Громов. Хозяин теней. 7

Глава 16

Глава 16

Мне грустно, нет покоя в моей душе, — так плакать и хочется. Вчера был экзамен по российской географии. Для меня он окончился неблагополучно. Я не имею очень хорошего быстрого соображения и поэтому не могла без ошибки рассказать морского пути из Камчатки в С.-Петербург. Марья Матвеевна (наставница нашего класса) сделала мне выговор. Я, в порыве грусти и душевного волнения, ответила не очень вежливо. Впрочем, тогда я этого и не заметила. Но вечером Марья Матвеевна напомнила мне об этом. Тогда я вполне сознала всю дурноту своего поступка. Я чувствовала потребность молиться, плакать и искать облегчения в чтении какой-нибудь душеспасительной книги.

Дневник гимназистки. [1]

В ресторации мы задержались. Карп Евстратович, отобедав, откланялся, сославшись на дела, если не государственной важности, то почти таковые. Мы же сидели. Сперва разговор не особо складывался, а потом как-то вот, отпустило, что ли.

Хотя и не до конца.

Татьяна принялась рассказывать про госпиталь.

Тимоху.

И тут же осеклась. Вздохнула:

— Надо, чтобы ты на Демидова взглянул. Теней к нему прямо магнитом тянет. Я тоже кое-что вижу, но смутно, размыто. Ощущение, что у него тьму изнутри размазало. И никак не получается понять, что это… — она покачала головой.

— Той штуки пока не давали? — я покосился на Николя, но тот сделал вид, что несказанно увлечён самоваром, в котором подали чай.

Точнее чай был в пузатом чайнике, на который для тепла сверху усадили стёганую бабу. А самовар с кипятком уже отдельно притащили, на посеребрённом подносе. Пузатое тело его обвивал рунный узор, намекая, что это — не просто так обычный самовар, на шишках да угольях, но настоящий артефакт.

— Нет. Не рискнула сама.

Правильно.

Я вообще не уверен, что эту дрянь стоит давать людям. Да, Каравайцеву она помогла, он избавился от погани, но… как оно потом аукнется? И не получится ли, что станет хуже? Не сейчас, но через год там или два? Вопросы, одни вопросы.

— Демидов сказал, что молодого человека разным целителям показывали, — Николя наполнил низкую широкую, по местной моде, чашку заваркой. — И охотникам тоже.

— Не взялись помочь?

— Увы.

— И чем объяснили?

— Тем, что это не тварь, но изменение дара, а такое не лечится. Что силовые потоки искривлены, а кромешная энергия перемешалась с его собственной. И тени могут поглотить, но и то, и другое сразу, не разделяя. Да и то, скорее всего, с душой.

То есть, пациенту их лечение пойдёт не на пользу.

— К слову, я склонен согласиться. Случай крайне непростой, но… ваши тени вреда не причиняют. Но и сказать, чтобы ему стало легче, нельзя, — продолжил Николай.

— Значит, надо смотреть, — я пытался понять, что делать. И уезжать не хотелось, потому что этот вот день открытых дверей нервировал.

Заходи, считай, кто хочешь.

Убивай кого хочешь.

— А если завтра? — предложил я. И тут же поморщился. Нет. Завтра с утра у нас занятия с Вороном. А он как раз просил быть. Мол, и проект мой доводить до ума надобно, и самого меня тоже. Потом обещал ребятам в лаборатории появиться, ибо тот проект тоже сбрасывать не стоит.

— Нет, — я покачал головой. — Тань, а если так? Мы сейчас вернёмся. Я переоденусь.

Бесит меня этот парадный вид. Да и форма одна. Если вдруг чего приключится, а с моим везением приключится обязательно, то жалко будет изгваздать.

— Проверю, что там и как. И Еремея предупрежу. А потом и поедем? Туда и обратно. Управимся за пару часов. Надеюсь.

План так себе. Но другого нет.

В обеденной зале стало людно и шумно. И главное, кто занял стол у окна? Шувалов. И почему меня сие не удивляет совершенно? Как и то, что нас он тоже заметил. Поднялся, вроде как без особой спешки, с этой своей обычной вальяжностью, но вот при всём том раз и он уже перед нами, что та Сивка-бурка. Копытом не бьёт, но ручку сестрице целует.

— Счастлив видеть вас, Татьяна Ивановна!

И по голосу всем ясно, что действительно счастлив. Не видел бы я, как он на жену смотрит, заподозрил бы неладное. Вот и Николя чуть хмурится.

— А мы тут как раз о вас беседовали! — с неприкрытым восторгом возвестил Шувалов, указывая на стол у окна и человека за ним. — И тут вы! Какое счастливое совпадение! Правда, Осип Бенедиктович?

— Д-да…

Выглядел купец несколько нездоровым. Вон лицо покраснело, на лбу испарина, и по вискам капли пота катятся. А в ресторации и не сказать, чтобы жарко.

— Вы ведь знакомы? Чудесный, чудесный человек! — Шувалов не спешил отпускать сестрицу. — Я так рад, что счастливый случай свёл нас вместе…

Купец сунул пальцы под воротничок.

— А всё получилось случайно! Мы с Евгением Васильевичем беседовали, обсуждали строительство лаборатории, потому как и вправду не дело, что ученики вынуждены ютиться в этом флигелёчке.

Тяжкий вздох Осипа Бенедиктовича был ответом.

— И тут подходит к нам сей милейший господин и давай прилюдно проявлять беспокойство о судьбе некоего сироты…

Падла. Что сказать.

Осип Бенедиктович втянул воздух.

— Очень близко к сердцу принял вашу историю, Татьяна Ивановна. Прямо видно было, как переживает он за вас, за то, справитесь ли с тяготами и лишениями опекунства.

— Справлюсь, — мрачно ответила сестрица.

— Вот и я уверил, что беспокоиться не о чем, — улыбка Шувалова была широка и приятна. — И что о данных сиротах есть, кому позаботиться. Однако Осип Бенедиктович всё никак не мог остановиться…

И в голосе Шувалова появилось что-то такое, что заставило купца замереть. А краснота сменилась бледностью.

— И в ходе короткой, но весьма плодотворной дискуссии…

А вот клыков Шувалову не хватает.

Или рогов.

Или что там демонам положено? Честно, не будь купец такой сволочью, посочувствовал бы.

— … мы пришли к выводу, что это действительно серьёзная проблема. В городе столько несчастных одиноких детей, которые нуждаются в заботе. И приютов, вынужденных существовать на выделяемые короной деньги. А там ведь гроши, сущие гроши. И никакого порядка.

Из горла купца раздался то ли хрип, то ли всхлип.

— И Осип Бенедиктович прямо, не побоюсь этого слова, потребовал, чтобы ему предоставили возможность помочь.

— Удивительно, — выдавила сестрица. — Мне он не показался таким… душевным человеком.

Интересно, если Шувалов улыбнётся ещё шире, у него щеки треснут?

— О, внешность порой бывает обманчива, верно, Осип Бенедиктович? Так уж совпало, что у меня есть на примете приют. Может, слышали, Татьяна Ивановна? Святой Елены, тот, который на набережной. Очень нуждается в толковом попечителе. И ремонте. Там и крыша прохудилась, и печи перекладывать надо, и в целом-то здание старое. Возможно, будет проще сразу новое возвести.

На белой коже купца проступили красные пятна.

— Ещё воспитателей найти толковых, питание наладить… — Шувалов с нежностью поглядел на купца. И появилось в его облике что-то до боли знакомое. Да так же Тьма на людей смотрит, то есть не на всех, а на тех, которых сожрать можно. — Столько работы предстоит… но я заверил Осипа Бенедиктовича, что он не останется наедине с этой проблемой. Что мой управляющий охотно поможет проследить и за ремонтом, и за прочими… богоугодными делами. А я со своей стороны поспособствую, чтобы этот тихий подвиг простого купца не остался незамеченным…

Медаль выдаст.

Или орден.

Ну для богоугодных дел не жалко.

— Очень… рада за вас, Осип Бенедиктович, — сестрица с серьёзным лицом кивнула. — Приятно слышать, что в обществе остались ещё не равнодушные к чужому горю люди.

— Д-да… — прохрипел Осип Бенедиктович. — Я… т-тоже рад з-знакомству. Премного.

Вот на этой ноте всеобщей радости мы и разошлись.

Нет, Шувалов, конечно, сволочь.

Но какая!

Прям ещё немного и восхищаться начну.

— Ему надо бы сердце проверить, — проворчал Николя, открывая дверь перед Татьяной.

— Шувалову?

По-моему, у него как раз сердца нет. А нет сердца, нет и проблемы.

— Нет. У Шувалова со здоровьем как раз всё хорошо. Я про Осипа Бенедиктовича. Явные проблемы. И с печенью. Будь он моим пациентом, я бы сказал, что он стоит в шаге от удара.

— Но не скажете?

Николя пожал плечами:

— Он ведь не мой пациент. А лезть с советами к посторонним людям как-то не принято.

И правильно.

— Но, думаю, к вечеру он и сам догадается. Энергетика Шувалова точно вызовет обострение.

— А я и не заметил, — признался я честно. — Что, так давит?

— Весьма, — Николя чуть поморщился. — В прошлую нашу встречу он был куда более сдержан. Надеюсь, не переборщит. А то неудобно получится, что попечитель помрёт, так и не приступив к ремонту.

— Ну… если и помрёт, то ничего страшного, — Метелька потянулся. — Шувалов же некромант. И мёртвого подымет, коль будет надобно. Ну, ради дела богоугодного.

А ведь и не поспоришь.

Людей в школе стало меньше. Нет, вовсе не исчезли. Какие-то дамочки наблюдали, как малышня из подготовишки гоняет по газону тряпичный мяч. Пухлая старушка даже слёзы умиление вытирала. Хмурый господин что-то выговаривал тощему парню, а тот слушал и кивал.

Семейная парочка, окружённая выводком ребятишек, крутила головами. Но всё одно посторонних стало меньше. Тьма отыскала и Ворона.

Интересно.

Сидит на лавочке. И не в одиночестве.

— И случалось на той стороне бывать? — Ворон пиджак расстегнул, но не снял.

— Случалось, — а вот Еремей сменил наряд. Честно говоря, без шинели как-то его и не узнать. Нет, костюм из тёмного сукна ему идёт, но всё одно непривычно. — Одно время в проходчиках перебивался.

Это что у них за беседа-то душевная?

— Нелегальных, полагаю?

— А то. Потом вовсе связался с дурными людьми.

И прям откровенная такая беседа, как посмотрю.

— Хаживал частенько…

— И как оно?

— Да… погано. По первости. Потом потихоньку привыкаешь, — Еремей вытащил сигаретку, помял и убрал, сменив на жестянку с карамельками. — Для человека простого там точно не место.

— Но стремятся туда многие.

— А то… дурни, что сказать. И ко мне таких приводили. Мол, поднатаскай, объясни, что и к чему. Вроде как учёба. Только какая ж то учёба? Учить вон с малых лет надобно, да и то… — он махнул рукой. — А эти… им, дуракам, наплетут с три короба, что, мол, даже за траву тамошнюю платят золотом. Они и рады. Револьверчики выдадут, обрезы какие, и уже всё, чувствуют себя героями, готовы прям горы свернуть. С людьми такое частенько случается, что им оружие дай, то и всё. А что с оружием тоже надо уметь поладить, что не спасёт оно, когда тварь из тумана вывалится, башку отхватит и сгинет… нет, это всё баловство.

Ворон слушает внимательно.

С интересом.

А он на той стороне бывал? И вовсе можно ли ему? Не получится ли так, что за порогом тварь окончательно возьмёт верх над человеком?

Вопросы.

Одни вопросы, чтоб их.

— Там ведь и вербуют хитро. Сперва расскажут, что да как, но так, не совсем враньё, но и не правда. Пообещают по сто рублёв в месяц, коль силён да ловок. Кто ж себя откажется иным признать? И бумажку подсунут, стало быть, чтоб подписал. А с ней и задаток. Рублей тридцать. Вроде и невелики деньги, если поглядеть на грядущие барыши, но и не такие, какие влёгкую отдать можно. Особенно, коль потратишь. А в бумажке той и написано, что вернуть-то надобно вдвое.

— Почему?

— А оплатить? За услуги посредника, за доставку к месту учёбы, налог, который государю за нового проходчика платят… хотя кто его платит-то? Половина-то, если не больше, втихую работают. Вот и выходит, что уже шестьдесят надобно отдать, а то и больше. Деньги же тратятся в миг. И добре, если на толковое что. Скажем, корову семья прикупит. Или вон одёжки. Избу подправит. Инструмент. Зерно возьмут, на будущий год. Да и мало ли, чего ещё. Порой вон сыновей родители и приводили, когда ртов много и кормить надо. Старшего при себе оставят, чтоб в подомгу, а второго-третьего, коль шестнадцать годочков исполнилось, то и ведут.

А нам он такого не рассказывал. Хотя мы и не спрашивали.

— Кто поумней, конечно, государевых вербовщиков ищут или тех, которые от рода выступают, там ведь тоже людишек цепляют. Но эти и денег меньше сулят, и задаток дают хорошо, если рублей в десять.

Цинично.

— Печально слышать подобное, — у Ворона свои слова, пусть и смысл в них одинаковый.

— Так… жизнь — она такая. А куда им? Землицы, чай, на всех не хватит. Отделять? На это тоже деньга нужна. Чтоб и новый надел прикупить, и дом поставить. В примаки? Не всюду и возьмут. Бывает, что можно ко вдове какой присватать, но ежели с хозяйством крепким, то там будет и так желающих. В рабочие? А у них жизнь не сильно веселей. Вот и выбирают, чтоб хоть что-то. Девок сводням. Пацанов — в охотнички… ну, так говорят, что охотнички. А из них хорошо, если треть до конца первого года доживает. Так-то вот так.

— Нищета. И необразованность. Они не понимают, что творят.

Ворон снял очочки и стёклышки трёт, зло так, будто на них пытаясь выместить раздражение.

— Тю, тут ты, Егор Мстиславович, загибаешь, конечно. Не понимают. Может, читать-писать они и не обучены, книжек твоих мудрёных не читали, но всё-то распрекрасно и понимают. В тех же бумажках и прописывают, что ежели в первую-вторую ходку он помрёт, то семья ещё денег получает. Эту…

— Компенсацию?

— Точно. А и страховой лист многие выправляют. Но тут тоже как на кого нарвёшься. Могут и подложный сунуть. И суют частенько.

— И вам… не хотелось это изменить?

— Чего?

— Не знаю. Сделать что-то… сломать свою систему.

— Как? — Еремей глянул снисходительно. — Отказаться учить? Тут-то я мог, конечно. Но, думаешь, сильно чего поменялось бы? Да плюнули б и отправили, как есть. Не идти с молодняком? Со мной хоть кто-то да выжидал. И ещё. Я не брал бригады на прикормку.

— На… что?

Я переодевался медленно, потому что потом придётся идти к ним, предупреждать об отъезде, а стало быть, и разговор прервётся.

— А ты, Егор Мстиславович, как погляжу, вовсе не в теме… хотя и понятно. Тебе-то оно на кой. Дело вот в чём, стало быть. Когда полынья открывается, то сперва из неё твари сами прут. А на той стороне, как уж повезёт. Бывает, что трава одна да землица, на которой много не поимеешь. Это вон государевы проходчики могут и оградку хорошую поставить, и машины всякие, чтоб копали. А людьми — несподручно. Много ли они там понакопают? Вот когда дерева там или водица, то хорошо. Всякое растёт. А бывает, что никого-то и нету. А полынья — она денег стоит. Никто её даром не уступит… там свои способы, значится. И как быть? В убытках сидеть? Тогда-то и пускают на разведку самый бестолковый молодняк, какой только есть. Ну или не молодняк, а, скажем, тех, что негодные, невезучие. Прихворавшие там или которые норовистые, или что уходить хотят, а значит, смысла держать их нету. Отправляют будто бы на разведку. Веревку дают, чтоб тянули. Вешки. Прочее, чего надобно. Но в мешок к кому-нибудь пихают амулетик заложный. Такой, из травок особых да кровью мочёный. Твари всякие это чуют… не сразу, да.

— Это… звучит совсем уж… — Ворон, кажется, к подобным откровениям близко не готов. Он едва очки не выронил.

— Как есть, так и звучит. И идут людишки. Да только не возвращаются. Зато, когда одна тварь чует кровь, за ней и другая появляется, и третья… и такие приходят, с которых и шкуру снять можно, и кости выбрать, и многое иное. Следом-то отправляют уже людей опытных, матёрых. Вот они-то и делают выгоду.

Лицо у Ворона вытянулось.

У меня, подозреваю, тоже. И видно, что хочется ему не поверить. Сказать, что выдумки. Фантазии обывательские. Да только не тянет Еремей на обывателя.

— На самом деле редко такое бывает. Крайне редко…

— Но бывает?

— А то. Всякое бывает. Со мной одного разу пытались такую штуку провернуть.

— И не вышло?

— Как видишь, — усмехнулся Еремей, и усмешка его напрочь отбила желание продолжать расспросы. Впрочем, молчал Ворон недолго.

— А людей просто вот… посторонних? — спросил он, цепляя очки. — Разве не логичнее было бы тогда их отправить? Пьяниц там, бродяг… не знаю? кого-то лишнего?

— Лишнего, ну да… люди — они такие, только дай лишнего сыскать. Но нет. Она… не примет.

— Она?

— Хозяйка. Имя, извини, называть не стану. Не хочу беду накликать.

— Это суеверие.

— Может и так. Я не учёный. Да только знаю, что находились умники, которые вот так же думали. На кой проходчиков терять, когда иначей можно? Набрать пьянчуг или вовсе баб каких, тех же шлюх старых. Они ж слабые, пужливые. Погони вперед, покорми тварей… так вот, — Еремей наклонился над Вороном, который от этого замер. — Все помирали. И те, кого гнали. И те, кто гнал. И те, кто отправлял, даже если сидели они высоко и далеко, всё одно. Ни охрана не спасала, ни дар, ни высокий титул. Все уходили в муках страшных. Подробностей не знаю, но знаю, что людишки те, с которыми я работал, мало чего боятся. Да вот старый закон никто из них переступить и не подумает. На ту сторону идёт лишь тот, кто сам на то согласился.

Сказал и отодвинулся, стряхнул с пиджачка Вороновского соринку и произнёс с обычною своей насмешечкой.

— Но ты-то, Егор Мстиславович, не бойся. Тебе там делать нечего.

— Д-да… п-пожалуй. Впечатляющие истории. Вы не будете возражать, если запишу? Конечно, без имён, но… в целом. Возможно, когда-нибудь потомки будут благодарны вам за эти записи.

— Потомки? Ну раз потомки, тогда пиши, чего уж тут, — великодушно разрешил Еремей. — Писать для потомков — это святое.

Издевается?

А у комнаты маялся Серега, за спиной которого привычной тенью маячил Елизар.

— Сав, — Серега смутился. — А вы сейчас куда поедете? В госпиталь, да?

— Да, — не стал спорить я.

— А можно мы с тобой? Тут Елизар хотел бы потренироваться… поучиться.

— Если это будет удобно, — тихо произнёс Елизар.

— А я так. Ну, за компанию. Если ты не против. А то все разъехались почти. Орлов предлагал с ними, но там тётка такая, — Серегу передёрнуло. — За щёки начала щипать. И выпытывать, кто мы и откуда. Мы и подумали, что тут посидим.

— Матушка приезжала?

— Прислала горничную. С гостинцами. И письмом. Желает успехов. И она сопровождает государыню в поездке… так-то вот.

Понятно.

Действительно понятно. Я же проходил это. Сам. Но я-то — одно, а Серега — домашний мальчишка, который оказался вне дома и вот к нему теперь не пришли.

— Идём, — сказал я. — Думаю, Николай Степанович будет рад. Да и Танечка тоже. Только отпроситься надо, а то нехорошо получится…

— В госпиталь? — Ворон поправил очки и окинул нас придирчивым взглядом. — А знаете, пожалуй, это будет весьма интересно. Как понимаю, госпиталь жандармский? Жених вашей попечительницы там служит?

— Да.

— Надеюсь, он не станет возражать, если я составлю вам компанию.

Мне прям как-то даже не по себе стало.

— А вы тут не должны быть?

— Сегодня не моё дежурство, — Ворон поднялся. — А мне давно хотелось посмотреть на работу госпиталя, тем паче такого солидного, изнутри.

Ну-ну.

То есть, не насмотрелся в прошлый раз? Чтоб тебя. И ведь не откажешь. С другой стороны, и незачем. Так даже лучше. Ворон теперь точно будет под присмотром, что хорошо.

Очень хорошо.

Или не очень?

[1] Страницы из дневника воспитанницы Ярославского училища девиц духовного звания