Никогда с тобой

Глава 20

Доманская Елена (Мелкая)

Мои губы... Они в огне... Пылают ярко-красным заревом. Пульсируют, словно в них сейчас стучит моё пламенное сердце.

Касаюсь их кончиками пальцев и обжигает даже сейчас. Тяжело дышать. Оно стучит так быстро, что мне кажется, будто сейчас и вовсе остановит работу. Просто не выдержит.

Яр молчит, а мне не по себе... Это был мой первый настоящий поцелуй. Какая же я грязная и распутная. У меня ведь есть парень. Как я могла?!

Зачем впустила его... Зачем позволила?

И самое главное — почему я ощутила это запретное чувство именно рядом сним?

А после он и вовсе придавил меня к кровати... Какой же стыд... Но, боже мой. Почему у меня повсюду предатели-мурашки. Почему я хочу, чтобы он сделал это снова?

— Ничего не надумывай. Это ничего не значит, — раздаётся сзади, и мои глаза начинают слезиться. — Спокойной ночи. — он тоже отворачивается, а я ещё долго не могу уснуть, думая о том, что произошло...

Что я к нему чувствую?

Это ведь явно так, что-то есть, иначе поцелуй бы вышел таким же, как с Андреем. А я полностью ему доверилась. Практически подчинилась, Господи.

Впустила внутрь его язык! Никак не могу унять ошалелое сердце. Оно бьёт прямо по рёбрам в надежде выбраться наружу. Я слышу его истерику. И я не могу её остановить. Во всяком случае здесь. Так близко к нему.

Не знаю, спит ли Саша, но мне нужно проветриться. И я, накидывая тёплую кофту, иду вниз вместе со своей книгой.

А уснуть мне удаётся только к утру...

— Лена, просыпайся, все уже на завтраке, — будит меня Вера Степановна. — Ты что тут спала? Так нельзя.

Я еле продираю один глаз и не понимаю, как так вышло, что я проснулась позже алкашей, которые гудели всю ночь.

Когда я умываюсь и прихожу в столовую, Яр сидит с Мариной. Она гладит его колючий затылок и лежит у него на плече, а я молча прохожу мимо. Сажусь неподалёку и, если быть совсем честной, внутри всё разносит.

Я не понимаю, как так можно.

Ночью целовать как в последний раз, потом быть с другой.

Это у него в крови, верно?

Быть подлым обманщиком и сволочью. Я, очевидно, глупая дурочка, что позволила вчера этому случиться.

— Что за вид, Доманская? — подсаживается ко мне Филя.

— Ничего, всё нормально, — отвечаю, и он даёт мне яблоко.

— Спасибо.

— Я думал, вы вчера раньше свалили... Вместе... — хмурится он, и я мотаю головой.

— Нет никаких вместе, Филиппов! Успокойся уже! — слегка повышаю голос и психованно отбросив поднос в сторону, ухожу оттуда в свою комнату, так ничего и не поев.

После завтрака быстро собираю свои вещи в сумку и жду, когда же уже мы поедем на прогулку. Когда в комнату заходит Яр, я наоборот тут же убегаю оттуда. И так весь день. Я стараюсь с ним больше не контактировать. Потому что мне больно. И я не знаю, как люди живут с этим. С этой обжигающей ревностью и горечью предательства?

На экскурсиях он то и дело сверлит меня взглядом, но наблюдать как Шахова стелется перед ним и идёт за руку я не собираюсь.

«Ничего не надумывай. Это ничего не значит».

Зачем тогда всё это было? Зачем попросился со мной в комнату? Зачем позвал на вечеринку… Зачем, блин, целовал? Что за игры у тебя такие? Это специально, чтобы побольнее унизить, втоптать в грязь?

Я вся на нет извожусь, пока думаю об этом. Хочется ударить или накричать, или того хуже — ещё раз поцеловать. Не знаю.

Мы с ним встречаемся только вечером, когда он загораживает мне выход из комнаты, а я собираюсь идти ужинать.

— Поговорим? — спрашивает, не моргая. Изучает мой вид, а я хочу расцарапать ему лицо за то, что чувствую.

Я не привыкла быть настолько амбивалентной к кому-то. Это сложно. Как при раздвоении личности.

— Сам сказал — ничего не надумывать. Ничего не было. Так что не о чем разговаривать. Пропусти.

— Мелкая, вот что ты всё время пытаешься доказать? — спрашивает он, полностью оперевшись на дверь. — Что ты охуеть какая важная, я это уже понял. Дальше что?

— Ничего. Мне вообще от тебя ничего не надо. И доказывать мне ничего не нужно, — выпаливаю, насупившись. Его чёрные глаза снова прибивают меня к полу.

— Я сказал то, что ты хотела услышать. И, кроме того, ты сама весь день бегаешь от меня, как сумасшедшая... Как мне себя вести? Ты даже ночью свинтила.

— И правильно сделала. Потому что всё это... Всё, что здесь случилось — ужасно. Я не хотела этого. Это всё алкоголь! А ты специально это сделал! Ты видел, что я пьяная и расслабленная. Знал, что не смогу оттолкнуть...

— Сейчас лучше замолкни, Доманская, — прерывает он меня, отталкиваясь от двери, и я вздрагиваю, когда он наступает, вынуждая меня двигаться назад. — Ты не была пьяной. Ты просто потекла. Это разные, блядь, вещи.

— Замолчи, — меня всю трясет. Голос дрожит. Как он может говорить это вот так прямо в лоб? Это же… Гнусно.

— Куда проще сначала сделать, а потом сослаться на что угодно, кроме того, что тебе понравилось, верно? Куда проще прикрываться парнем, к которому ты нихуя кроме жалости не испытываешь, притворяться, быть для всех хорошей, что ты всё время и делаешь! — повышает он на меня голос и всё время пытается задавить меня своим авторитетом. Я же смотрю на него снизу вверх и не могу казаться себе главнее. Он больше, и он говорит вещи, которые мне совсем не нравятся.

— Я не притворяюсь! Я такая и есть, а Андрей — реально мой парень! И я многое к нему испытываю! — спорю я, сама не зная зачем. В моих словах нет ни толики правды, зато в его словах — истина. Но я пру напролом, а он смотрит так, словно хочет раздавить меня как таракана.

— Знаешь, а ведь ты права... Было проще ненавидеть друг друга... Было реально охуенно, — заявляет он нервно и при этом трёт лицо. — Ладно, чтобы тебе проще это далось. Я потом сам передам твоему горячо любимому парню, что пока он сидел дома со сломанной ногой, ты лежала здесь под тем, который ему эту самую ногу и сломал. Так точно будет легче меня ненавидеть, Доманская.

Едва он произносит это, я реву белугой и со всей дури взмахиваю рукой, а он ловит её прямо в воздухе и сжимает, с ненавистью проедая меня до костей.

— Вот мы и вернулись к той самой отправной точке, мелкая. Сейчас я съеду отсюда, можешь не переживать. Всю ночь буду драть Шахову и думать о тебе, если тебя это утешит. Хорошего тебе отдыха.

На этих словах он отбрасывает мою руку в сторону и идёт к кровати, закидывать свои вещи в спортивную сумку, пока меня рвёт на части.

Я вылетаю оттуда, словно меня подожгли.

Не просто плачу, а надсадно рыдаю, спрятавшись в туалете ото всех.

Реву и реву. А когда возвращаюсь, его и вправду нет.

Он забрал все вещи и ушёл.

Я захожу в комнату к Вере Степановне и предупреждаю её, что не поеду на экскурсию, потому что у меня сильная мигрень. Прошу её оставить меня в доме, и она соглашается.

Почти весь вечер я не выхожу. Всё время плачу, вспоминая его слова. Про притворство, про Андрея. Про то, что это он сломал ему ногу.

Боже, как я могла быть так слепа?

Он же не раз об этом заикался. Иначе откуда бы он узнал?

Шанс того, что кто-то ему передал был ничтожным.

Но я верила до последнего, что он не настолько ужасный человек. А сейчас... Я чувствую себя отвратительно. Мало того, что предала, целуясь с другим... Так еще и с самим Яром. Боже... Какая же я идиотка.

А когда наступает ночь, я пытаюсь уснуть, но не могу. В мыслях сплошной хаос. Я спускаюсь вниз и слышу стоны Шаховой, от которых меня будто кипятком обдают. Всё болит и внутри, и снаружи. Хочется поскорее сбросить с себя эту грязь, как змея сбрасывает шкуру. Но глаза всё равно предательски жжёт...

— Сашаааа, — вылетает из её рта, и я быстро спускаюсь на первый этаж, пытаясь выбросить из головы всё, что было между нами. Всю ту поездку. Две ночи, проведенные вместе. Разговоры. Личное. Поцелуй. Я должна всё это забыть. И он прав — ненавидеть намного проще. Я бы никогда не смогла быть с таким, как Яровой. Жестоким и мерзким манипулятором. Изменщиком. Предателем и просто трусом.

Проще сразу умереть...