Никогда с тобой

Глава 5

Александр Яровой (Яр)

Утро субботы будит меня своими отвратными лучами. Ненавижу. Время на часах уже перевалило за восемь. Я проспал. Мы с зубрилкой договаривались прийти к восьми. Ну и хрен с ним.

Я не нанимался за бесплатно драить помещения.

Когда приезжаю в школу к десяти, она уже там. Недовольная и сама таскает какие-то тяжести из коморки, пока я наблюдаю за этим со стороны.

— Что, Яровой? Женщин жалко? — подтрунивает она, сдувая с лица выбившиеся локоны своих волос.

— Ты — не женщина. Всего лишь противная пигалица, — улыбаюсь я, скрещивая на груди руки. Она ставит огромный граммофон на парту и идёт к своему рюкзаку. Минуту копошится, а потом вынимает оттуда переданный мной её младшей сестре подарок.

— Вот, подавись. Нам от тебя ничего не нужно. Деньги за конфеты верну тебе позже, — с высокомерием заявляет она, сунув мне к груди куклу. Но я не стремлюсь её брать, и она нервно кладёт ту на парту.

— Ей вроде понравилось, — отвечаю я, приподняв брови. — Что же… Отобрала у неё?

— Тебе какое дело? Это моя сестра, не твоя! — выпаливает сучка, уходя в коморку, и исчезает там минуты на три точно, и только после этого я иду за ней.

— Хрена ты такая противная? Чё взъелась на меня? Чё я тебе сделал?

— Что ты мне сделал?! — выдаёт она, сверля меня взглядом. — Знаешь, Яровой… Если собрать всё, что ты сделал… Мне и тетради отдельной не хватит. И вдобавок из-за тебя я разругалась с сестрой! Сегодня она даже не поздоровалась со мной!

— Потому что нехуй было отбирать у ребёнка подарки. Хотя я так и знал, и сделал это специально. Потому что ты конченая.

— Вот ты сволочь… Какая же ты скотина, Яр.

Она встаёт на носочки и тянется до верхней полки, чтобы снять оттуда какую-то трубу, и в итоге чуть ли не падает вместе со шкафом, но я успеваю перехватить её вместе с этой хренью в руках.

— Балда, — цежу, удерживая перед собой. Стоим и подвисаем на лицах друг друга, как два придурка.

Какие странные у неё всё-таки глаза. Будто золота в них налили.

— Отпусти! — отталкивается она, отряхиваясь от меня.

— Я вообще-то тебе жизнь спас, — выдаю, глядя на неё с укором.

— Ну, я тебя не просила.

— Вот прилетела бы тебе эта труба на башку, я бы на тебя посмотрел.

— Это саксофон, дурень!

— Ммм… Как интересно звучит из твоих уст, Доманская… Повтори, — издеваюсь я, очевидно желая ещё раз услышать сочетание букв «секс», но она тут же вспыхивает, заливаясь румянцем, и отворачивается, недовольно бурча себе под нос какие-то заклинания.

А я следую за ней.

— Ты вообще будешь что-то делать? Мало того, что приехал к десяти, так ещё и ни одной вещи не вынес оттуда!

— Мне нравится за тобой наблюдать. Такой кайф ловлю, честно, Мелкая…

— Хватит меня так называть! У меня нормальный рост!

— Нормальный? Нормальный, — я подхожу к ней и провожу рукой сверху её маленькой головы, указывая себе в район ключицы. — Нормальный. Угу.

— Это ты дылдяра!

— Ну, конечно, — хохочу я, усаживаясь на парту, и она встаёт прямо передо мной, изменившись в гримасе.

— Саша, я не шучу. Я не буду одна это делать. Если ты продолжишь в том же духе, я просто нажалуюсь Зое Артуровне, и всё, — встаёт она в позу, прожигая меня сердитым взглядом.

— А по сопатке не боишься за это получить, Доманская?

— А ты не боишься сесть за свои вечные драки и побои?

— Не-а. Не боюсь. Иногда людей надо учить. В частности, тебя. Ты же наглая оборзевшая мелочь… — смотрю на неё ехидным взглядом, а она даже не начинает меня колотить в ответ. — Лааааадно, помогу.

Иду туда и начинаю выносить разного рода старьё.

— Бля… Все шмотки себе уделаю, — отряхиваюсь я, передёрнувшись.

— А ты совсем придурок на уборку новьё своё брендовое одевать?

— То-то ты припёрлась как обдергайка… А…Хотя, подождите… Ты всегда так выглядишь, — язвлю я, и на этот раз она шлёпает меня по затылку. — Ещё раз так сделаешь, Доманская…

— И что? Что же будет, Яровой? Снова намочишь меня водой или поставишь двойку в журнал? — скрещивает она на груди свои тонкие ручонки. Так бы и схватил… Так бы и…

Блядь. Лучше не думать в ту сторону.

Потому что её чёртовы сочные губы меня нездорово привлекают. Да ещё и цвет этих глаз.

Хрен знает, что нужно сделать, чтобы она вот так возбудилась, как я. Тупо из-за злости я воспламеняюсь. Двоякое ощущение.

Ненавижу её. За это грёбанное влияние, что она на меня оказывает.

— Могу сделать что-то и похуже… Только боюсь, что ты выбежишь отсюда в истерике, — ухмыляюсь я, на что выскочка с высокомерием цокает.

— Ха! Я тебя не боюсь, Яровой. Тоже мне, напугал кошку салом! — заявляет она, притопнув ногой, а я резко подаюсь вперёд и силой утрамбовываю её задницу на парту, оказавшись прямо между ей ног. Паника на её лице достигает критических масштабов.

— Кошку говоришь…

— Что… Что ты делаешь… Господи… Что ты делаешь, — частит она, задыхаясь, пока я зависаю в сантиметре от её лица и провокационно дышу прямо в её рот. — Отпусти меня, живо, отпусти! Не трогай меня! — её ладошки упираются в мои плечи, а я продолжаю издеваться, удерживая её перед собой руками на бёдрах. Карие глаза начинают слезиться, щеки краснеют.

Ну точно, недотрога… Бедняга Крюков, до старости будет беречь её целку.

Она, похоже, и не целовалась ни разу?

Когда её реакция достигает предельной точки, я чуть отстраняюсь, а она спрыгивает с парты и просто как ураган бежит из кабинета, снося всё на своём пути, и я кричу ей вслед:

— Я же предупреждал, что ты выбежишь отсюда в истерике! Теперь принимай, Доманская! — хохочу во весь голос, когда она исчезает за дверью.

Но вот проблема. В штанах при этом контакте всё задубело.

И как находиться с ней рядом, если тело вот так предательски реагирует?

Разгребаю коморку полчаса… Сорок минут, а её всё нет. Хрен знает, чего она так испугалась?

Перегнул? Так сама ж виновата. Не верила, теперь пусть получает.

И всё же, психованно отбросив в сторону какой-то совдеповский шлак, я пиздую в коридор искать эту дурынду. Сразу приходит на ум, что она ревёт в туалете. Что, собственно, недалеко от правды. Она рыдает возле него, и как только видит меня, тут же отворачивается.

— Чё ноешь-то? — спрашиваю, но она не отвечает. — Да ладно, не буду я тебя больше трогать. Идём…

В ответ всё то же молчание и игнор.

— Бля… Пиздец ты конечно монашка. Чё я сделал-то такого?

— Отъебись, Яровой. Не смей ко мне подходить отныне. Даже на два метра!

— Пфффф, — ржу себе под нос. — Нужна ты мне, Лена-полено. Пиздуй давай помогать.

Разворачиваюсь и ухожу оттуда, а внутри прям-таки неприятно саднит. Она должна, блядь, кипятком писаться от меня, как другие девки, но почему-то не писается. И это меня нехило подбешивает.

Все дальнейшие три часа мы почти молча разгребаем эту сраную кладовку. Она будто язык проглотила, а я не собираюсь перед ней пресмыкаться. Ну, коснулся разок бёдер. Ну подышал на неё. И чё, блядь, теперь?

Стоить из себя непорочную деву.

Треть мы всё же убираем и, пока она идёт мыть руки, я снова заталкиваю эту сраную куклу в её рюкзак. Мне-то она нахрена?

Если честно, мне просто жаль стало девчонку. Как увидел, так и что-то ёкнуло в грудине. В каких-то старых шмотках, блеклая. Небось и подарков-то нормальных никогда не делали. Вот и решил просто порадовать…

Ну и заодно, как гондон, перехватив деваху в школе, узнал у неё номер их квартиры…

Вдруг…

На всякий случай…

— Ладно, я закрою тут, — говорю ей, когда она забрасывает рюкзак на плечо и надевает шапку. Всё ещё не смотрит в глаза. Боится. — И тебе до встречи! — бросаю в спину, но она уже уходит из кабинета.

Ебал я всю эту хуйню. Сегодня же пойду свожу Маринку в кино и завалю её, чтобы не думать об этой святоше.