Отец моего врага

Глава 9

Легкий ненавязчивый аромат кофе ударил в нос, перемешавшись с запахом свежеиспеченной сладкой булочки с корицей. Поудобнее устроившись в постели, я откинула тяжелое одеяло с лица, позволяя лучам дневного света хлестнуть по коже. Постель была мягкая, уютная, на редкость теплая. Никаких тебе общажных извечных сквозняков, посторонних шумов… Тишина и покой.

Как-то даже чересчур…

Улыбаясь, как идиотка, сонно потягиваясь, я резко оторопела. Капли ледяного пота скользнули по спине.

— Вот именно, — испуганно прохрипела мертво себе под нос, — никаких признаков общаги…

Стоило распахнуть глаза, как меня встретил высокий балдахин кровати и нереальной красоты золотая лепнина по идеально ровному потолку… Такое можно было увидеть только в музее и явно не дома!

— Что за?!.. — задыхаясь, резко скинула ноги на пол и тут же попала ими в розовые тапочки моего размера. Словно кто-то точно все просчитал.

Голова кружилась от пересыпа и страха. Песочные тона роскошной необъятной спальни расплывались, но вот небольшой хлопковый костюм прямо перед глазами легко удалось распознать. Явно моего размера, но… новый и очень даже милый.

Зачем-то подорвавшись с места, быстро подхватила его в руки, хмуро покрутив перед носом. Стоило только заметить рисунок на груди, и все стало на свои места… Кроме сердца, давно уже упавшего в пятки:

— Персики… Чертовы персики!

— Я смотрю, — хриплый насмешливый голос за спиной заставил меня подпрыгнуть на месте, как ошпаренную. Резко повернувшись к мужчине, я споткнулась об его саркастично поднятую бровь и нагло сложенные на груди руки, — ты уже привыкла к этому прозвищу… Другое тебе, что ли, придумать?

Дыхание сбилось от испуга. Положив одну руку на грудь, я пыталась отдышаться. Параллельно указывая ректору на странный костюм. Дескать «вот, что я имела в виду!» Но слышать он ничего не хотел, а сжав губы странно смеялся.

— Завтракать будешь, Никифорова? — переходя внезапно на деловой тон, Прохор Германович снова выбил почву из-под ног. Сглотнув вязкую слюну, я не глядя ступила назад и покачала головой. Больше по инерции. Тут уже странно веселый Прохор Германович не выдержал и откровенно расхохотался.

Третий удар под дых за утро… Или четвертый? Не важно! Главное, его смех стал для меня полностью парализующим и чем-то на редкость удивительным. Мягкий, мужской, заливистый, приятный. Как шелк щекотал кожу… Как бархат мягкий…

— Нет, ну ты смешная, девочка! — утерев слезы у глаз тыльной стороной ладони, качнул головой тот. Мол, вот идиотка. А я все никак не могла отойти… Все внутри содрогалось, бабочки в животе стали чем-то совершенно неожиданным. Как если бы сейчас в спальне пошел дождь из золота! Ему бы я удивилась явно меньше, чем заливистому смеху самого чопорного и злобного мужчины в мире. — Боишься меня, что ли? То есть, работать не пойми где по ночам со всякими Арсенами не боялась, а меня боишься…

Пытаясь собрать себя в кучу и осмыслить хоть что-то из происходящего вокруг, задумчиво потупила взгляд на явно купленный по моему размеру костюм, пожимая плечами:

— Выходит, так.

Прохор Германович вдруг перестал смеяться, что-то в нем по мановению ока переменилось. Теперь говорил ректор резко, скорее даже ставил перед фактом:

— Не пущу тебя больше в такие места. Слышишь меня?

Украдкой подняв взгляд на мужчину, не выдержала и секунды. Голубые глубины прошибали не хуже рентгена!

— Нет у вас такого права, — поспешно протараторила, хотя это не было самым важным сейчас. Стоило выяснить другое!

— Есть, Персик, — как-то уж слишком самоуверенно заявил ректор, странно цокнув языком. Но не успела я и рта распахнуть, как он снова изобразил захлопывающийся клюв птицы. Как он это делал — не знаю, но желание говорить после этого отшибло напрочь! — Значит так, сейчас ты завтракаешь… Или идешь в ванну… Очередность выбирай сама, мне это не важно. Жду тебя внизу для разговора. Как ты понимаешь, — с хитрой улыбкой мужчина обвел комнату, словно издеваясь над моей и без того раненой от ужаса душей, — обсудить есть что.

Я хотела, чтобы Прохор Германович ушел. В его присутствии мысли разлетались, паника не проходила. Но стоило мужчине сделать лишь пару шагов по направлению к высокой двери из черного роскошного дерева, как слова сами вырвались из моих губ:

— СТОЙТЕ!

Он обернулся вполоборота, сверкая зубами. Сложно принять за улыбку оскал, но я попыталась.

— Да-да? — игриво поиграл бровями, словно нарочито вгоняя в краску. — Уже соскучилась, что ли? Ну просто прелесть, а не Персик!

— А где, — язык заплетался, когда я обводила пальцем помещение, — я, а? Что за место?

— Ты… — он игриво побил себя по подбородку, словно вспоминая, прежде чем убить внутри всякие надежды. — О, точно! У меня в спальне, девочка! Не признала, что ли?

— И, — во рту стало непривычно сухо. Сжав кулаки, я набрала полные легкие кислорода, — сколько я… эм… здесь?

— Дай проверить, — демонстративно подняв руку, Прохор Германович принялся внимательно взглядывать в часы. — Полный день и три часа. Через пять минут — четыре. Устраивает? Ты что хотела услышать?

— Гхрм… ЧТО?! — внятный вопрос собрать так и не удалось, пришлось взять минуту на успокоение. Зажмурившись, попыталась быть взрослой и серьёзной. — То есть… Чем мы тут занимались все это время?

Он не отвечал намеренно долго, странно давя улыбку, непонятно для меня сверкая глазами. Мне хотелось зарядить подушкой между бровей мужчине и заставить того шевелиться, объясняться! Но я так самозабвенно ждала ответа, что не дышала, не шевелилась, не моргала!

— Как думаешь, что делают мужчина и женщина, когда остаются одни дома, девочка? — вопросом на вопрос ответил тот, и я таки застонала от переизбытка эмоций. — Есть догадки?

— Спят? — наивно предположила, голос неприятно скрипнул, как несмазанная старая ржавая дверь.

— Бинго, — вскинул руками тот. — Твои умственные способности меня прямо поражают, Никифорова! Может, тебе в науку надо было идти, а? Авиалайнеры там собирать, корабли строить…

Я облегченно выдохнула, радостно расхохотавшись. Прохор Германович вдруг изменился в лице, радость улетучилась, а губы оказались сжаты. И вот снова его энтузиазм куда-то делся!

— Я хотела этим заниматься в детстве, — выпалила как на духу. — Родители не пустили… К счастью!

— Ого, — деланно хмуро и странно понуро хмыкнул тот. — Так нашему вузу повезло, получается? Такой кадр отхватили! Без СМС и регистрации, ага… Мы-то сделаем из тебя мастера на все руки и, — он вдруг опустил взгляд от моего лица вниз, — и ноги…

Против воли я облизнула губы, тело запылало, словно спичка:

— Разве с ними у меня не все в порядке?

— Тут ты права, — хрипло, низко прошипел Прохор Германович, едва уловимо для моих ушей с разделяющего нас расстояния. — С ногами все прекрасно! Тут даже спорить не буду, Персик.

Странно одернувшись, он моментально развернулся и будто побеждал к выходу.

— Руки! Я говорила за руки, а не!.. Черт... Неважно! — зачем-то оправдывалась, и тут взгляд мой упал вниз. Только в тот момент в суматохе стало ясно одно: ничего, кроме плотной мужской футболки, на мне не наблюдалось. Закричав от стыда, я снова привлекла к себе внимание ректора. Когда он испуганно обернулся, я прикрывала рот рукой, указывая пальцем вниз.

— Что, Персик?! — Прохор Германович воскликнул это так, будто заставь я его сейчас оборонять меня от огнедышащего дракона, и он моментально кинется грудью на амбразуру. Столько заботы было в его глазах и тревоги!

— А где… — каждое слово давалось с трудом, приходилось преодолевать себя. — Где… Эти, как их там… ТРУСЫ!

Ректор замер, словно не сразу расслышал. Навострил уши, опешил и… хитро улыбнулся. Ничего не говоря, он просто развернулся и направился к двери:

— План действий тебе озвучил, Никифорова. Начинай. Даю тебе сорок минут. Чисто из уважения к твоей ранней амнезии. — Перед тем, как захлопнуть за собой дверь, он пятерней откинул назад волосы со лба, послав странное подмигивание. — И за трусы твои розовые десять минут накину, так и быть. Бантик на попе был просто обворожительный! Где ты такое берешь, ей-богу!

Моргая, я не могла поверить, что все происходит в реальности. И где, спрашивается, тот самый злобный ректор, от которого все в вузе рассыпаются в укромные уголочки от греха подальше? Где угрюмый взгляд и приказы?! Что за пошлые шутки и странные намеки?

— Трусы… — голос осип, полностью сел. Теперь я говорила с запертой дверью, хотелось рыдать и спрятаться под одеяло. — Трусы мои где, Прохор Германович? ТРУ-У-С-Ы-Ы!..

Пришлось с трудом одернуть саму себя и резюмировать несколько насущных реальных фактов, радоваться которым не приходилось: я пробыла у ректора вуза почти полтора дня и на мне нет одежды. Все. Занавес.

— Боги… Хоть секса не было, — успокоила я себя, а потом вспомнила слова Прохора Германовича и застонала: — Он сказал: «СПАЛИ», может, это не в прямом смысле?!

Можно ли забыть секс? Первый, самый ответственный?! Ответа на данный вопрос не возникало, но горечь душила. Упав на постель, я зарылась в подушку лицом и заплакала. Искренне, самозабвенно, со всей душой. Вложив всю ту боль, что испытала за последние недели: проблемы окружили меня, как пешки на шахматной доске!

И тут на столе у постели заиграла тихая, но знакомая мелодия. Утерев нос, я кинулась к родной технике так яростно, как только могла. Будто искала там ответы на свои не прекращающиеся вопросы.

— Привет, солнце! — радостно пропела мне Марина на том конце трубки. Судя по всему, девушка была в вузе, на заднем плане шумела группа, переговаривались студенты. — Как ты? Все хорошо? Соскучилась уже по тебе!

— Я просто… — мысль, что лучшая подруга не задавалась вопросом моей пропажи стала обидной до глубины души! Не успела я сказать и слова, как Марина добавила:

— Как конференция, кстати говоря? Справилась? Представляю, как тебя там Прохор Германович пропесочил… Он же тебя на дух не переносит! Бедная моя…

«Не проставляешь, дорогая, — съязвил внутренний голос. — Я сама не приставляю КАК именно и КОГДА он это сделал!»

— К-какая конференция?.. — как будто невзначай уточнила.

— Ты там отсыпаешься, что ли, после? Не отошла еще? — не поняла девушка, явно хмурясь. — Та, на которую наш ректор тебя самолично отпросил у преподов. В пример нам тебя ставил, между прочим. Сказал, что ты очень занята подготовкой и сама дашь о себе знать… А те, кто тебя первым из нас потревожит, — его следующая жертва. Оль, теперь ты представляешь, как я тебя люблю? Сил не было больше ждать! Готова на все, даже на добровольную каторгу!

— Я тебя тоже, — выдохнув, я закрыла глаза и откинулась назад. Благо щепетильность Прохора Германовича коснулась и вопроса моего освобождения. «Сплю с ректором вуза» — так себе объяснительная для министерства образования и педагогического состава. Точнее, принять ее примут, но вот вряд ли посочувствуют и по спинке погладят!

— Жду тебя со всей силы, — вернула меня в реальность Марина. Сердце в груди защемило от тоски в ее голосе. — Ты мне нужна, солнце!

После разговора с девушкой на душе стало легче, а сознание более чистым, способным делать здравые выводы. Я уже собиралась идти к Прохору Германовичу разбираться. Без душа и кофе с булочкой… Как говорится, решить все на берегу: было, не было…

Но тут внимание мое привлекло сообщение с анонимного номера. Кликнув на иконку, я попала в мессенджер, где без единой подписи весело лишь одно видео… То, где я с ректором одного из самых престижных вузов страны куролесила на сцене гей клуба. Все, от начала и до конца…

Сердце защемило в груди, телефон выпал из рук на ковер с высоким ворсом, а из губ вырвалось извечное:

— Мамочки…

*** Контрастный душ все же понадобился. Намываясь ароматным мылом, я пыталась справиться с тревогой и странным предчувствием чего-то плохого. Аноним просто отправил видео... Он ничего не просил, не шантажировал. Я проверила: в сети компромата на меня с Прохором Германовичем тоже не было.

— Что тогда?! — взорвалась, откидывая губку в сторону и пылая от злости. — Что ему надо?

В конечном итоге, допивая остывший кофе, приняла единственное, как мне казалось на тот момент, трезвое решение — не нервничать без повода. В общаге жил отличный парень Саша, «домашний» айтишник. В прошлом году я бесплатно почти полностью собственноручно написала за него курсовую. Вот пусть он пока найдет «репортера», отдаст должок, а дальше посмотрим по ситуации.

Насущная проблема заключалась в отсутствии МОЕЙ одежды вокруг, пришлось воспользоваться костюмом Прохора Германовича… В маленькой розовой коробочке у постели, украшенной бантиком из ленточке, лежало шикарное брендовое белье. Я даже думать не хотела, как ректор выбирал его мне в магазине! А если не мне, то кому это вдруг? От последней догадки становилось еще более не по себе.

Так что, натянув костюм с персиками на голое тело, я нехотя вышла из спальни, надевая маску безразличия и умиротворения.

Не сразу в конце длинного коридора удалось заметить витиеватую деревянную лестницу, внизу которой следовал огромный холл на первом этаже.

Словно почувствовав мое замешательство в окружении множества одинаковых дверей, Прохор Германович первым подал голос:

— Я здесь, Персик! Заблудилась в трех соснах, уникум мой? Может, тебе стрелочки по полу наклеить для удобства?

Ректор восседал за широким круглым столом в столовой, совмещённой с кухней высокой барной стойкой. На нем уже был идеально отглаженный черный костюм, волосы оказались зализаны назад гелем. В отражении трюмо я заметила, что тот работает с документами. Интересно: почему из дома? Боялся, что я в его отсутствие что-то вынесу? Например, явно старинное трюмо у входа или дверь ручной работы…

— Не утруждайтесь, Прохор Германович. — как можно веселее воскликнула, чем явно удивила ректора. Он вскинул на меня настороженный взгляд, замирая. — Я обещаю больше не повторять эту трагическую ошибку и сюда не вернусь. Нечего ламинат портить краской! Хотя… Может, вам для других студенток понадобится? Мне-то откуда знать сколько у вас там… эм… сотрудниц «особого назначения».

Физиономия его вытянулась так быстро, что меня аж передернуло. Ректор резко отодвинул ноутбук и кивнул подбородком на стул в паре сантиметров от него, холодно отрезав:

— Садись.

Почему-то спорить с ректором в такие моменты у меня совершенно не выходило. Буквально упав на самый край, отвела взгляд в сторону. Сердце принялось знакомо вырываться из груди от ощущения, словно на допросе в полиции по обвинению в убийстве.

— Итак, — начал было он, слова набатом разлились по комнате.

— Итак… — повторила я эхом, когда даже спустя пару минут продолжения не последовало.

Прохор Германович рассматривал меня долго, внимательно, цепко. Что искал, спрашивается? Чего ждал?

— Ты ведь не помнишь, как тут оказалась, верно? — лукаво уточнил он, приподнимая одну бровь издевательски. Я лишь сжала зубы, а тот продолжил: — Сидишь сейчас и гадаешь: лишилась ты вчера невинности или нет… Правда, девочка?

Вспылив, я взорвалась:

— А вы нет чтобы сразу раскрыть все карты, издеваетесь! Казались мне взрослым и ответственным… — и тут что-то внутри кольнуло, мысли выбились из головы, а кислород из легких. Нахмурившись, я зацепилась за нечто не менее важное в его словах: — Постойте… «Лишилась невинности»…

— Ага, именно так я и сказал, — мое имя перекатывалось на языке мужчины, как нечто терпко-горькое, но и приторно-сладкое одновременно, — Ольга.

— Но… — лоб неожиданно стал мокрый. Я почесала его коготками, ерзая на месте. — Вы ведь были уверены, что я легкодоступная, без каких-либо моральных принципов.

Прохор Германович скривился. Зашипел, будто обжегся. Сжав края стола до побеления костяшек, свободной рукой он, специально или нет, рассыпал подставку с зубочистками, принимаясь быстро раскладывать те идеально в ряд.

— Думал, — выплюнул он раздраженно, — говорил.

— И? — я хмуро следила за тем, как стол заполняют деревянные палочки, и не представляла, как на это реагировать.

— Теперь считаю, — каждое слово давалось мужчине с адским трудом. Он словно преодолевал себя. Возможно, делал нечто совершенно непосильное, — что ошибся, Никифорова.

Удивительно, но это звучало как извинение. Не веря своим ушам, я вжалась в стул, искренне решив, что у меня приключился инсульт от переработки. На всякий случай уточнила:

— Ошиблись в чем?

— Во всем, — Прохор Германович ускорился с зубочистками, те уже почти кончились, образовывая собой длинный ровный забор. Злость в нем копилась все сильнее, а язык вяз все больше, словно в болоте. — Главное, сделать правильные выводы, Ольга. Я вот сделал.

— К-какие? — пульс так громко бил в ушах, что я с трудом слышала ректора. Но все равно его слова еще долго будут крутиться у меня в голове, как нечто совершенно невероятное.

Перед вами когда-то извинялся ректор вуза? То-то же!

— Доверять только себе, — зубочистки кончились, ректор с трудом от них оторвался и полоснул по мне взглядом. Пугающе странным. — И, пожалуй, тебе.

— Мне? — я даже обернулась по сторонам для проформы. Никого. Шумно сглотнув, едва не упала в обморок от накала эмоций в комнате. — Мне-то за что? Я ведь ничего не сделала…

— Вот именно, Никифорова. Ты ничего не сделала, а давно могла, — произнеся свои странные слова задумчиво, глядя куда-то мимо меня, он резко подорвался с места и направился к выходу. Я оторопело следила за его удаляющейся фигурой… Взгляд так и опускался на подкаченные ягодицы, идеально выделяющиеся под черными брюками. Так и хотелось их пощупать… Желательно без лишней ткани… Как вдруг ректор зарычал: — Заснула там, что ли? ЗА МНОЙ!

Словно солдат особого назначения, я подорвалась с места вслед за ректором. Из-за разницы в росте, один шаг Прохора Германовича равнялся трем моим. Когда мужчина просто шел, я бежала со всех ног. Посему стоило ему наконец обосноваться в небольшом, но уютном кабинете, я радостно упала на диван в углу комнаты, пытаясь привести дыхание в норму.

— Нравится? — спросил ректор спустя целую вечность. — Я до обеда из дома работаю, тебе тут придется часто бывать по делам.

Сперва шестеренки в голове не сходились: при чем тут я и работа ректора?!.. И тут в голове возникло то самое воспоминание и моя размашистая подпись на контракте с дьяволом.

— Вспомнила, — резюмировал мужчина после моего затяжного стона. Почему-то разглядывая при этом не лицо, а что пониже. Костюм, видимо, купленный собственноручно. — С завтрашнего дня приступаешь.

— Но… — прикрыв лицо рукой, я пыталась придумать причину отказаться.

— Можешь лично перечитать контракт. Копия перед тобой на столе, — он указал ладонью на стопку листиков, дьявольски усмехаясь, — но главное я, если позволишь, озвучу сам.

Выпрямившись по струнке, затаила дыхание. Прохор Германович выглядел так коварно, словно вписал в договор прилюдные порки и избиение розгами.

— Во-первых, у меня отработанная годами репутация. Я — публичный человек, часто приходится бывать среди приличных людей. А это значит, что мой помощник должен выглядеть соответственно, — ректор так сексуально загнул свой первый длинный палец с огромным красным перстнем, что я даже упустила момент, когда он пренебрежительно отозвался о моем стиле, мечтательно вздыхая.

— Мне что, надо будет шмотки новые покупать? — искренне скривилась. Вещи покупать я, как и любая девушка, очень любила... Но для себя, а не для репутации одного заносчивого мужчины.

— Тебе нет, — закатил глаза тот. — Не доверяю я тебе в этом вопросе, Никифорова. Будешь потом на заседания со мной в леопардовых лосинах и тунике со стразами щеголять?

— Я не… — щеки стали пунцовыми, хоть я никогда так и не одевалась. За кого он вообще меня принимал?!

— С тобой потом поедем, сам все выберу, — отмахнулся тот, словно и не сказал ничего такого. И прежде чем я успела снова как-то отреагировать, загнул второй палец. — Во-вторых, теперь я составляю твой график учебы и работы. Я твой босс во всех отношениях, поэтому без моего ведома ты ничего не делаешь. Даже гулять не ходишь! Это понятно?

— Вообще-то… — Прохор Германович не спрашивал, он приказывал. Именно ставил перед фактом! Я готова была спорить, но он отмахнулся, затыкая мне рот.

— Третье и главное, — резюмировал, — контракт до окончания декабря. Не справишься? Выгоню, и дальше пойдешь со своим Арсеном футболки шить за резинки для волос. Поняла меня?

Видимо, ректор решил, что я ему в ноги упаду с благодарностями за такую должность, да еще и с огромной зарплатой! Стоило бы, но что-то не хотелось.

— Вы меня выбрали сами, — процедила сквозь зубы. — Можно сказать, вынудили и…

— Все сказала?! — рявкнул, заставляя вжаться в кресло. Синие глубины явно безмолвно шептали: одно слово против — загрызу. Пока противиться энергетике мужчины не было сил, так что я нехотя замолчала. Ректор кивнул на дверь: — Иди. Вещи твои тебе сейчас горничная принесет. Собирайся, отвезу в родную общагу. Работы тебе предстоит море до завтра сделать.

Признаться, не такого окончания диалога я ожидала: «в-четвертых», так и просилось. Растерянно моргая, вдруг решилась:

— И… все?

— Все остальное прочтешь в договоре, — поторопил меня тот, переключаясь на свою работу. — У тебя тридцать минут на сборы. Надеюсь, ты понимаешь, что я не шучу? Опоздаешь, сама будешь на такси с загорода добираться.

Резко подорвавшись с места, я кинулась к двери, словно ошпаренная, но любопытство таки победило здравый смысл.

— Прохор Германович? — сгорая от стыда, поморщилась. Он, наконец, оторвался от бумаг, смерив меня усталым взглядом. — А больше не будет… Ну, условий? Чего-то не менее… эмм… важного? Особого, например...

На месте стоялось тяжело, перетаптывалась. Мужчина думал, думал, думал… А потом так разозлился, что аж вены по лицу выступили.

— Секса тебе там не хватает, да?! — прошипел ректор. Рука Прохора Германовича так и тянулась к торшеру, а затем он прищурился угрожающе: — Ну, если так надо, то… Раздевайся!

— В смысле? — я снова оторопела, дышать перестала.

— Раздевайся, говорю! — рявкнул, подрываясь с места. — На белье хоть гляну… За что я там пятьдесят штук отдал!

— Сколько-сколько? — у меня чуть приступ не случился от шока. — Зачем кому-то белье такое дорогое?! Вы его хоть застраховали??

— Зачем такое дорогое, говоришь?! — мужчина задумчиво примерял в своей ладони разные предметы со стола. Кажется, искал, чем можно меня приложить. — Порадовать тебя хотел, Никифорова. Вину свою загладить. Уже не хочу, веришь?

— За что загладить?! — мертво прошептала, потому как самое страшное полезло в голову. Мол, мы с ним переспали и это такое «извини».

И снова ректор уловил мысли без слов. Кажется, мои догадки ему не понравились. Зарычав сквозь стиснутые зубы, он таки запулил в меня ручкой, я вовремя прогнулась. Картина за спиной упала, разбилась в дребезги. Странно, но ректора даже не повело, хотя он помешан на порядке.

— УБИТЬ БЫ ТЕБЯ, ПЕРСИК, — закричал он, послабляя галстук. — Медленно и больно!

— Вас посадят! — на всякий случай напомнила, быстро выскочив за дверь. Уйти бы, но вопросы оставались. Так что, выглянув одной головой, тихонько продолжила: — Так, а зачем купили белье? Ничего же не понятно!

— Вообще ничего не помнишь, да? — покачал головой Прохор Германович, с раздражением расстегивая верхние пуговицы тесной белой рубашки. Плюхнулся обратно на кресло и устало затараторил: — Я тебя спать уложил в одежде… Ночью прихожу проверить, жива ли, а ты скинула ее всю на пол и звездой на кровати полностью голая. Жарко тебе, что ли, было? Не знаю... Но выглядело... Хм?.. Эффектно, вот!

— О, мамочки! — застонав в голос, ударилась пару раз головой об косяк, мечтая выкинуть эту картину из головы.

— Я на тебя с трудом свою футболку натянул, ты со всей силы сопротивлялась! — нарочито громко и четко добивал меня мужчина. — Вещи когда твои потом складывал, заметил порванное белье. Видимо, ты так яростно пыталась его содрать, что-то по шву разошлось.

Прохор Германович замолчал, а я будто ждала продолжения. Когда того не последовало, невнятно стыдливо поморщилась:

— Это все, надеюсь?

— Ага, — согласно кинул ректор, подпирая лицо ладонью. Казалось, он искренне любуется моими пылающими щеками. Даже успокоился, кричать перестал: — Белье-то хоть как раз? Я же сам ездил выбирал.

— Сами? — почему-то приятное тепло по желудку разлилось от его слов, а на губах появилась глупая улыбка. Только вот ненадолго… Опустив взгляд, тяжело выдохнула: — Если честно, я его даже не померила. Думала, вы покупали его другой, а мне переподарили…

— НИКИФОРОВА! — рыкнул он, в дверь ударилась очередная ручка. — Бесишь меня до ужаса! ПОШЛА ВОН СОБИРАТЬСЯ! Не хочу я на нары из-за твоей туго мыслящей головы! — я уже дверь почти заперла, как он вдруг так закашлялся, что, думала, умирает человек. Быстро вернувшись обратно, налила в стакан воды, и, только когда ректор ее выпил, хрипло заговорил: — А ты в чем тогда сейчас, не понял?

— Так я это… — шмыгнув носом, развела руками. — Без белья.

— Без белья она, — голос Прохора Германовича стал чужим, глубоким и будоражащим. Синие глубины скользнули по груди, животу, тому, что между ног. Тряхнув головой, словно после наваждения, он простонал себе под нос: — Без белья и без совести ты, Персик.