Громов. Хозяин теней. 7

Глава 17

Глава 17

В это же лето извозчик Кондаков, возивший товар в Москву, привез в первый раз в нашу деревню фосфорные спички. Одну коробку он подарил бурмистру, другую попу. Продавал он коробку за 10 копеек, а на копейку давал 3 спички. Все крестьяне с любопытством осматривали, щупали, нюхали и, когда спичка от трения зажигалась, все отскакивали. Мне очень хотелось купить спичек, но у меня не было ни копейки.

Из жизни крестьянина Н. [1]

— И абсолютно с вами согласен в том, что подход к медицине необходимо менять в целом, — Николя присутствие Ворона ничуть не смутила.

Будто так и надо.

— Причём изначально отходить от концепции, когда упор делается на наличие одарённых и вся система строится вокруг них. Одарённых всегда было немного…

Падла.

Это я про Ворона. Вот как он понимает, чем зацепить человека? Поздоровался, с Татьяной раскланялся, не став опускаться до пошлого комплимента. Но один вопрос задал.

Второй Николя, потом и третий.

— … и больше их не становится. В итоге подавляющая часть населения фактически не имеет доступа к нормальной медицине. Припарки, травки или растирки, вот что им остаётся.

Доехали мы нормально.

Это уже на территории госпиталя беседа началась. Сперва коснулась забора, который восстановили и побелили, потом кирпича, видневшегося в стороне от главного входа.

А теперь и до медицины добрались.

Главное, что вопросы-то Ворон задаёт толковые, по делу. И вот уже Николя сам говорит, а Ворон, чуть склонив голову, слушает.

— Мне кажется, что имеет смысл обучать всех, кто проявляет интерес к медицине и обладает достаточно живым разумом, чтобы выучиться. Пусть обычный человек не способен оперировать тонкими энергиями, да и постановка точного диагноза будет затруднена. Но это не так и важно. Есть инструменты! Гильдия презрительно именует их костылями для слабосилков, но мой наставник полагал, что наоборот, за ними будущее. Трубка Лаэнника[2], кимограф[3], который запатентован, однако патент был выкуплен Гильдией и… всё! Понимаете, прибор, который может многое сказать о давлении, а следовательно, и заболеваниях сердечных просто не производится! Гильдии он не нужен. Целителям не нужен. А вот неодарённым без него никак, но купить его они не могут.

Я придержал Татьяну.

— Пусть идут, — сказал тихонько. — Я пригляжу издали, а у нас с тобой пациент.

— Без Николая?

— Думаю, за Николаем сейчас этот увяжется. А нам оно не надо. И другого раза ждать смысла нет. В конце концов, не обязательно что-то сейчас делать. Просто посмотрим.

Кажется, мне не очень поверили.

— Парадоксально во всём именно то, что для лечения большинства болезней целитель как таковой и не нужен! Если правильно поставить диагноз, назначить лечение, то человек поправится естественным образом. Зачем тратить силу на… не знаю, скажем, обычную простуду? Или вот нарывы. Вскрыть нарыв или выдернуть гнилой зуб способен человек и без дара! Даже не доктор, но помощник доктора или вовсе армейский фельдшер. Если организовать сеть…

— Действительно, — произнесла Татьяна. — Это теперь надолго. Он опасный человек, твой Ворон.

— А я что говорил. Проект, значит?

Что-то все сильно проектами увлеклись.

— Скорее на словах. Николай писал как-то свои предложения. Организовать множество фельдшерских пунктов, чтоб если не в каждой деревне, то хотя бы один на пять-десять окрестных сёл. А уже дальше, в городах, серьёзные госпитали, со штатными целителями. Чтобы фельдшеры принимали людей и, кому могли, сами помогали. И в госпиталь перенаправляли только действительно сложные случаи.

Татьяна направилась к флигелю.

— Сав?

— Иди, — я махнул Елизару, который сперва увязался за Николя, но спохватился, что мы отстаём. — Мы тут кое-какие свои вопросы обговорим. Семейные. А тебе с Николаем Степановичем точно будет интересней. Метелька, присмотришь?

Тот кивнул. И взяв всё ещё сомневающегося Елизара, бросился догонять Серегу. Ну а я следом Тьму выпустил. Не верю я Ворону. И вправду опасный человек.

— И гильдия не одобрила? — спросил у Татьяны, хотя ответ был очевиден.

— Категорически. Как же святое — здоровье людей и недоучкам доверить, — фыркнула Татьяна. — Будто их здоровье интересует.

Верно.

Система, в основе которой лежит не уникальный дар, а государственный ресурс, будет и подчиняться государству. Оно им надо?

То-то же.

Это Николя может считать, что там, в Гильдии, ничего не понимают. Понимают. Только плевать им на здоровье людей и недоучек. Им важно власть сохранить.

У флигеля дежурил не печальный пьяноватый сторож, но подтянутый молодой человек. К тому же дарник. И взгляд характерный такой. Пока шли с головы до пят меня ощупал. А Татьяне поклонился. И дверь открыл. Вежливо так.

— Это новая охрана? — я вошёл и дверь прикрыли. Разве что замок за спиной не лязгнул. Такое… своеобразное чувство.

На редкость.

— Да. Честно говоря, даже не знаю, из чьих он. Сав, тут… в общем, с Юрой его матушка. Постарайся, пожалуйста, вести себя нормально?

— Я? Да я в принципе нормальный!

Сестрица глянула с насмешкой.

— Слово даю, — я поднял руку. — Постараюсь вести себя так, как подобает воспитанному юноше.

— Постараешься — это уже хорошо. Идём. Кстати, не знаю, интересно ли нет, но Шувалов просит Танечку о встрече… не тот, а Герман.

— И что Одоецкая?

— Пока мается. Ей совестно. И страшно. И всё равно совестно. Я уговариваю согласиться.

— Раз совестно, на совесть и дави. Мол, человек маялся, искал, силы тратил. Переживает. Хочет увидеть, что с ней всё в порядке. Заодно вживую объяснятся.

И если я что-то в Шуваловых понимаю, Герман шанса не упустит. Главное, чтоб занудство своё дома оставил.

— Вот и я так же говорю! — воодушевилась сестрица. И выпустила Птаху. А та уже, сорвавшись с места, полетела вперёд, в сумрак длинного коридора.

Всё-таки надо что-то с этим делать. Я понимаю, что в здешних реалиях психологический настрой пациента врачей волнует мало, но в этом флигеле с решетками на дверях палат только фильмы ужасов и снимать.

— Уху! — донеслось впереди.

— Р-ря! — ответили Птахе.

— Это Буча?

— Да. Она растёт. Медленно, но всё же. И мне кажется, состояние Тимофея выправляется. Конечно, может быть, что кажется… потому что это моментами. То взгляд его, то… мы вчера выходили, так он руку подал. И дверь открыл. И кажется, что ещё немного и всё вспомнит.

— Вспомнит, — я аж выдохнул. — Тань, обязательно вспомнит. Если начал. Сама подумай, времени не так и много прошло, а такие травмы, они порой годами восстанавливаются.

Про года, наверное, говорить не стоило. Хотя не врать же. И сестрица кивнула.

— Я понимаю. Юра другой. В том смысле, что он в сознании и вполне понимает, что происходит. Это очень страшно, Сав, когда ты видишь, что человек понимает и уже смирился, что держится, кажется, только потому, что не хочет огорчать родных. Но рядом с Тимофеем ему лучше. А Серафима Ивановна за ними обоими приглядывает. Она очень славная… и надеется. Сав, если мы хоть чем-то можем…

— Если можем, то поможем.

Главное, чтобы эта помощь потом боком не вышла. Ну не отпускает меня ощущение, что не всё-то так с этой водой, то ли живой, то ли мёртвой, просто.

Почему-то я представлял себе Серафиму Ивановну старухой. Не совсем, чтобы древней, но вот и не такой, моложавой, женщиной, что устроилась прямо на полу. На коленях её лежал мольберт. И тонкая рука парила над листом. Кисть же я в первое мгновенье и не заметил.

— Видишь? Здесь важна не только толщина линии, но и направление её. И точность. И непрерывность, само собой. Нельзя оторвать руку и вернуться в ту же точку. Что ни делай, но это заметно. Следовательно, каждый отдельный элемент должен быть выполнен фактически в одно движение и за один раз.

Тимоха сидел рядом, причём внимательный, сосредоточенный до крайности.

— Когда работаешь карандашом, остаётся возможность стереть или исправить, а вот тушь — это совсем иное…

Мне аж самому любопытно стало, что она там такое рисует.

— Именно в этом и сложность. Многим кажется, что восточный рисунок прост, даже где-то примитивен. Наша классическая школа живописи требует точности даже в деталях, объёма.

И голос у неё мягкий. Но Тимоха кивает.

— Видишь? — Татьяна придержала меня за руку. — Он как будто действительно понимает всё, что она говорит. И тушью пробует рисовать.

— И как? — я спросил шёпотом.

— Пока не очень. Это и вправду адски сложно, но ему нравится.

— … на первое место выходит условность. Но никак не примитивность, что бы там ни говорили…

Кисть завершила разворот.

— Вот так. Теперь тушь должна высохнуть, — Серафима Ивановна повернулась к нам. — Доброго дня.

— Доброго, — поприветствовал я её.

Интересные люди, эти Демидовы. И жёны у них тоже… своеобразные. Выразимся мягко. У этой вот лицо округлое, с явно восточными чертами, но кожа — белая, пожалуй, побелей моей будет. И говорит она по-русски без акцента.

— Это ваш брат, Танечка?

— Савелий, — сказала Татьяна. А Тимоха лист отложил и поднялся, как почудилось, не слишком-то охотно.

— Бу! — сказала за него Буча, карабкаясь братцу на плечо.

— Уху! — Птаха с ней согласилась.

— Юрочка спит. А мы вот решили позаниматься, пока выдалась минута.

— И как?

— Тимофей очень внимательный. И способности у него определённо имеются, — она поднялась. — Практики не хватает, но это поправимо.

— Привет, — я протянул руку и Тимоха осторожно взял её. Поглядел на меня, недоверчиво, вон и лоб наморщил, точно пытаясь вспомнить, кто я такой.

— У! — Буча боднула его в шею, подталкивая. — Ур-м!

И Тимоха признал.

— Да! — он радостно улыбнулся и руку потряс, но тоже осторожно, оставив на моих пальцах чёрные пятна туши.

— Тимофей, ты порисуй пока, ладно? Мы позже чаю попьём.

— Чаю, — согласился Тимоха.

А палата изменилась.

Ковёр вот возник, то ли из дому приехал, то ли просто похож. И кровать другая, получше. И покрывало на ней есть. А ещё стол имеется, кресло мягкое.

И мольберт в углу.

— Ему здесь нравится, — пояснила Татьяна. — И я подумала, что раз так, то стоит и сделать что-то… чтобы уютно было.

— Это хорошо, — я не имел ничего против. — Это очень хорошо, но, Тань, давай к делу. Не хочу оставлять их без присмотра надолго.

Конечно, Тьма приглядывала.

И экскурсия давно уже переросла в нечто среднее между внеплановым обходом и обучением, благо, было кого учить. Елизар прямо засиял весь, что ему дозволено к людям прикоснуться. Ворон держался рядом, но следил. Метелька с Серегой перешёптывался…

В общем, время было, но не так много, чтобы тратить его зря.

Юрий Демидов действительно спал. Бледный. Исхудавший до скелетообразного состояния, он почти терялся в складках пухового одеяла. Перина и та под его весом не продавливалась.

Узкое лицо.

Запавшие глаза. Да и ощущение, что это череп, кожей обтянутый. Только дыхание и выдавало, что он ещё жив. Тяжёлое, с присвистом.

— Я… не буду мешать, — Серафима Ивановна подошла, чтобы поправить одеяло, и отступила. — Но если что-то нужно… что угодно.

И голос её спокойный дрогнул.

— Я позову, — Татьяна мягко подхватила её под локоть.

— Конечно.

Она ничего не сказала больше. Но узкие глаза на мгновенье вспыхнули. И сила, скрытая в хрупком этом теле, блеснула живым алмазным светом. Да уж, непростая женщина.

Одарённая, но дар свой настолько хорошо контролирует, что и не заметишь.

— Погодите, — я вышел с ней. — Извините. Это не пустое любопытство. Но мне надо знать. В чём болезнь проявляется.

— Симптомы?

— И их бы. Хотя вижу, что слабеет. А целители. И другие, что говорят?

— Охотники говорят, что тьма поселилась в теле. Что он выгорел. А пустоту заполнила сила того, кромешного, мира, — сейчас голос её звучал несколько отстранённо. — Юра был сильным одарённым. Сильнее отца. В перспективе. Но теперь это стало играть против него.

— И что советовали? Точнее, что вы делали.

Потому что советовать можно многое, но не факт, что эти советы реализовывались.

— Заблокировали силу. Полностью. Надеялись, что, если отрезать дар, он начнёт восстанавливаться. И в какой-то момент даже было улучшение, но потом началась лихорадка. А когда блокировку сняли, Юра очнулся.

— И?

— Разум его вполне сохранён, если вы об этом.

— Извините, я просто хочу понять.

— Я тоже не отказалась бы, — она позволила себе улыбку. — Вы интересный молодой человек. И насколько знаю, очень помогли с… супругом.

— Как он?

— Уже много лучше. С физической точки зрения, но остальное требует времени. Хотя Николай Степанович и обнадёжил.

Только эта такая себе надежда. Половинчатая.

И она это понимает. Пожалуй, даже лучше меня.

— Юра оказался неспособен справиться с силой. Он пытался, но дар вышел из-под контроля, и это грозило многими бедами. Его заблокировали снова. Целители вливали силу. Стабилизировали. Некоторое время это помогало. Становилось лучше. Но ненадолго.

— Он что-нибудь говорил? На что-нибудь жаловался?

— На холод. Он часто начинал мёрзнуть без причины, даже когда в комнате настолько жарко, что находиться там нормальному человеку сложно. Ещё еда. Юра всегда отличался завидным аппетитом. Но тот стал угасать. Он перестал ощущать голод. Без напоминания он мог не есть целый день или даже больше. А когда начинал, не мог понять, сколько надо есть.

То есть, сытости тоже не было.

— Потом тело стало отвергать пищу. Сперва какую-то определённую, скажем, слишком жирную. Или жареное. Или мясо. И постепенно того, что не принимало тело, становилось больше и больше. Сейчас он способен есть лишь бульоны, да и то понемногу. И… — Серафима Ивановна всё-таки запнулась. — Это почти конец.

— А целители?

— Сперва помогали. Как-то… сдерживали процесс. Но нам изначально сказали, что шансов нет, что всё — лишь отсрочит… поэтому…

Серафима Ивановна посмотрела в глаза.

Ничего не сказала, но сам этот взгляд, в котором и тоска, и надежда. И страх, что она поверит, а мы ничего не сможем сделать. И главное, я не уверен, что сможем.

— Я… пока не понимаю, но посмотрю. Так уж получилось, что моя тень… — я подбираю слова, потому что это чудо, если оно случится, объяснять придётся. — Она порой видит больше меня. И возможно, она поймёт. Подскажет. Сумеет… в общем, обещать не рискну.

— Спасибо.

Да пожалуйста.

Но я промолчал. Я вернулся в палату и прикрыл дверь. Так, без Тьмы мне не справится. Отзывать? Я кинул взгляд. Ага, компания всё ещё в госпитале. Николя осматривает пухлую женщину, явно испуганную этаким количеством народа и вниманием, что оказывается её особе.

— Тань, попроси кого из охранничков, чтоб присмотрели? За мальчишками, и за учителем. Чтоб не свалил куда.

— Лучше я сама, — решения сестра принимала быстро. — Здесь ты и без меня справишься. Если что — Птаху отправлю.

— А дотянет?

Основное здание тут рядышком, но всё же…

— Она не так велика, как твои, — Татьяна улыбнулась. — Однако более свободна в перемещениях.

— И как далеко?

— Скажем… отсюда и до галантерейной лавки.

Так, где эта лавка, я не знаю, но явно за территорией госпиталя. Интересно. Это как-то связано с силой? Или размером? Или с чем другим?

— Раньше было меньше, но после того, как мы побывали на той стороне, я стала чувствовать её куда более отчётливо. И она меня.

— Хорошо. Только, Тань, Ворон опасен. В нём тварь и сам он частью тварь. Поэтому, даже если выглядит человеком, то… в общем, ты сама всё понимаешь. Если вдруг что, лучше отступай. Или бей на упреждение. Хрен с ними, со всеми расчётами. Пересчитаем, если что.

Сестра у меня одна.

— Понимаю, — она чуть склонила голову. — Не переживай. Я просто пригляжу, чтобы он не потерялся. Госпиталь большой, незнакомому человеку легко заблудиться.

И улыбка такая безмятежная-безмятежная.

Я прямо даже поверил.

— Ты тоже здесь, без самодеятельности.

— Ага…

Ну, во всяком случае постараюсь.

[1] Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века — Ф. Д. Бобков. Из записок бывшего крепостного человека

[2] Прообраз современного стетоскопа, французский врач Рене Лаэннек, не желая прикладывать ухо к груди пациентки, использовал свернутую в трубку бумагу, а затем деревянную полую трубку.

[3] прибор для графической регистрации физиологических процессов (например, сердцебиений, дыхания, мышечных сокращений и др.). Механический кимограф впервые был использован немецким физиологом К. Людвигом (1847) для записи колебаний кровяного давления