Очень веселый роман (ЛП)

ГЛАВА 11

Колтон услышал голоса. Отдаленные голоса.

— Я думаю, он мертв.

— Потыкайте его палкой или еще чем-нибудь. Посмотрите, пошевелится ли он.

— Что, если он не пошевелится? Нам нужно кого-нибудь позвать? Потому что мне действительно нужно сегодня упаковать эти подарки.

Колтон приоткрыл один глаз и увидел, что вся команда — Малкольм, Мак, Ноа, Влад, Гэвин, Ян и Дэл — смотрят на него так, словно проводят вскрытие. У каждого было встревоженное выражение лица и оленьи рога.

— Господи, ты выглядишь как убитый на дороге, — сказал Мак. — Ты заболел или что-то в этом роде?

— Что вы здесь делаете? — Его голос был как наждачная бумага.

Влад держал в руках рулон оберточной бумаги.

— Упаковочная вечеринка, помнишь?

Блядь. Колтон, на самом деле, не помнил. Он сел, подавляя зевок.

— Который час?

— Уже одиннадцать часов, придурок, — сказал Ноа. — Именно в это время ты просил нас прийти. Его рука нырнула в одну из сумок, которые он нес, и он вытащил еще одну пару оленьих рогов. — У нас есть кое-что и для тебя.

— Как вы попали внутрь? — Колтон застонал и прижал ладони к глазницам.

— Ты дал мне ключ и код безопасности, — сказал Влад.

— Это было на всякий случай.

— Это срочно, — сказал Влад. — Елена хочет, чтобы подарки завернули пораньше, чтобы посмотреть, все ли они поместятся в мешок Санты, а если нет, то нам придется придумать что-нибудь другое.

Мак фыркнул.

— Мешок Санты.

Ноа отошел от дивана и обвел взглядом комнату, отмечая хаос, оставшийся после вчерашнего вечера. На полу возле пианино валялись обрывки бумаги, некоторые из них были смяты. Четыре пустые бутылки из-под воды стояли в ряд вдоль края пианино. К ножкам были прислонены две его гитары.

— Бурная ночь? — спросил Ноа.

— Я допоздна засиделся за сочинительством. — Что казалось величайшим преуменьшением.

Прошлой ночью он был словно одержим. Как только Гретхен ушла, он сел за пианино, и песни полились из него рекой. Он не останавливался, пока не отключился на диване незадолго до рассвета. Он уже много лет не испытывал такого вдохновения. Как будто какая-то огромная плотина в его голове была расчищена от мусора, и река слов снова потекла своим чередом. Это была настолько дерьмовая метафора, что ему было бы стыдно использовать ее в песне, но все же... она подходила.

Ноа похлопал его по плечу.

— Ты написал еще одну новую песню? Это здорово, брат.

— Три, — поправил Колтон.

— Три? — Ребята произнесли это хором.

— Ты написал три песни прошлой ночью? — сказал Ян, видимо, просто чтобы уточнить.

— Это, должно быть, какая-то пластинка, — сказал Влад, плюхаясь на противоположный конец дивана. Его оленьи рога задвигались в такт движению. — Ты сыграешь их нам?

— Нет.

Влад надулся.

— Почему нет?

— Потому что это всего лишь первые наброски.

— Раньше тебя это никогда не останавливало, — заметил Ноа.

Правда. Но сейчас все было по-другому. Впервые в своей жизни он был по- настоящему напуган тем, что людям не понравятся его песни. И не только из-за того, что произошло с лейблом, но и потому, что эти новые песни полностью отличались от того, что он писал раньше. Вообще-то это были самые честные его слова.

Колтон встал, закинул руки за голову и подавил очередной зевок.

— Я собираюсь пойти принять душ. Угощайтесь на кухне.

Пока он взбегал по лестнице, за ним слышался шум шагов. Когда двадцать минут спустя он спустился вниз, то застал всех собравшимися за кухонным столом с тарелками, на которых лежали ветчина, картофель и кабачки — все то, что он должен был подать Гретхен вчера вечером.

Мак ухмыльнулся, не донеся вилку до рта.

— Черт, чувак. У тебя в холодильнике было полно еды.

— Я приготовил это для Гретхен вчера вечером, но у нас не было возможности это съесть. — Он запоздало вспомнил, что нужно убрать еду в холодильник через час после ухода Гретхен.

Малкольм кашлянул и пришел в себя.

— Ладно, многое из того, что ты только что сказал, требует объяснений.

— Да, начнем с того, какого черта ты приготовил Гретхен ветчину? — Гэвин рассмеялся.

— Потому что ветчина — это лучшее рождественское мясо! Боже, почему все затеяли что-то вроде вендетты против ветчины?

— Чувак, остынь, — сказал Мак. — Мы просто пытаемся выяснить подробности.

Колтон провел руками по своим мокрым волосам.

— Отлично. Гретхен приходила вчера вечером, чтобы украсить мою рождественскую елку...

— Это эвфемизм? — перебил Дел.

— Нет.

Малькольм одним взглядом остановил всеобщий смех. Они замолчали, как будто их отчитал учитель.

— Пожалуйста, продолжай, Колтон.

— Мы буквально украсили мою рождественскую елку, или, я имею в виду, мы начали это делать. А потом мы собирались поужинать, но нам помешали.

— Что прервало? — спросила Ян.

Это был самый потрясающий поцелуй в жизни.

— Песня в моей голове.

— Ты писал песни вместе с ней здесь? — спросил Ноа.

— Но ты не сыграешь их для нас? — добавил Влад.

— Нет, я не писал их вместе с ней. Я... — он поморщился. Они были в шоке из-за этого. — Я вроде как сказал ей, чтобы она уходила.

— Ты... сказал ей... уйти. — Малкольм повторил слова так, словно они никогда раньше не выстраивались в таком порядке.

— Просто я знал, что мне нужно записать песню, а я не мог этого сделать, когда она была здесь, поэтому... я позволил Гретхен уехать домой на моей машине.

Влад поставил тарелку и принялся хрустеть костяшками пальцев.

— Ладно, прежде чем ты начнешь, — сказал Колтон, поднимая руки, чтобы защититься от предстоящей словесной атаки, — она не была зла или что-то в этом роде, когда уходила.

Разговор внезапно оборвался, когда Огурчик вышла из прихожей и направилась к своему туалетному столику. За ней тянулся запах, который разбудил бы мертвого. Он распространился по кухне, как темная грозовая туча, пока не окутал всех и вся.

Ноа прикрыл нос и рот рукой и пробормотал:

— Черт, чувак. Чем, черт возьми, ты кормишь эту тварь?

— Необычный кот, — проворчал Колтон. — И вообще, кто ты такой, чтобы так говорить? Кот твоей подруги — угроза человечеству.

— Но он не гниет изнутри

Малкольма затошнило.

— Ты должен перевести ее на что-нибудь натуральное.

— Ни одна кошка не должна издавать такой запах, — сказал Мак, поморщившись при виде своей забытой еды. — Тебе нужно отвести ее к ветеринару или еще куда-нибудь.

У Колтона не было времени на это дерьмо.

— Я думал, вы, ребята, пришли упаковывать подарки.

— Да, — сказал Влад, отправляя в рот последний кусочек ветчины. — Мы должны завернуть.

Когда ребята разошлись, Колтон взял пакеты с подарками, которые он купил для детей парней, и собрал в гостиной. Он нашел их всех сидящими на полу возле рождественской елки, и комната уже выглядела так, словно на складе Санты произошел взрыв. Рядом с каждым мужчиной лежали пакеты с упаковочной бумагой и бантами, а центр комнаты был завален не распакованными подарками. Одежда, детские куклы, мягкие игрушки и кошельки.

Колтон выбрал бумагу с изображением щенка из стопки и развернул ее между расставленных ног. Затем достал из пакета свой первый подарок — игрушечную гитару, которая играла песни нажатием кнопки.

— Пожалуйста, скажи мне, что это не ко мне домой, — сказал Ян.

Колтон ухмыльнулся. Оскару, от любимого дядюшки Колтона. Оскар был трехлетним сыном Яна и его жены Соледад.

Ян застонал.

— Когда-нибудь я отомщу тебе за все те громкие подарки, которые ты дарил моим детям.

— Моей жене пришлось спрятать ту мини-ударную установку, которую вы подарили Грейди в прошлом году, — сказал Дэл о своем двухлетнем сыне. У них с женой Нессой также была шестилетняя девочка по имени Джозефина, или сокращенно Джо-Джо.

— Моя работа — продвигать музыкальное образование, — сказал Колтон, прикрепляя к подарку красный бант.

— Что, черт возьми, ты подаришь моим детям в этом году? — спросил Гэвин. У него и его жены Теи были девочки-близнецы.

Колтон вытащил из сумки две гавайские гитары. Гэвин застонал.

— Спасибо.

— Приведи девочек ко мне домой, — сказал Колтон. — Я научу их играть.

— Можно, я также оставлю укулеле там?

— Нет. — Он завернул их в ту же бумагу, что и игрушечную гитару.

Ноа внезапно уставился на Гэвина.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

Брови Гэвина сошлись на переносице.

— Заворачиваю.

— Ты никогда раньше не заворачивал подарки?

Гэвин посмотрел на скомканное красно-зеленое чудовище, лежащее перед ним.

— Что не так?

— Слишком много бумаги, — сказал Колтон, в основном потому, что был рад, что внимание теперь приковано к кому-то другому.

— И ты просто завернул это одеяло, не убрав его в коробку, — ошеломленно добавил Дел. — Все это дряблое и уродливое.

— Оно завернуто, — огрызнулся Гэвин. — Кого волнует, как оно выглядит?

Ощущение было такое, будто кто-то только что сорвал дверь с самолета. Из комнаты выкачали весь воздух. Полетела бумага. Пакеты упали. Ян закричал.

— Хорошо упакованный подарок — это выражение любви, — сказал Малкольм. — Пожалуйста, скажи мне, что ты более бережно относишься к подаркам своей жены.

— Обычно я кладу все в подарочные пакеты.

Ян покачал головой, пробормотал что-то недоброе и начал вставать.

— Я ухожу.

Ноа схватил его за руку и потянул обратно вниз.

— Я уверен, он не это имел в виду, — сказал Ноа, глядя на Гэвина. — Верно? На самом деле, нельзя же просто так складывать все в подарочные пакеты, как будто это ничего не значит.

Гэвин нахмурился, но все равно принялся за свой сверток.

Вскоре к ним присоединилась Огуречик и быстро уселась на развернутую Маком бумагу. Мак отшатнулся, как будто у нее было что-то заразное.

— Что ты подаришь Гретхен на Рождество?

— Что? — спросил Дэл.

— Я даже не знаю. Я даже не уверен, будем ли мы встречаться после этого. И разве это не была дурацкая мысль?

— Значит, вы встречаетесь? — спросил Ноа. — Типа, по-настоящему? Или ты все еще притворяешься, что это просто деловые переговоры?

Колтон нахмурился, в основном потому, что не знал ответа на этот вопрос.

— Вы когда-нибудь целовались? — спросил Ян, затаив дыхание.

— Отвали. Я не собираюсь рассказывать об этом. У нас ведь есть право на личную жизнь, не так ли?

Ян выпятил губу.

— С тобой неинтересно.

— Но вы целовались. — Влад искоса взглянул на Колтона. — Я имею в виду, вы, очевидно, целовались раньше и делали другие вещи. — Лицо Влада вспыхнуло, и он заткнулся.

— Ты, очевидно, влюбился в нее, — сказал Ноа.

По шее Колтона пробежал жар, и он нерешительно пожал плечами, чтобы скрыть это. Он знал, что чувствовал сам, но не мог сказать, что чувствовала Гретхен. Все, что он знал наверняка, это то, что прошлой ночью все изменилось. Не только из-за того, как она поцеловала его, но и из-за всего, что она рассказала о своей жизни. Малкольм был прав. Есть разница между ненавистью к Рождеству и просто ненавистью к своим собственным переживаниям по этому поводу.

— У тебя покалывает в зубах, когда ты рядом с ней? — спросил Гэвин.

— Что?

— Раньше из-за Теи у меня болели зубы. — Гэвин постучал пальцем по своим верхним зубам. — Как будто по моему телу пробегал электрический ток, когда я думал о ней.

Колтон с трудом сдержал улыбку.

— Из-за нее у меня такое чувство, что я не могу нормально дышать.

Мак рассмеялся.

— Я все еще иногда не могу дышать рядом с Лив.

— Удивительно, что я до сих пор не потерял сознание рядом с Алексис, — сказал Ноа.

— Что еще? — спросил Дел, хлопая в ладоши. — Это хороший материал. Все это романтично.

— Это из-за нее ты вчера так вдохновился на написание? — спросил Малкольм.

— Я не знаю. Но думаю, что это лучшие песни, которые я когда-либо писал. — От этого признания у Колтона пересохло во рту.

— В каком смысле? — Мак подтолкнул его к этому.

— Они честные, серьезные. Как будто я рассказываю истории, которых раньше боялся.

В группе воцарилось благоговейное молчание.

— Черт возьми, — сказал Малкольм. — Это настоящее, не так ли?

Желудок Колтона сжался.

— Для меня. Я не уверен насчет нее.

— Почему ты так думаешь? — спросил Мак.

— Она все еще не говорит мне, почему бросила меня в прошлом году. Я спрашивал ее дважды, и она либо уклонялась от ответа, либо давала какой-то неопределенный ответ.

— Может быть, ты просто не привык к тому, что тебе приходится работать ради этого, — сказал Мак.

— Что, черт возьми, это значит?

Мак пожал плечами.

— Ты знаменитость. Когда в последний раз тебе приходилось беспокоиться о том, что кто-то не хочет с тобой встречаться?

Нарочитая небрежность вопроса была для него ударом в бок, тем более что Гретхен практически обвиняла его в том же самом. Но вчера вечером она поцеловала его так, словно ничего не могла с собой поделать. Он покачал головой.

— Дело не только в этом. Я ей нравлюсь, но, похоже, она не хочет этого.

Ноа хлопнул в ладоши.

— О, мне нравится этот образ.

Колтон нахмурился.

— Это не образ. Это моя жизнь.

— Ноа прав, — сказал Малкольм. — Это классическая сюжетная линия. Один персонаж по неизвестной причине сопротивляется влечению к другому. Но причина всегда есть. Вам просто нужно разобраться в ней...

Группа заговорила в унисон.

— Предыстория.

— Это никогда не подводит, брат, — сказал Малкольм. — Предыстория — это все.

Ребята, как всегда, были правы. Колтону удалось заглянуть в ее прошлое в своем доме, но этого было недостаточно.

— Я думаю, у нее было довольно трудное детство. До вчерашнего вечера она даже ни разу не украшала рождественскую елку.

— Никогда? — Ошеломленный тон Ноа соответствовал выражению лиц всех остальных.

— Как такое возможно? — спросил Дел.

— Я думаю, у ее родителей были довольно поверхностные приоритеты.

Малкольм выразительно указал на него.

— Вот где кроется твой ответ. Узнай об этом побольше, и ты поймешь, почему она сдерживается по отношению к тебе.

— Легче сказать, чем сделать. Она — закрытая книга.

— Тогда продолжай пытаться это исправить, — сказал Мак.

— И не сдавайся, — добавил Малкольм. — Я подозреваю, что она привыкла к людям, которые это делают.

***

Незадолго до полудня Эддисон заглянула в кабинет Гретхен.

— Найдется минутка?

— Конечно, — сказала Гретхен, поворачиваясь на стуле. — Входи. — Эддисон была необычно молчалива все утро, и то, как неуверенно она вошла, нервно прижав руки к животу, когда садилась, не совсем успокоило Гретхен.

Эддисон взглянула на компьютер.

— Я могу уйти, если ты будешь чем-то занята.

— Ладно, теперь я волнуюсь. Ты никогда не беспокоишься, когда меня прерываешь.

Даже смеху Эддисон не хватало обычной веселости.

— Верно. Просто мне как-то неловко.

— Смущает, когда тебя арестовывают за то, что ты прошелся голышом по Бродвею, или смущает, когда...

— Нам нужно больше людей.

Гретхен скрестила ноги под столом.

— Больше клиентов?

— Ха, нет. — На этот раз в смехе Эддисон не было радости. — Мы сейчас едва справляемся.

— Так вы имеешь в виду, что нам нужно больше людей, работающих здесь.

— Я уже давно хотела поговорить с тобой об этом, но знаю, насколько ты занята и напряжена, поэтому я просто прикусила язык, но больше не могу. Мне жаль.

— Сколько это длится некоторое время?

— С прошлого года.

Ноздри Гретхен раздулись от раздражения, но она заставила себя дышать ровно.

— Ладно. Мы еще вернемся к этому вопросу, но что заставило тебя заговорить сейчас?

— Я подала заявление о приеме на новую работу.

Предательство и страх смешались у нее во рту, образовав кислый привкус.

— Где?

Эддисон назвала крупную юридическую фирму в Мемфисе — с роскошными коврами, блестящими лифтами и полным отсутствием чести.

— Серьезно? Эддисон, тебе там не понравится.

Эддисон ответила молчанием.

Гретхен моргнула.

— Тебе здесь не нравится?

— Пока нет.

— Но, очевидно, тебе это настолько не нравится, что ты рассылаешь резюме.

— Я рассылала резюме, потому что знаю, что ты рассматриваешь работу в Вашингтоне.

— Я не рассматриваю эту работу. — Гретхен поджала губы. — Что я могу сделать, чтобы ты осталась?

— Наймем еще людей.

— Эддисон, ты же знаешь, какой у нас ограниченный бюджет.

— Чего я не понимаю. Ты, типа, богатая наследница.

— Я ничего не получу, пока не умрут мои родители.

Эддисон поморщилась.

— Мне жаль. Я просто хочу сказать, что у тебя должны быть деньги.

— Я уже вложила большую часть денег, которые оставил мне дедушка, в офис, а остальное — в наш фонд на случай непредвиденных обстоятельств.

Должен настать ужасный день, для того чтобы обратится к своим родителям за финансовой помощью. За любые полученные от них деньги взимался налог «я же вам говорил», который она никогда не смогла бы выплатить. Если бы она не смогла добиться успеха в своей работе самостоятельно, они бы всю оставшуюся жизнь самодовольно напоминали ей, что ей следовало заняться семейным бизнесом.

— Это чрезвычайная ситуация, — сказала Эддисон, наклоняясь вперед. — Мы все перегружены работой. Но мы не возражаем, потому что верим в то, что мы здесь делаем. Но…

— Но что?

— Я всерьез не задумывалась об уходе, пока ты не отправила мне вчера электронное письмо.

— Какое электронное письмо?

— То, в котором говорилось о работе в канун Рождества.

— Я каждую неделю рассылаю еженедельный обзор. Я даже не знала, что сегодня канун Рождества.

— Точно! — Эддисон прикусила губу, словно теряя самообладание. Но затем она сделала глубокий вдох и выпрямилась. — В отличие от тебя, у нас есть жизнь вне работы. Мы хотели бы наслаждаться ею.

От этих слов — «в отличие от тебя» — у Гретхен напряглась спина.

— Извини, но у меня тоже есть жизнь вне работы.

Эддисон подняла брови так высоко, что они почти слились с линией роста волос.

— Ты даже не знала, что сегодня канун Рождества.

— Это была оплошность, — сказала Гретхен. И у меня действительно есть общественная жизнь. Вчера вечером я даже снова встречалась с Колтоном.

На мгновение лицо Эддисон стало непроницаемым, но затем она внезапно оживилась.

— Ты серьезно?

Гретхен вздохнула.

— Дело в том, что...

— Нет, нет. Мы не собираемся просто игнорировать это маленькое откровение. Вы, ребята, действительно встречаетесь?

— Пять секунд назад ты угрожала уволиться. Теперь ты хочешь, чтобы я рассказала о своей личной жизни?

— С Колтоном Уилером? Да. Я хочу знать все подробности.

— Ты собираешься рассказать мне о себе и Зоуи?

— Я снова встречаюсь с ней сегодня вечером. Твоя очередь.

— Продолжай в том же духе, и я могу тебя уволить.

— Ты спала с ним?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— О, боже мой. У тебя был секс с Колтоном Уилером. — Эддисон слегка пританцовывала на стуле.

— Можем мы, пожалуйста, вернуться к обсуждаемому вопросу? Почему ты раньше не сказала мне, что у тебя были такие мысли?

Эддисон снова посерьезнела.

— Я не хотела показаться неблагодарной или ленивой.

—Ты не являешься ни тем, ни другим. Ты — сердце этого офиса, но, очевидно, я слишком во многом полагалась на тебя.

— Так ты подумаешь об этом? Наймешь еще людей?

— Я что-нибудь придумаю. — Гретхен понятия не имела, как она это придумает, но она не могла позволить себе потерять Эддисон. — И я не рассматриваю работу в Вашингтоне.

Уходя, Эддисон закрыла дверь кабинета, оставив Гретхен наедине с растерянностью и тяжелым предчувствием. Она действительно не подумала о том, что на следующей неделе канун Рождества, когда рассылала еженедельное расписание. Ее беспокоило, что Эддисон так долго держала все это в себе. Была ли она такой неприступной? Действительно ли ее сотрудники считали ее кем-то вроде...

О, черт. Она действительно была Эбенезером Скруджем, и это не имело никакого отношения к тому, как сильно она ненавидела Рождество.

Гретхен уставилась в потолок, сосчитала до десяти и встала. Она открыла дверь и вышла в вестибюль.

— Эддисон... — Слова оборвались при виде хорошо одетой женщины, входящей в парадную дверь.

На ней было длинное зимнее белое пальто, в правой руке она сжимала пару мягких кожаных перчаток и была поразительно похожа на ее мать. Но это было невозможно. Ее мать никогда раньше не бывала в своем офисе. Насколько было известно Гретхен, ее мать даже не знала, где находится офис.

— Вот и ты, дорогая, — сказала женщина с улыбкой.

Ого, она даже говорила как ее мать.

Женщина стремительно пересекла небольшую зону ожидания, ее бархатный шарф и сапоги на каблуках выглядели так же неуместно, как жираф в детском зоопарке. Гретхен приготовилась к тому, что ее крепкие объятия окажут на нее сильное воздействие.

— Я просто была неподалеку и решила заглянуть к тебе.

Гретхен поймала взгляд Эддисон. Они обменялись потрясенными взглядами, напряжение, которое было несколько мгновений назад, сменилось общим замешательством. Гретхен откашлялась.

— По соседству? Ты заблудилась?

— Все когда-нибудь случается в первый раз, не так ли? — Ее мать обвела взглядом окрестности. — Так вот где ты работаешь.

— Да, это моя адвокатская контора.

— Она меньше, чем я себе представляла.

— Моих клиентов на самом деле не волнует размер моего офиса.

— Верно. Ну что ж. — Она улыбнулась Эддисон, изобразив на лице искусственную улыбку светской львицы, которая очаровала всех, от президента Буша-второго до Маленького Ричарда, что было действительно долгой историей. — Я Диана Уинтроп, мать Гретхен.

Эддисон протянула руку через стойку администратора.

— Приятно познакомиться.

— Серьезно, мам. Что ты здесь делаешь?

— Боже мой. Я тоже рада тебя видеть.

— Мне жаль. Ты просто очень, очень удивила меня.

— Таков был мой план. — Диана улыбнулась. — Ты ела? Я подумала, может, мы могли бы пообедать в том маленьком кафе, о котором ты всегда говорила.

Гретхен захотелось засунуть палец в ухо и потрясти им, чтобы убедиться, что у нее все еще работает слух.

— Хочешь пообедать в «The ToeBeans»?

— Да, оно. Что скажешь?

— Я не понимаю. Что происходит?

— Ради всего святого, Гретхен. Разве мать не может пригласить свою дочь на ланч?

— Конечно. Но ты никогда, ни разу не приходила ко мне в офис и не предлагала пообедать в заведении, где приходится делать заказ у стойки. Так что прости меня за некоторую подозрительность.

— Да, как я уже говорила, все когда-нибудь случается в первый раз.

Не столько то, что она сказала, сколько то, как она это произнесла, застало Гретхен врасплох. Мать скосила глаза в сторону и переложила перчатки из одной руки в другую. Дважды. Как будто она нервничала.

Гретхен повернулась к Эддисон, сидевшей за стойкой администратора.

— Какой мой распорядок на день?

Эддисон прочистила горло и пару раз щелкнула мышкой.

— У вас назначены встречи на два тридцать и четыре.

— Видишь? У тебя еще много времени, — сказала ее мать.

— Я принесу твою сумочку, — предложила Эддисон. Пока она шла обратно в кабинет Гретхен, та надела свое пальто и перчатки. Минуту спустя Эддисон вернулась и протянула Гретхен ее сумку.

— Ты хочешь что-нибудь в «The ToeBeans»? — спросила Гретхен.

— Нет, спасибо.

Гретхен вышла вслед за мамой на тротуар. Они прошли в молчании квартал, прежде чем мать сказала:

— Милый район.

Гретхен резко остановилась.

— Ладно. Кто ты и что ты сделала с моей матерью?

— Что ты имеешь в виду?

— Симпатичный район? Разве ты не видела тату-салон? Художественную галерею со скульптурами обнаженной натуры в витрине?

— Конечно, я их вижу.

— Это не твое представление о симпатичности.

— Я пытаюсь завязать разговор. А теперь пошли, мне холодно.

Гретхен возобновила шаг. В ее голове тихо зазвучала тема «Сумеречной зоны».

— Да, милый район, — наконец сказала она. — Мне здесь нравится.

— А твоя квартира рядом, верно?

— Всего в паре минут ходьбы.

— Что ж, тебе придется показать мне и ее тоже.

— Мою квартиру?

— Да.

— Мам, серьезно. Что происходит? Ты умираешь или что-то в этом роде?

К ее крайнему удивлению, мать разразилась нехарактерным для нее смехом.

— Нет.

— Папа умирает?

— Нет! Гретхен, ради бога.

— Бизнес терпит крах, а ты здесь, чтобы сказать мне, что собираешься разориться по полной программе.

Ее мать снова рассмеялась и покачала головой.

— Ты действительно такая циничная?

— Ты ведь знакома со мной, верно?

— Я просто хотела зайти посмотреть, где ты работаешь и живешь.

— Спустя семь лет?

— Прошло не так уж много времени, не так ли?

Да. Семь лет. Вот как долго Гретхен жила и работала в этом районе, и никто из ее родителей никогда не приезжал сюда посмотреть.

— Ну, вот оно. Где я работаю и живу. — Гретхен указала на кафе на углу. — А это и есть «The ToeBeans».

В обеденное время в кафе было еще оживленнее, чем утром. Очередь из желающих сделать заказ простиралась до самого входа, а еще полдюжины человек стояли у стойки, ожидая, когда им принесут еду на вынос. Почти все столики были заняты. Если бы у нее получилось, Гретхен попыталась бы запечатлеть реакцию своей матери на то, что ей приходится так долго ждать, пока ее обслужат.

Но тут Алексис заметила их и подошла с притворным раздражением. Сегодня на ее длинных волосах был рождественский шарф, заплетенный в косу.

— Сколько раз мне тебе повторять?

— Я знаю. Друзья не ждут. — Гретхен улыбнулась. — Эм, это моя мама, Диана.

— Так приятно познакомиться с вами. — Алексис просияла. В ее голосе звучала искренность, потому что Алексис все делала искренне и великодушно. — Займите столик, а я подойду через минуту, чтобы принять ваш заказ.

На этот раз Гретхен не стала спорить, потому что ее мать уже горячо поблагодарила Алексис и направилась к столику у окна.

— Это очаровательно, — сказала Диана, изящно опускаясь на один из деревянных стульев с жесткой спинкой.

— Алексис действительно усердно работала.

За маленьким столиком в бистро могли поместиться только двое. В центре стояла ваза с небольшой композицией из остролиста и ягод. Между солонкой и перечницей были втиснуты два тонких меню.

— Что порекомендуешь?

— Здесь все вкусно, но мне нравятся сэндвичи с куриным салатом и крем суп из спаржи.

— Что ж, я возьму это.

Тема «Сумеречной зоны» зазвучала громче.

— Разве ты не хочешь узнать, что это такое?

— Если тебе это понравится, я уверена, что мне тоже.

Определенно, что-то происходило. Ее мать практически требовала список ингредиентов для всего, что она заказывала, потому что, видит бог, там были спрятаны калории, которые только и ждали, чтобы осесть на ее стройных, подтянутых пилатесом бедрах.

— В сэндвиче есть майонез, — сказала Гретхен.

— Звучит заманчиво.

— И я уверена, что в супе много масла.

Мать не обращала на нее внимания. Она оглядывала кафе, молча изучая людей. В Гретхен проснулись адвокатские инстинкты, и она решила использовать рассеянность матери в своих интересах. Люди часто раскрываются в минуты молчания не меньше, чем во время разговора. Перчатки матери снова плотно облегали ее пальцы. На ее естественных скулах появился румянец, отчасти из-за холода на улице, но также, как чувствовала Гретхен, из-за дискомфорта.

— Мама.

Диана посмотрела на нее и улыбнулась в ответ.

— Хм?

— Что происходит?

— Я действительно хотела навестить тебя на работе и пообедать с тобой.

— Если я скажу, что верю тебе, ты расскажешь мне остальное?

Мать сунула перчатки в сумочку, и Гретхен внезапно пожалела, что торопила события. Она хотела бы, чтобы это было просто желание матери увидеть свою дочь, но в ее семье никогда не все было так просто.

Диана глубоко вздохнула и выдохнула.

— Твой отец решил уйти на покой.

Нет, в ее семье никогда не бывает все просто.

— Это здорово. Я имею в виду, что время определенно пришло. Ему семьдесят пять.

— Я охотилась за ним десять лет, — сказала Диана.

— Ты или папа могли бы сказать мне об этом по телефону.

— Так показалось мне более забавным.

Алексис подошла и приняла у них заказ, задержавшись на несколько минут, чтобы обменяться любезностями с Дианой, прежде чем снова удалиться.

— Итак, это и есть настоящая причина, по которой ты пришла ко мне сегодня.

— Это был удобный предлог для того, чтобы сделать то, что я хотела сделать много раз.

— Но так и не сделала.

— Ты никогда не просила меня об этом, Гретхен.

— Я не знала, что дочери нужно умолять мать приехать к ней.

— Не надо так драматизировать.

Так оно и было. Она была слишком драматичной. Слишком истеричной. Слишком хаотичной. Слишком ненадежной. Слишком. Низкий гул в ее ушах начал заглушать гул кафе. Была только одна причина, по которой ее мать решилась на экстраординарный шаг и лично навестила Гретхен, чтобы поделиться этой новостью. Потому что нужно было еще кое-что сделать.

— Что ты недоговариваешь?

К чести ее матери, на этот раз она встретилась взглядом с Гретхен.

— Я подумала, тебе следует знать, что Эван собирается занять пост генерального директора.

От ощущения невесомости у нее внутри все перевернулось.

— Почему не дядя Джек?

— Джеку почти семьдесят, дорогая. Это не имеет смысла.

— Но Эван самовлюбленный человек. Он не будет принимать решения, которые будут выгодны компании, лишь ему самому. Ты это знаешь.

Ее мать потянулась через стол и накрыла ладонь Гретхен своей.

— Я знаю, что у вас есть разногласия.

— Разногласия? Ты так это видишь? — Гретхен отдернула руку. — Это гораздо больше, и тот факт, что ты появилась здесь ни с того ни с сего, чтобы сообщить мне, что он собирается стать генеральным директором, говорит мне о том, что ты это знаешь.

— Вы были детьми, милая. Все братья и сестры ссорятся. Но теперь вы оба выросли, и посмотри, он предложил тебе место в совете фонда.

— Он сделал это только для того, чтобы я поговорила с Колтоном.

— Кстати, о мистере Уиллере. — Лицо матери просветлело от такой удобной смены темы. Еще один неприятный разговор был предотвращен. — Как обстоят дела на этом фронте?

Гретхен попыталась скрыть свое разочарование тем, что это было все, чего хотела ее мать. Бизнес. Это была единственная кровная связь, которая связывала ее семью воедино.

— Я сделала ему официальное предложение. Он рассматривает его.

— Почему ты никогда не говорила мне, что у вас с ним были отношения?

— Нет, — быстро ответила Гретхен. — Я имею в виду, отношения. У нас просто есть несколько общих друзей. — И дурная привычка целоваться так, словно ответ на самые сокровенные вопросы жизни можно найти в объятиях друг друга.

Иисус. Даже она начинала звучать как кантри-певица.

— Я не такая забывчивая, как ты, кажется, думаешь, — сказала ее мать. — Мне не нужно видеть твои фотографии с Колтоном Уилером, танцующими на берегу реки, чтобы понять, что между вами что-то происходит. Я вижу это по твоему лицу.

— Я никогда не говорила, что ты забывчива, мам. Просто... не заинтересована.

— Ну, теперь нет. — Она улыбнулась. — Почему бы не пригласить его в усадьбу? Покажешь ему дегустационный зал и офисы. Приведешь его в хижину. Покажешь ему семью, к которой он присоединится.

— Он не присоединится к семье. Он присоединится к корпорации.

Конечно, для Уинтропов это было одно и то же. А Колтон был слишком хорош для обоих.

— Ну, так все равно пригласи его куда-нибудь. Мы все будем рады с ним познакомиться.

— Я подумаю об этом.

Пауза в разговоре превратила и без того неловкий момент в мучительный. Диана смотрела в одну сторону, а Гретхен в другую, делая все, что угодно, лишь бы не смотреть друг на друга. Так всегда было с ее мамой. Или, по крайней мере, так было всегда, сколько Гретхен себя помнила. Обычно она была благодарна матери за ее отвращение ко всему, что могло привести к конфронтации. То, что их разговоры были поверхностными, гарантировало, что Гретхен не придется напоминать, насколько незначительным приоритетом она была в родительских планах. Но сегодня разочарование кричало слишком громко, чтобы его игнорировать. Вчерашний допрос Колтона об отсутствии в ее семье рождественских традиций обнажил глубокий источник негодования, который, как она думала, давно пересох, но он опустил в него ведро и, очевидно, нашел последнюю каплю.

— Я когда-нибудь делала тебе украшения ручной работы на Рождество?

Брови ее матери сошлись на переносице.

— Что ты имеешь в виду?

— Как в школе. Бумажные рождественские елки или отпечаток моей руки в блестках на клочке бумаги.

— Я уверена, ты так и делала, когда была маленькой.

— Ты сохранила их?

Мать уклончиво пожала плечами.

— Наверное, они где-то на складе.

Верно. Где-нибудь на складе.

— Почему у нас никогда не было семейной рождественской елки?

— О чем ты говоришь? У нас была дюжина рождественских елок.

— Но только не наших. Личной.

— Дорогая, откуда эти вопросы?

— Забудь об этом, — сказала Гретхен. — Это ерунда.

Алексис вернулась с едой как раз вовремя, потому что по лицу ее матери было видно, что она готовится к очередной драматической речи.

— Все в порядке? — спросила Алексис, но то, как она это произнесла, прищурив глаза и глядя прямо на Гретхен, говорило о том, что она не интересовалась едой.

— У нас все в порядке, — ответила Гретхен.

— Рада это слышать. Ты дашь мне знать, если тебе что-нибудь понадобится? — Она сжала плечо Гретхен, прежде чем уйти.

— Она, безусловно, яркая, не так ли? Очень богемная.

— Алексис — один из самых добрых людей на планете.

— Я и не предполагала ничего другого. — Губы ее матери сжались в тонкую линию, и она положила салфетку на колени. — Серьезно, Гретхен. Ты всегда видишь худшее во всем, что я говорю и делаю.

Конечно. Настоящей проблемой было непонимание Гретхен. Ее чрезмерная реакция. Ее драматизм.

Неужели ты не можешь просто не обращать на него внимания?

Не сейчас, Гретхен. Мы заняты.

Он просто дразнит тебя. Не будь такой чувствительной.

Она все это слышала. Любой предлог, чтобы проигнорировать правду об Эване, потому что, узнав ее, можно было спровоцировать скандал. И, видит бог, не было ничего хуже этого.

Однако ее мать была права в одном. Колтону действительно нужно было знать, во что ввязывается, если он всерьез собирался рассматривать предложение. Ему нужно было увидеть всю неприглядную правду. Поэтому, когда бесконечно долгий обед наконец закончился и она вернулась в офис, Гретхен написала Колтону сообщение: «Завтра вечером. В семь вечера моя очередь преподносить сюрприз».

Холодная зимняя ночь

Саймон Рай в своей жизни встречал немало упрямых людей.

Как директор исторической комиссии по изучению одного из самых престижных почтовых индексов Мичигана, он сражался со всеми — от жадных домостроителей до капризных вдов. Но Челси Вандербук быстро заняла первое место в его списке людей, которых он хотел бы задушить.

И не только потому, что она отправила его грузовик в глубокий кювет во время снежной бури. И даже не только потому, что она намеревалась продать один из самых ценных исторических объектов в регионе.

Но в данный момент это было главным образом из-за того, что он приготовил ей чертов горячий шоколад, и она смотрела на него так, словно он был отравлен.

— Что это? — Она покосилась на дымящуюся кружку.

— Какао.

— Где ты это нашел?

— Если ты этого не хочешь, так и скажи. Я просто подумал, что тебе не помешает что-нибудь, чтобы растопить ледяную глыбу у тебя на сердце.

— Я бы оттаяла гораздо быстрее, если бы знала, как нам отсюда выбраться. — Челси все равно взяла чашку и откинулась на спинку стула, на котором сидела и готовила уже целый час. Она сделала глоток и искоса посмотрела на него. — Спасибо.

— Не за что.

Саймон сел в кресло по другую сторону камина. Жара от огня было как раз достаточно, чтобы они не заметили, как у них изо рта идет пар.

— Почему ты так решительно настроена продать это место?

— Потому что в моей семье не осталось никого, кто мог бы этим управлять.

— Ты могла бы этим управлять.

Звук, который она издала, был наполовину фырканьем и на сто процентов смехом.

— Я серьезно, — сказал Саймон, обхватив кружку руками, надеясь, что хоть немного тепла от горячего какао разморозит комнату. — Такое место, как это, — это подарок. Как ты можешь его просто выбросить?

— Это не подарок. Это проклятие.

Он изучал ее лицо в свете камина. Прежнее острое раздражение исчезло, сменившись более мягким и гораздо более разрушительным чувством. Одиночество.

Печаль сошла с нее, как тающий снег.

— Что случилось?

Челси быстро оглянулась.

— Что?

— Что заставило тебя так сильно возненавидеть это место?

— Ничего.

— Никто не ненавидит дом так, как ты ненавидишь этот, без причины. И эта причина, как правило, не в самом доме, а в том, что в нем произошло.

Она напряглась.

— Что-нибудь слышно?

Саймон оставил сообщение всем, кого смог вспомнить, с просьбой эвакуировать машины. Ответ каждый раз был один и тот же. Это должно было произойти не скоро.

— Прости. Я не думаю, что мы выберемся отсюда сегодня.

Если Саймон не ошибся, Челси напряглась, как будто испугалась.

— Что нам делать?

— Единственное, что мы можем сделать. Устроиться поудобнее и постараться не поубивать друг друга.

— Устроиться поудобнее? Что, черт возьми, это значит?

Саймон вытянул ноги перед стулом и поставил кружку на живот.

— Это значит устроиться поудобнее и принять реальность того, что мы пробудем здесь какое-то время.

— Я не могу, не могу здесь оставаться

Саймон повернул голову и посмотрел на Челси. Ее пальцы так крепко сжимали кружку, что та дрожала, а грудь поднималась и опускалась от частых вдохов.

— Челси.

Она резко повернула голову в его сторону.

— Что?

— Ты в порядке?

Кружка снова задрожала в ее руке. Господи, неужели она боялась его? Так вот что происходило? Она боялась остаться дома наедине с незнакомым мужчиной? Это имело бы смысл, но все же Саймон чувствовал, что происходит что-то еще.

— Тебе было бы удобнее, если бы я оставался в другой части дома?

— Нет, — быстро ответила она. Слишком быстро. — Тебе не нужно никуда идти.

Саймон поставил чашку и встал. Челси смотрела, как он приближается к ее стулу, и выдержала его взгляд, когда он присел перед ней на корточки.

— Я обещаю, что ты в безопасности, Челси. Я никуда не уйду, если ты этого не захочешь.

Облегчение в ее глазах было таким же шокирующим, как и то, как это подействовало на него. Он больше не хотел придушить ее. Он хотел обнять ее. И что бы ни случилось, он собирался докопаться до сути того, почему она ненавидит этот дом.