Никогда с тобой

Глава 11

Александр Яровой (Яр)

Хочу, чтобы она поехала. И мои желания идут в разрез со здравым смыслом, но если у меня есть деньги, так почему я не могу за неё заплатить? Правда же?

Нет… Не правда. Это полный трэш.

Платят за девушек, Яр. За девушек, за друзей, за сестёр, а ты заплатил за Доманскую! Ту, которую всей душой презираешь… Это же смешно, блин.

Какого чёрта творю?

Впервые в жизни делаю такую дичь, а что будет, когда она узнает? Ну, можно чисто теоретически всё отрицать, я же просто кинул бабла в стопку и поставил крестик. Я же не подписывался, что это сделал я.

Вечером у меня, как всегда, тренировка, и я спокойно бегаю по манежу, играя в баскетбол с парнями, пока вдруг дверь в спортзал не распахивается.

— Ууууу… Это походу к тебе, Яр, — ржёт Филя, и я оборачиваюсь, увидев на пороге озлобленную Доманскую. Выглядят как настоящая мегера. Скоро начнёт метать в меня молнии.

Подходить к ней не тороплюсь. Изучаю со стороны и понимаю, что сейчас закатит истерику, но продолжаю дальше носиться вокруг корзины.

— Яровой!!! — кричит она на весь спортзал эхом, и парни начинают гоготать.

— Бля, Яр, уйми свою женщину, — бросает Филя, пока я кошусь на него.

— Ты отхватишь щас, — цежу сквозь зубы и со всей дури швыряю в него мяч.

— Ай… Придурок, — бурчит он, когда я уже разворачиваюсь и иду к этой сумасшедшей.

— Чего тебе? — спрашиваю, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Почему Вера Степановна говорит мне, что билет в Питер за меня оплачен?! Это твоих рук дело, верно?! — выпаливает она, скрещивая на груди тонкие ручонки. Маленькие ноздри раздуваются от гнева, и она чуть ли не брызжет слюной от ярости.

— Пффф, что за бред? Думаешь, мне бабло девать некуда?! — приподнимаю бровь, на что она растерянно смотрит в ответ. Не моргает и чувствует себя неловко. Конфузится.

— Тогда… Получается… Это правда не ты?

— Правда не я, — лгу я, рассматривая её, и буквально вижу, как шестерёнки в её мозгу крутятся, и она неоновыми буквами рисует в мозгу имя «Андрюша». Твою мать…

— Ладно… Тогда пока, — она тут же убегает, а я как придурок смотрю ей вслед, понимая, что только что напиздел ей, и она всё равно узнает правду. Но пусть лучше пока думает так.

— А чё у тебя с Маринкой, слышь, — спрашивает Конь, как только я возвращаюсь. — Слышал, ты её целку сбил?

— От кого слышал?

— Так от баб. Она трепалась, — заявляет он, а у меня прям неприятно внутри всё саднит. Сука.

— Нахуй мне её целка? — спрашиваю, отбирая у него мяч. — Играть давай. Не пизди тут.

Домой прихожу морально выжатый и выебанный, так ещё и отец даёт жару.

— Завтра нужно будет заехать к Шаховым на ужин, — цедит он, на что я морщусь.

— Нахрена? В смысле… Зачем?

Если скажет, что эта пизда рассказала о нашем сексе или что-то такое, я застрелюсь.

— Сделка у нас с ним по недвижке. Надо обсудить, а ты вроде с его дочуркой нормально общаешься, — добавляет он, и я сглатываю. От напряжения хочется орать благим матом.

А тут ещё и Витёк приехал. Их любимый старший сын, мой родной братец. Я в этой семеёке так. Только когда нужно опозорить кого-то.

— Чё там в школе? — спрашивает так, словно сам никогда не учился. Будто школа — это что-то такое, через что он не проходил. Конечно, он же весь такой взрослый и самостоятельный. Невъебенно правильный.

— Норм, как обычно.

— А у нас в универе, бать, такая жесть. Ректора же взяли. За взятничество, — рассказывает он, на что отец смеётся.

— Можно подумать, никто не знал про Филимонова. Это они кого-то выше прикрывают. Министра какого-нить, сто процентов. Потому что все и давно знали, что он на лапу гребёт, — заявляет он, накладывая себе мясо.

— Ну да, возможно… — отвечает брат. — Но всё равно, это жесть. Разговоры ходят не самые приятные.

— Да и не наше это дело, сын. Пусть говорят. Тебе главное доучиться…

— Угу, так я и так, — заявляет он, откинувшись на спинку стула. — А ты чё, Сашк… Чё там в аттестате? — словно издевается, сука.

— Норм всё, сказал же, — огрызаюсь, и он посмеивается.

— Ты как всегда…

— Да не трогай его, Витя. Саша сейчас правда старается, — отвечает за меня отец. — Потому что хочет получить свой первый мустанг, да, Александр?

Кривлю губы и приподнимаю бровь. Как же бесит их надменность.

Эти вечно кичливые взгляды. Неужели я, блядь, такой же???

— Я поел, спасибо, можно мне идти заниматься? — спрашиваю с едкой усмешкой, и Витёк подливает масла:

— Заниматься, — передразнивает.

— Иди, — бросает отец, и я ухожу в свою комнату.

Теперь, блядь, ещё завтра с этой ужинать… Нарвался, блин.

Пока валяюсь на кровати, снова думаю о зубрилке. Да что ж такое то…

Когда я уже усвою, что она мне вообще никто.

Что за желание узнать, что она сейчас делает?

Наверняка, молится или учится. Одно из двух. Что такие как она могут делать вечерами…

Если подумаю о том, что она сейчас мирится с этим своим Андреем, разнесу тут что-нибудь.

«То, что мы не делаем это в школе, у всех на виду, как некоторые. Не значит, что мы не делаем этого никогда». Сука.

Слезаю с кровати и начинаю отжиматься. Нужно куда-то выплеснуть эту злость, иначе сорвусь. Я же совсем дурной, когда злюсь. Как морок накрывает. Безудержная ярость.

На шестидесяти ложусь на пол, приклеиваясь щекой к паркету.

Дышу, считаю до соточки и засыпаю прямо там, как будто у меня нет кровати…

Встаю утром и у меня болит всё тело. Твёрдый пол сожрал последние силы. Как же я ненавижу Доманскую. Всё из-за неё… Вообще всё.

В школу собираюсь с трудом, ещё и оценки скоро будут за четверть вырисовывать, надеюсь, всё не очень плохо, иначе машину я так не дождусь… Уже скоро восемнадцать. До февраля рукой подать.

Прихожу на первый урок с головной болью и вижу, что Доманская с Андреем разговаривают на первой парте. Я же обхожу и сажусь сзади.

— Я вчера искала тебя. Приходила к тебе… — заявляет она, чем прям вынуждает меня напрячься. Приходила она к нему. Бегает, блин, за ним как собачонка, а он нос воротит.

— Я слышал, что он говорил. Мне хватило, — мямлит малахольный.

— Да он вообще не то… Это не то, Андрей. Почему ты обижаешься? Ты облил нас водой, а я просто пыталась его остановить… Он так специально сказал. Не было у нас ничего… — оправдывается она, а я уже, кажется, скриплю зубами. Хочется дать ей подзатыльник. Чтобы меня не позорила этими жалкими оправданиями.

Люто бесит.

— Точно не было?

— Точно, Андрей, — повторяет она, пока он опускает голову. — Скажи честно… Ты заплатил за мою поездку в Питер? Я конечно рада, но… Это ведь дорого, откуда у тебя деньги…

У меня на этих словах внутри чеку срывает.

А эта падла просто молчит и пожимает плечами.

— Спасибо тебе, Андрей… Не уверена, что смогу вернуть…

— Не надо возвращать, — заявляет этот хуесос, а дальше я уже не слышу, потому что звенит звонок, заглушая галдёж, и в класс входит учитель.

— Итак, давайте сегодня уже просто расслабимся. Потому что промежуточные оценки я выставила, если хотите исправить, то можете выступить с докладами. Или решить что-то.

И я тяну руку.

— Яровой? Чего тебе? В туалет? — интересуется она язвительно, и я кривлю губы, мотая головой. — Реально? Похвально, но у тебя по алгебре четыре. Хочешь пятёрку?

— Хочу, — отвечаю, следуя к ней. По правде говоря, я знаю и алгебру, и физику, и даже сраную геометрию. Просто мне всегда ничего не хочется.

А тут она даёт какой-то пример по логарифмам, я беру в руки мел и начинаю решать.

У неё вдруг такой вид становится, что сейчас в обморок упадёт.

— Ты что же… Придуривался надо мной всё это время???

— Почему придуривался? — спрашиваю, приподняв брови. — Я хотел сдать экзамены и всё.

Она смотрит на меня искоса.

— Ещё один. Найти сумму бесконечной геометрической прогрессии…

Она диктует, я решаю. Филя свистит с задней парты.

— Э, ботанидзе! — кричит он, и Валентина Ивановна стучит ладонью по столу.

— А ну, замолчи, Филиппов! Сейчас исправлю твой тройбан на двояк, довыделываешься!

Он тут же успокаивается и замолкает, а я кладу мел, обтряхивая руки.

— Ладно, Яровой. Поверила. Садись. Отлично, — училка исправляет в журнале отметку, я иду к своему месту, а по пути обдаю Доманскую своим самым жестоким и ненавистным взглядом. Пусть, сука, видит, как я сейчас зол. Как я её презираю.

Она тут же вжимает шею в плечи, выглядит испуганно и опускает свой взгляд.

Чёртова святоша, которая никак не вылезает из моей башки.

Всю ночь спал на полу из-за неё. Всю, блядь, ночь.

Потому что стоит уткнуться членом в матрац, и все мои мысли об одном нахрен. Я вообще не знаю, как с этим бороться.

— Ты давно в ботаны заделался, — повторяет Филя сзади, и я показываю ему кулак.

— Допиздишься, провокатор. Варежку свою захлопни.

— Бу-га-га, напугал, — выдаёт он, отвернувшись от меня.

Меня уже даже друганы бесят. Все, как один, ебантяи.

Пока кто-то ещё пытается что-то исправить, я прожигаю Ленкину спину, и примерно в середине урока она оборачивается, сталкиваясь со мной взглядами. Я скрещиваю на столе пальцы и просто сверлю её, а она хмурится, мол «Что? Что я тебе сделала?».

А я и сам, блядь, не знаю, что…

Тебе и делать ничего не надо, Доманская. Ты и без этого дико меня раздражаешь.

«Не надо возвращать», значит, Крюков… За этот пиздёж я тебе что-нибудь сломаю.

Хотел спать с ней в одной комнате в Питере? Хуй тебе в задницу. Вообще никуда не поедешь. А я помогу тебе в этом…