественно, — проворчал Карп Евстратович.

— Поверьте, выглядит ещё хуже. В общем… я и сам до конца не понял, что они такое.

Рассказывать я старался кратко, не отвлекаясь, а заодно тошноту давил, которая нет-нет да подкатывала к горлу. И слушали меня, как обычно, внимательно.

А когда я закончил, Карп Евстратович потянул за узел галстука и произнёс:

— Да… уж. Умеете вы… озадачить.

Николя вот ничего не произнёс, но подвинул к себе стакан с водой, поглядел на Татьяну, как-то виновато.

— Слышать… я однажды стал невольным свидетелем беседы. Чужой. Речь не шла об эксперименте. Обсуждалась скорее теоретическая возможность. Даже не возможность. Возможность — это что-то реальное хотя бы в перспективе. А это… это скорее фантазия. Как, если вы читали, история о чудовище Франкенштейна.

Не читал. Но Карп Евстратович кивает. Он, стало быть, читал.

Нет, я-то тоже суть более-менее представляю.

Николя воду выпил, жадно, большими глотками.

— Это произошло в последние месяцы моей работы… на прежнем месте. Я уже давно находился под действием того… препарата, а потому даже боюсь сказать, что из услышанного действительно имело место, а что является плодом моего больного воображения.

— Говорите всё, — махнул рукой Карп Евстратович, — хуже уже не будет.

— Да вы пессимист, — я не удержался. — Оптимистичнее быть надо!

— Это как?

— Всегда есть куда хуже!

На меня поглядели премрачно.

— При такой постановке вопроса я лучше побуду пессимистом.

Ну, подозреваю, что мироздание всё равно сыграет на свой лад, вне зависимости от желаний Карпа Евстратовича, но озвучивать своё предположение не стану.

— Николай Степанович, извините, что помешал.

— Ничего, — Николя кривовато улыбнулся. — Мне всё равно надо с мыслями собраться. Как-то… то время я помню крайне смутно. Дни мешают, сливаются. Разделить что-то сложно.

— А вы попробуйте представить тот вечер.

Я такое в кино видел.

— Сядьте. Прикройте глаза. Что вы делали?

— Спал, — Николя, как ни странно, совету последовал. Глаза прикрыл и сделал глубокий вдох. Морщины на лбу разошлись. — Пытался. Я сутки до этого на ногах провёл. Сперва свои пациенты, потом дежурство. И наставник, когда появился, был зол. Сказал, что нельзя так. Что я себя загоняю. А мне было хорошо. Я как раз перед этим принял дозу…

Татьяна поджала губы, но промолчала.

И да, что тут скажешь. А ей знать надо. Не я с ним жить собираюсь, семью строить. Так что… лучше послушать сейчас, когда у них ещё есть возможность передумать.

Только она ж не передумает.

— И дар требовал выхода. Я лечил. Потом снова. И опять. Вычёрпывал себя досуха, но сила всё равно прибывала. Это как будто в истории про неразменный рубль. Я трачу, а он возвращается. Я трачу, а он снова… — Николя дёрнул головой и, подняв руки, коснулся висков. — И с прибытком. А если не тратить, то сила просто разорвёт. Изнутри. От наставника пахнет табаком. Он курит мало, исключительно трубку и когда предстоит сложная операция. Или дело, которое ему не по душе. Но в госпитале спокойно. Ничего такого, что требовало бы его вмешательства. Наоборот, затишье. Я хорошо поработал. А он курил… он курил какой-то такой табак, особенный, ему доставали. Запах очень резкий. Нет, не неприятный.

Карп Евстратович слушает, только ложечку серебряную в пальцах крутит. Влево и вправо. Вправо и влево. Ложечка ловит отблески электрического света, рассыпая их по белоснежному фарфору.

— Он говорит, а я не могу понять смысла. Но нюхаю этот табак. И мне почему-то смешно. Сейчас стыдно…

— Не отвлекайтесь, — попросил я.

— Да. Конечно. Потом голова закружилась. Резко так. Откат пошёл. И я покачнулся. А он подхватил и сказал, что домой меня в таком состоянии не отпустит. Повёл к себе.

Хорошим мужиком, надо полагать, был этот его наставник.

— У него кабинет такой… был. Несколько комнат. Процедурная. Личная. Там он принимал тех, кто желал конфиденциальности. Или просто своих пациентов. Порой вёл интересные случаи, даже когда человек не мог заплатить. И по научной работе тоже. При процедурной обычно сестра милосердия дежурила. Его личная. Рядом — приёмная. Дверь из коридора вела в неё. Она на две части разделялась. Кабинет и смотровая. И там кушеточка. На неё меня положили.

Николя снова поморщился.

— Помню, он медсестре сказал, что я по молодости не рассчитал сил. Переутомился. И сказал, чтобы она принесла сладкого компота и какой-нибудь еды, потому что, как очнусь, то есть захочу. И что потом она может быть свободна. Пациентов не будет, а он с бумагами поработает. Он редко сам брался за бумаги. Просматривать карты мог, но скорее указывал, что нужно исправить в записях. Или добавить. Или ещё что. А вот сам — нет. Не любил писать. У него ещё почерк такой, что сам прочесть порой не мог. Меня уложили, и я окончательно провалился в сон. Вот. А потом не то, чтобы очнулся. Такое состояние, знаете, которое бывает на грани, когда ты понимаешь и слышишь, что происходит вовне, но при этом сам не способен пошевелиться. Жуткое, по правде говоря.

Сонный паралич?

Да, случалось. Та ещё погань.

— Голос его помню. Жёсткий. Резкий. Но слова сперва ускользали. Кому-то что-то выговаривал. А ему ответили, что он слишком уж близко принимает всё к сердцу. Что настоящий исследователь должен проявлять спокойствие и хладнокровие. Да. Это слово показалось мне холодным. Хлад-холод. И я понял, что замерзаю. На самом деле это естественная реакция организма на перерасход силы. Но тогда я испугался, что замёрзну. А наставник сказал, что спокойствие и хладнокровие не имеют ничего общего с равнодушием. И что в ином случае очень легко утратить душу, вообразив себя богом. Ибо только Господу дано распоряжаться жизнями человеческими, не говоря уже об ином. Тогда тот, другой, рассмеялся. Мол, неужели наставник до сих пор верит в поповские байки? Что наука давно доказала, что бога нет…

Ну, тут я могу поспорить.

И не только я. Татьяна открыла рот. И закрыла. Правильно, не стоит человека с мысли сбивать.

— Он говорил, что религия делает людей слепыми. Что она закрывает путь к знанию, а только знание и есть истинное сокровище. Что-то там ещё было про титанов науки, про возвышение всего человечества, которое встанет на вершине… забыл, чего именно. И он говорил так, будто верил. А потом добавил, что редко кому предоставляется такой шанс, как наставнику. Что его способности и знания оценили. И что его методики нужны. Они могут принести немалую пользу в создании нового человека и нового человечества.

У Карпа Евстратовича заскрипели зубы. Но тоже удержался от комментария.

— А наставник ответил, что их теории нежизнеспособны. Что человек — творение Господа, что наука, пусть и узнала о нём многое, но процесс познания бесконечен и что-то такое вот ещё. Признаюсь, я тогда не слишком внимательно слушал. Если бы знал…

— Если бы да кабы, — проворчал Карп Евстратович.

— И что их вмешательство будет иметь непредсказуемые последствия. Как он выразился, этот эксперимент даже на животных ставить нельзя. Вот… а гость его возразил, что это не эксперимент, это принципиально новый путь, который откроет перед человечеством уникальные возможности. Что мир стоит на пороге новой экспансии. Новой эпохи великих открытий. И что учёные — это моряки, которые должны преодолеть свой океан…

Красиво.

Особенно на молодых такое действовать должно. Интересно, Ворону то же самое говорили? И он вообразил себя первопроходцем? Хотя на деле был лишь свежей лабораторной мышью.

Именно это он, кажется, и начал осознавать.

— А наставник перебил его. Мол, что не стоит путать преграды физические с принципиально иными условиями мироустройства и существования. И тот факт, что существуют люди, способные пребывать в кромешном мире без ущерба для себя…

Это он об охотниках, полагаю.

— … ещё не означает, что их способности можно передать кому-то иному. Что он допускает увеличение сродства и приспособление людей к влиянию нового мира, как и саму теорию эволюции. Однако даже автор этой теории согласился бы, что процесс сей не идёт быстро. Понадобятся сотни и сотни лет. А ускорение его искусственно, путём соединения людей и тварей — это сказка… вот. Как-то так.

Николя не открыл глаз.

Сказка.

Что ж, прям не терпится найти того мудака, который сказку сделал былью.

— Что-то ещё? — Карп Евстратович выронил-таки ложечку, которая и звякнула о тарелку, заставив Николя вздрогнуть.

— Да. Пожалуй. Он сказал наставнику, что тому следует подумать. Хорошо подумать. И напомнил о клятве, которую тот принёс. А тот ответил, что никогда не забывает о клятвах. И в свою очередь просит уважаемого коллегу… он это так произнёс, нехорошо. Не с насмешкой, просто нехорошо. Неодобрительно. Так вот, просит, чтобы тот не вмешивался в дела лечебницы и его личные. И вовсе забыть о его существовании.

Перемирие, стало быть.

— Потом я слышал, как хлопнула дверь. И стало тихо. А спустя некоторое время запахло дымом. И резкий был запах. Вот…

— А потом?

— Потом я, кажется, снова отключился. Когда пришёл в себя, то обнаружил, что меня укрыли пледом. Мне было нехорошо. Я выпил компот. Съел… что-то съел, не помню, что именно. Это было и не важно. К тому времени вкус еды сделался на диво невыразительным. Да и о самой еде я начинал забывать, во всяком случае, в периоды обострения.

— С наставником вы не говорили?

— Нет. Я тогда добрался домой и выпал из жизни на несколько дней. Я отсыпался, потом ел и снова. Отправил записку, что надорвался. И мне позволили отдыхать. Я же работал. Мне так думалось. Пытался понять, чем компенсировать отток сил и в целом стабилизировать процесс. И мысли все, как одна, гениальными были. Знаете, бывает такое, когда видишь сон и кажется, что вот оно, идея, которая перевернет весь мир.

Знаю. У меня такое точно бывало.

— А потом просыпаешься и понимаешь всю их глупость. Вот и я. Когда дар стабилизировался, я понял, что все мои гениальные мысли сводятся к одному — дозу надо уменьшать. Я и уменьшил. И это помогло. На некоторое время. Я продержался ещё пару недель, прежде чем сорвался окончательно. Как-то вот так…

— Голос вы не узнали?

— Нет. К сожалению. Но… если позволите кое-какие мысли.

— Гениальные? — Карп Евстратович потянул за шнурок, что свисал над столом. — Думаю, гениальные мысли лучше всего потреблять с ухой. Или молодые люди предпочитают консоме?

— Чего? — Метелька нахмурился. — Опять какая-то погань изысканная? Лучше давайте уху… туточки, слышал, из белорыбицы делают, тройного вару. А ещё сома готовить умеют.

— Даже так?

— Ага… сом-то — рыба такая, падаль жрёт. И потому мясо падалью воняет, ежели его просто запекать. А чтоб не воняло, надобно в сливках вымачивать, и в хороших. Или вот…

Официант своим появлением прервал Метелькин монолог, и тот заёрзал, смутившись.

Заказ Карп Евстратович дал сам и на всех. А когда официант удалился, снова заговорил Николя.

— Этот человек явно был хорошо знаком наставнику, однако к делам университета отношения не имел. Он не читал лекций, не вёл практических занятий, не брал группы на обучение, хотя нас отправляли в разные больницы и к разным специалистам, особенно на старших курсах. Он не был из числа Попечительского совета, поскольку его представители выступали и на балах ежегодных, и на выпускных экзаменах присутствовали. Но в то же время этот человек определённо имел отношение к медицине. Или науке? И не просто отношение. Он должен был иметь вес. Авторитет. Характером наставник обладал сложным. Он бы не стал и слушать того, кого не уважал, если полагал бы, что человек говорит что-то… неправильное. Так бы и заявил, что ересь и глупость. Или ещё более резко. Он умел подбирать слова. Нет, нет, не матерные, но весьма точные. И ехидные. А то и выгнал бы, если уж совсем глупость.

А тут и выслушал. И в дискуссию вступил, причём, довольно вежливую. То есть, человека этого, при всём несогласии с его позицией, он явно уважал.

Что из этого следует?

Ничего.

Ровным счётом ничего… или почти ничего.

— Итак, мы ищем кого-то как минимум в возрасте, — Карп Евстратович прикрыл глаза и сложил руки на груди. Большие пальцы его пришли в движение, описывая круги друг напротив друга. — С вашим наставником я был знаком… соглашусь. Личность выдающаяся. Но с характером. И нет, кого-то молодого, моложе себя, он не стал бы и слушать.

— Это верно… заяви я ему такое, он бы меня или высмеял, — Николя поёжился. — Или тростью своей огрел бы, по макушке, чтоб мозги на место встали…

— Значит, как минимум это кто-то его лет или даже старше… а это уже сужает круг.

— Не сказал бы. Целители живут долго. И да, с возрастом часто отходят от дел, точнее от практики открытой. То есть, мои родители держат лечебницу, это верно. И не они одни. Приём пациентов продолжается, часто складывается определённый круг, но это как бы…

— Не афишируется.

— Именно. Есть ещё Гильдия, — Николя скривился, явно демонстрируя отношение. — И её дела. Исследования. Не знаю, какие именно, сколь понимаете, меня туда не приглашают. И более того… полагаю, что даже если начну задавать вопросы, мне не ответят. Но исследования всегда велись и ведутся. Многие проходят при финансировании от государства. Что-то — по поручению Синода. Разрабатывают новые методы лечения, рекомендации. Отдельная группа — армейские заказы. Там своя специфика. Ещё есть те, кто работает с пострадавшими от разного рода эпидемий…

— Я понял, — Карп Евстратович вскинул руки. — Целителей много, и вычислить того, кто говорил, не получится.

— Да.

— А голос?

— Голос… боюсь, я не уверен, что сумею узнать. То моё состояние, сама память… я даже не могу заявить со всей ответственностью, что пересказанное вот тут я слышал, а не додумал по обрывкам чужой беседы. Мой разум был болен. Увы… да и само моё свидетельство, о даже если вдруг я каким-то чудом найду того человека, ничего не будет стоит. Моя репутация в Гильдии такова, что меня в лучшем случае не услышат. В худшем просто обвинят в клевете.

Он махнул рукой.

— Впрочем, вы сами это понимаете.

— Понимаю, — согласился Карп Евстратович. — А вы, надеюсь, понимаете, что мне на их мнение плевать. Я в вас всецело уверен.

Николя явно было лестно слышать подобное.

— Да и ни к чему нам громкие заявления. Нам бы для начала личность установить, потому как всяко проще играть, зная игрока… но да, не будем торопить события. К слову, на выставке, сколь понимаю, соберется весь цвет? В том числе и Гильдии?

Ещё и гильдии⁈ Хотя, чему я удивляюсь.

— Думаете… — Николя произнёс это с сомнением.

— Думаю, вам стоит выйти. Прогуляться. И невесту прогулять.

Я закашлялся.

Нет, я не против так-то. То есть в принципе не против, чтоб Татьяну гуляли. Ей прогулок явно не хватает, как и приличного общества. Но не на этой выставке его искать!

— Как понимаю, молодому человеку идея не нравится?

И насмешечка в глазах.

— Эта ваша выставка… вам не кажется, что вы перебарщиваете? — взгляд я выдержал. И на насмешку не подался. — И государь, и наследник, и весь двор. Ещё и Гильдия целителей. Прям приглашение. Осталось крест на полу нарисовать. И табличку сверху.

— Какую? — поинтересовался Метелька.

— Бомбу класть сюды!

— Сюда, — поправила Татьяна. — Если революционеры, то это не значит, что они неграмотные.

Конечно, грамотные. Некоторые так аж с избытком.

— Жирно получается, — я глянул на Карпа Евстратовича. — Аж прямо так, что…

— Не устоят?

— Судя по тому, что Ворон до сих пор жив, им на эту выставку очень нужно. Но вы не боитесь, что они там бойню устроят?

А ведь опасается. Пусть и скрывает, но сомнение я чую. Впрочем, вслух Карп Евстратович другое говорит:

— Государь — дарник не из последних. Как и наследник. И в целом свитские — это не только золото и эполеты. Добавьте охрану. Она многому научилась за последние дни.

Наверное, скепсис мой был весьма выразителен. В стремительное повышение квалификации я не особо верю.

— Да и на выставке будут отнюдь не случайные люди. Те же Демидовы гору могут сдвинуть. А Орловы — в пепел обратить… и прочие, поверьте, не хуже.

— Это и смущает, — признался я. — То, что вы говорите, очевидно.

Причём тем, кто живёт в этом мире, ещё очевидней, чем мне.

— И для революционеров тоже. Татьяна верно сказала, что они не тупые.

— Я сказала, что не стоит их неграмотными считать, — поправила сестрица.

— Как и тупыми. Почему тогда они всё равно лезут? Зачем? И не выйдет ли так, что у них есть что-то… что-то такое, что нивелирует все ваши преимущества.

— Как?

— Без понятия!

— Савелий, — Татьяна поглядела с укоризной. Да, кажется, я позволил себе повысить голос. Нервы, нервы… вот хоть ты молоко требуй за работу в условиях повышенной сложности. Но кто ж нальёт-то?

— Извините, — буркнул я. — Допустим, распылят какой газ. Или вот что-то наподобие… что-то, что блокирует дар. Или наоборот, сделает его мишенью для тварей.

— Рядом с Государем прорыв невозможен, — Карп Евстратович повторил слова, которые я уже слышал. — Да и дар его иного свойства. Его не блокировать. Наука таких способов не знает.

Ваша.

А их может и отыскала.

— Прорыв снизу. А сверху если? Поверьте, там тоже всякое… водится.

— А вот это уже богохульство, — Карп Евтратович руки расцепил. — Но… допустим… то есть, блокировать дар, потом устроить прорыв… ангелов?

— Не со всеми ангелами надо встречаться, — я успокаивался. И вправду, чего это я переживаю-то так. Схожу и сам погляжу, как оно да что. Может, конечно, это будет последняя выставка в моей недолгой жизни, но как уж есть.

— Вы так говорите, будто доводилось…

— Доводилось, — перебил я. — Извините ещё раз. Но… Государь может не поехать? Послать вместо себя кого-то? Двойника там?

— Нет, — Карп Евстратович ответил не задумываясь. — Во-первых, нет того, кто может повторить сияние его силы. Она ощутима издали. И подделать её невозможно. Во-вторых, это трусость. И подобный поступок не поймут.[2]

Ясно.

Что ж…

— Но вы подумаете? — я спросил без особой надежды.

— Думаю. И не только я. Вы правы, Савелий. Это всё не случайность. Государь желает разом избавиться от… опасности. Рискует собой на благо страны.

Ну и дурак. Стране он нужнее живой и здоровый. Но это я при себе оставил. Не поймут. Для того же Карпа Евстратовича государь — это не просто человек.

Это символ.

И не мне к этим символам с грязными лапами лезть.

— А наследник?

— Вот тут Алексей Михайлович с вами полностью согласен. Наследнику совершенно незачем рисковать. И, возможно, получится переубедить Государя…

Хорошо.

Или…

Если отец подаёт пример храбрости на грани идиотизма, то сыну грешно не воспоследовать.

— Если и получится внести изменения в распорядок, то объявят об этом в последний момент, — продолжил Карп Евстратович.

Уже хлеб. Неожиданные повороты сюжета не только нам жизнь портят.

— А Ворон? — я дёрнул за последнюю ниточку. — Он должен что-то знать. И надо ловить его настроение. Вербовать там… ну, пока не убрали или сам не передумал.

А то ведь пару деньков ещё и сам решит, что не всё так страшно.

— Он идейный, — Карп Евстратович сказал это презадумчиво. — А значит, с полицией работать не станет. Скорее и вправду мозги себе вышибет, что нам совершенно точно не надо. Вам к нему тоже соваться не след. Шувалов… нет, он хитёр, конечно, но аристократ. А этот из тех, кто полагает аристократию злом. Так что и Шувалов, и Орлов отпадают.

Согласен.

— И что остаётся?

— Кто, — поправил меня этот чудесный человек. — Синод. Раз уж человек собрался каяться, надобно помочь ему… обеспечить, так сказать, надлежащие условия.

Вот это я понимаю, профессионал.

— Тем паче у вас там до сих пор преподавать Слово Божье некому. А это непорядок…

А ведь и вправду. Нет, что-то там было, пару уроков, которые вел словесник, и потому те не особо впечатлили. Потом Слово Божье из расписания вовсе убрали.

— Но ничего. Мы нашли подходящую кандидатуру…

[1] Засодимский П. Из воспоминаний. — М., 1908

[2] Во время визита императора Александра II во Францию, на Всемирную выставку, на него было совершено покушение, пусть и неудачное, но охрана настоятельно рекомендовала сократить визит. Однако император решил выполнить до конца, чтобы никто не посмел подумать, будто государь всея Руси мог испугаться выстрела жалкого поляка. На следующий день императрица Евгения попыталась сесть в коляску рядом с ним — со стороны, обращенной к опасной улице. Александр решительно попросил ее никогда больше этого не делать.