Никогда с тобой

Глава 21

Александр Яровой (Яр)

Отвлекаюсь как могу и как умею. Трахаю Шахову, а в груди бомбардировка. Не то, не так. Не хочу с ней, а всё равно механически её ебу. Нутро разрывает. Почему стоило в чём-то себе признаться, как вдруг сам и попал из-за этого?

Я не хочу испытывать чувств к выскочке Доманской. Я не хочу платить за неё, не хочу дарить подарки, не хочу ревновать. Я не хочу думать о её губах.

— Сашаааа, — стонет Маринка, обхватывая меня руками и ногами. И мы примерно в раз кончаем. Я тут же слезаю с неё и снимаю презик.

— Так громко не кричи никогда. Надолго твоя соседка свалила?

— Если надо, на всю ночь, — говорит она, улыбнувшись.

— Да, мне подойдёт. Сгоняю покурю только и вернусь, — отвечаю взяв сигарету и накинув куртку на голое тело, выхожу из комнаты. Стараюсь ни о чём не думать. Повторяю себе, как мантру, что ничего ни к кому не чувствую. Всё, что меня в этой жизни интересует — это тачки и ебля.

Торопливо спускаюсь по лестнице и уже на первом этаже натыкаюсь взглядом на мелкую. Снова.

Твою ж мать… Почему так катастрофически мало пространства?

Прохожу мимо, словно мы вообще не знакомы. А внутри ёбанная граната взрывается. Раскурочило меня от одного только янтарного взгляда. Жестокого. Озлобленного. Я в ней тоже что-то пошатнул. И болит от этого не хило, а сделать нихуя не могу. Я себя не понимаю, не то что её.

И я должен отпустить всё, что было. Мы друг другу никто. Максимум — враги, минимум — одноклассники. Так и должно оставаться. Иначе я сам себя поломаю.

Выкуриваю сигарету и захожу обратно. Но не успеваю уйти. Слышу в спину:

— Ты прав.

И разворачиваюсь. Мало ей. Нужно всего и сразу меня выпотрошить.

Стою, сложив руки в карманы с расстёгнутой курткой и смотрю на неё, пытаясь понять, что она хотела этим сказать.

— Я не была пьяной. Я была слепой, — заявляет она, встав с кресла. — Я такая дура, что общалась с тобой. Что ездила куда-то, что позволила дотронуться…

Меня на каждом её слове подрывает снова и снова. Я тоже не железный. Я живой, слабый и чувствую. У меня тоже есть душа. Которая сейчас долбится о рёбра и не может найти себе места.

— Ты из другого контингента. Тебе чужды запреты, обещания и клятвы. Ты жестокий, избалованный и подлый. У тебя нет ничего святого. Я жалею, что дала шанс этому общению. — добавляет она, протягивая мне в руку шапку, варежки и аккуратно свёрнутые деньги. — Это за конфеты, Саша. А шапку с варежками подари Марине. Ей очень подойдет.

Она уходит, а меня парализует. Просто больно даже стоять. В горле ком, глаза слезятся. Всё невыносимо ноет, будто конечностей не хватает.

Что это такое? Почему я это испытываю? За что?

Я так и стою там около получаса, а потом ухожу. Знаю, что больше не позволю ей залезть внутрь себя. Больше я не проявлю этих эмоций. Они мне не нужны. Раз они несут за собой столько уязвимости и боли, то я обойдусь без этих ебучих мурашек и влечения. Раньше ведь как-то справлялся... Справлюсь и сейчас.

Все последующие дни мы вообще не общаемся. И да, я назло подарил тот самый комплект Маринке. Она носит его с радостью, а я стараюсь даже не смотреть в сторону мелкой. Потому что стоит зацепить взглядом и боль пронзает сердце будто ядовитая стрела. Вот бы раз и навсегда абстрагироваться от этой зависимости смотреть на Доманскую. От желания просто видеть её и слышать. Ненавижу.

Покрытый липким желанием поскорее разъехаться и не сталкиваться с ней, с нетерпением дожидаюсь последнего дня поездки. Уже представляю, что осталось всего полгода, она свалит в свою Плехановку, и мы с ней никогда не будем видеться.

Когда время на часах показывает девять утра, я уже собрал все свои вещи, хотя нам торчать тут до четырёх часов.

Спускаюсь вниз и иду поиграть с парнями в настольный теннис. Там как раз стоит стол неподалеку.

— Вы чё снова с Маринкой не разлей вода? — спрашивает меня Филя, и я пожимаю плечами.

— Типа того.

— Ммм... Так типа или того?

— А тебе какое дело?

— Да нихрена, — отвечает он, глядя на меня раздражительным оскалом. — Пойду тогда подкачу к Доманской, раз ты переключился, — заявляет он, развернувшись, и у меня в мгновение все жилы скручивает. Я тут же тяну его на себя и бью со всей силой, разбивая ему нос. А он бьёт меня в ответку, рассекая губу. Так и пиздимся, как сумасшедшие, катаясь по полу.

— Ещё хоть раз взглянешь в ту сторону, — я снова бью Филе уже в бровь, и рассекаю её. Повсюду кровь. Мы оба в ней перепачканные.

— Ты — затупок, Яровой. Ёбанный трус! — он стискивает в кулаки мою кофту и переворачивает меня, прижав к полу предплечьем.

— Очнись, нахуй. В следующий раз глаза откроешь, когда она с Крюковым кончать будет. Долбоящер ты конченый, — цедит он, сплёвывая, и я снова въёбываю ему, а в этот самый момент влетает Вера Степановна и другие ученики. И конечно же она...

— Яровой, Филиппов! Живо разошлись! Ещё чего не хватало... Дурдом какой-то! — ругает нас русичка.

Филя нервно лыбится весь в крови, а я злой как сам чёрт. Убил бы нахер урода. И снова кулак разбит. Рожа помята. А всё из-за кого? Из-за Доманской. По-другому уже и не бывает. Всё плохое связано с ней.

— Идите умойтесь. Это уже слишком. Чтобы как новенькие были у меня, — рявкает она и мы расходимся. Я иду в сторону одной душевой, Филя — в сторону другой. Психованно отмываю руку и рожу, и слышу вопрос за спиной:

— Сильно тебе прилетело?

От её голоса уже весь краснею хуже, чем от драки. Даже ноги свинцом наливаются.

— Тебе-то какое дело?

— Филиппов сказал, что это снова из-за меня, — говорит она, и я готов урыть этого тупого ушлёпка.

— Не из-за тебя. Он пиздит. Что-то от моей Маринки хочет, — цежу я сквозь зубы, глядя на неё через зеркало. Сам себя за это ненавижу.

Блядь, как же я себя ненавижу…

— От твоей Маринки... Ммм... — отвечает она, задумавшись. Потом смотрит куда-то в сторону несколько секунд. — Тогда ладно, я пойду...

— Ленка... — я обхватываю раковину ладонями, так сильно въедаюсь в мрамор, что пальцы белеют, чтобы сдержаться и не сделать какой-нибудь дичи, а всё равно не выдерживаю. Резко разворачиваюсь.

В тусклом свете прохладного помещения обхватываю её тело, приземляя перед собой задницей на высокую тумбу, что стоит возле раковины. Раздвигаю её ноги в стороны и льну между ними своим телом. Прижимаюсь.

Нас обоих трясёт, и я наполовину мокрый. Зарываюсь в её волосы рукой и смотрю в глаза, пока она сама не тянется к моим окровавленным разбитым губам своими. В голове раздаётся счётчик таймера и в один момент происходит какая-то вспышка, дурманящая рассудок. Я полностью отключаюсь. Жадно шарю ладонями по её телу и жму к себе так близко, что чувствую все реакции её организма, как свои. Дрожь, торчащие соски, жар между трясущихся ног. И пусть ляпнет ещё хоть раз, что была пьяной, блядь. Пусть только ляпнет. Мы целуем друг друга так, как я никого и никогда не целовал. Ненасытно, голодно, хищно. Мне это настолько нравится, что я весь погряз в этом. Меня по ней лихорадит, температура тела дошла до всех пятидесяти. Как от неё оторваться, если не могу... Наши языки, слюни, кровь, вкусы — это то, что я хочу ощущать. Меня с ней раскручивает не как детскую игрушку, а как ёбанного космонавта при проверке вестибулярки. Я боюсь, что окончательно свихнулся. Не могу отпустить. Чувствую, как она жмётся от моих наглых касаний, но всё равно не перестаёт целовать.

Ей же так же хреново как мне? И так же по-ебучему хорошо?

Будь у меня хоть капля выдержки никогда бы больше не прикоснулся, а я отлипнуть не могу. Словно мне мёдом намазано.

Моя... Моя Ленка. Зубрилка сраная. Ёбанная заучка. Как же ненавижу и как люто безбожно хочу...

Не успеваем мы прекратить это сумасбродство, как нас застаёт Филя. Сначала у него ступор, потом он начинает дико ржать, а Доманская толкает меня в грудак и сваливает оттуда на всех скоростях, словно ужаленная.

— Придурок, — кидаю я ему вскользь и бегу за ней, словно умалишенный. На этот раз просто не отпущу её, нахер… Не смогу.