Парижанки

Глава первая

Оливия Олсен никогда не чувствовала себя так далеко от родного Линдстрема, штат Миннесота, как этим жарким летним утром 1939 года в Париже. Легчайшего ветерка едва хватало, чтобы шевелить листву. Казалось, небо вышло из-под кисти Моне, а силуэты прохожих прорисованы Ренуаром. На берегах Сены тут и там сидели рыбаки, погруженные в свое занятие с серьезностью людей, добывающих воскресный ужин. И Оливия тоже «забросила удочку».

Она установила мольберт перед мостом Менял с горделивыми наполеоновскими вензелями на арках и башенками тюрьмы Консьержери на заднем плане. Пейзаж Оливия написала яркими, насыщенными цветами и смелыми мазками в стиле импрессионистов, но в центре картины оставила пустое пятно, будто для чьей-то фигуры. И действительно, приколотое к холсту объявление подтверждало: за триста франков мадемуазель Оливия Олсен готова добавить в свою картину портрет любого желающего, а тот в итоге получит идеальный парижский сувенир.

Чтобы подчеркнуть образ представительницы парижской богемы, Оливия надела берет и свободную блузу художника — чистую, без единого пятнышка, поскольку она никогда не носила ее у себя в студии. Однако стиль был важной частью мероприятия. Пусть к живописи он не имел особого отношения, но если сегодня Оливии не удастся заполучить клиента, она останется без ужина.

В последнее время с доходами у нее было не густо. Ей пришлось не просто затянуть пояс потуже, а застегнуть на самую распоследнюю дырочку.

Обычно она получала хотя бы по одному заказу каждое воскресенье. А если выходила пораньше и день выдавался удачным, то даже два или три. Поскольку ее серьезные картины пока не пользовались успехом, этот заработок позволял хотя бы не умереть с голоду. Поэтому она старалась не расслабляться и мило улыбалась в ответ на каждый заинтересованный взгляд, брошенный на ее мольберт.

Оливия унаследовала внешность своих шведских предков: волосы цвета спелой пшеницы и широко распахнутые серо-голубые глаза в обрамлении густых ресниц. Ее родные эмигрировали в начале века на изобильные земли американского континента, спасаясь от скандинавских наводнений и неурожаев. Природа также наградила девушку высоким ростом, крепким телом, отменным здоровьем и редкостной работоспособностью. А благодаря аккуратному прямому носику и пухлым розовым губам Оливии прогуливающиеся по набережной мужчины частенько останавливались, чтобы полюбоваться не столько живописью, сколько самой художницей.

Один из них как раз сейчас стоял, прислонившись к парапету, и внимательно ее разглядывал. Чаще всего среди клиентов Оливии попадались тучные состоятельные туристы. Однако этот субъект был молод и строен, а бамбуковая трость и аккуратно завитая светлая бородка выдавали в нем парижанина. Он был исключительно хорош собой, даже слишком, но от внимательного взора Оливии не укрылось, что одежда у него довольно поношенная. Студент, решила она, а юноша, поймав ее взгляд, приподнял шляпу.

— Позвольте спросить, мадемуазель, почему вы на — рядились как Анри Матисс?

— У меня тоже есть вопрос, — парировала она. — Зачем вы загораживаете мне вид?

— Жду, когда вы начнете писать мой портрет, — невозмутимо ответил молодой человек.

— У вас есть триста франков? — Оливия постучала пальцем по прикрепленному к картине объявлению.

— Я надеялся обсудить с вами условия.

— Условия не обсуждаются.

— Весьма неразумно. Сколько времени займет работа?

— Около двух часов. Но потом я заберу картину в мастерскую, чтобы высушить, покрыть лаком и вставить в раму. Вы сможете забрать ее через три дня.

— Триста франков ваше последнее слово?

— Точнее сказать, два моих последних слова.

Молодой человек вздохнул.

— Ну что же, тогда я вынужден согласиться. — Он облокотился о балюстраду и принял изящную позу. — Можете приступать.

Оливия не сумела справиться с раздражением.

— Ни на секунду не поверю, что у вас найдется триста франков или хотя бы около того, — бросила она.

Будущий заказчик стукнул тростью о землю.

— Какое нахальство! Может, хотите плату вперед?

— Хочу половину сейчас, а вторую половину на следующей неделе, когда заберете готовую картину.

— Однако вы требуете к себе серьезного доверия.

Юноша достал из кармана кожаный бумажник и отсчитал сто пятьдесят франков, банкнотами и монетами. Оливия отметила, что после этой операции бумажник изрядно отощал. Вряд ли там вообще хоть что-то осталось.

— Вы уверены в своем решении?

— Моя уверенность тверда, как эти камни под ногами.

— Ну тогда стойте спокойно и не двигайтесь.

Оливия принялась намечать контуры стройной фигуры молодого человека, черты его лица, стараясь передать выражение легкости и беззаботности. Закончив набросок, она стала добавлять в него цвет с палитры. В краски она подмешивала скипидар и кобальт — не только из соображений экономии, но и чтобы картина быстрее сохла.

На ее заказчике был некогда дорогой костюм, уже утративший прежний лоск. Оливия подумала, что наряд, должно быть, куплен в ломбарде. Лицо юноши украшали нос с горбинкой и высокий лоб, а волосы, показавшиеся Оливии длинноватыми, ложились романтическими завитками на воротник. Хотя борода и придавала ему мужественный вид, без нее он выглядел бы еще красивее: тогда был бы виден его идеально очерченный рот, в углах которого, казалось, все время пряталась таинственная полуулыбка.

Однако модель изучала художницу с неменьшим вниманием.

— Вы красите волосы? — спросил юноша.

— Разумеется, нет, — отрезала Оливия.

— Я спрашиваю потому, что многие американские девушки так делают.

— Судите по своему богатому опыту? — поинтересовалась она, еще больше задетая тем, что в ней так быстро опознали американку. А ведь она очень гордилась своим беглым французским!

— И еще по тому, что брови и ресницы у вас темные, — продолжил молодой человек, не обращая внимания на ее недовольство. — Впрочем, это вас совсем не портит. Наоборот, контраст настолько ярок, что не обратить внимания на вашу красоту просто невозможно.

Комплимент не смягчил Оливию.

— Вы не могли бы помолчать, пока я работаю?

— У вас недурной французский. Вы давно в Париже?

— С прошлого декабря, — нехотя призналась она.

— И все еще не можете свести концы с концами?

— Вы задаете слишком личные вопросы.

— Думаю, вы едва ли стали бы продавать портреты на набережной, если бы к вам стояла очередь дам из благородных семейств со своими отпрысками. Однако вы явно не лишены таланта.

— А вы очень любезны.

— Хотя сейчас, разумеется, вы просто подражаете Моне и Ренуару.

— Неужели?

— Я хорошо разбираюсь в живописи.

— А еще вы весьма высокого мнения о себе.

— Да, я ценю себя по достоинству. И всем советую следовать моему примеру.

— Будь все такими же несносными, эти улицы уже были бы залиты кровью.

— Раз уж на то пошло, то вот эти самые улицы, где мы сейчас находимся, в свое время и были залиты кровью, причем совсем недавно. А неподалеку отсюда стояла гильотина. — Глаза юноши сверкнули. — И это пошло на пользу Франции.

— Полагаю, вы с нетерпением ждете еще одной революции, — фыркнула Оливия, нанося краску на холст короткими мазками.

— Да, и надеюсь увидеть ее своими глазами.

— Значит, вы марксист или вроде того?

— Я всего лишь мыслящий человек.

— И в ожидании революции проводите воскресные дни, прогуливаясь по округе и досаждая честным труженикам?

— Как продвигается портрет? — сменил тему молодой человек.

— Странно, что он вообще продвигается, ведь вы меня постоянно отвлекаете. Она бросила критический взгляд на свое творение. На самом деле картина выходила неплохо, гораздо лучше, чем ожидала Оливия. — Не могли бы вы помолчать еще час? В жизни не встречала такого болтуна.

Полуулыбка, игравшая на губах юноши, стала чуть шире.

— А вы не любите поболтать?

Вы здесь ищете развлечений, а я работаю. И могу или работать, или разговаривать. Совмещать эти занятия я не люблю.

— И какое из них вы бы выбрали?

Оливия вздохнула и отложила кисть.

— Чего мне по-настоящему сейчас хочется, так это закурить.

— Так что же вы сразу не сказали? — Молодой человек достал серебряный портсигар и предложил Оливии сигарету.

Она с благодарностью взяла ее и прикрыла ладонью огонек из его потертой серебряной зажигалки.

— Спасибо. — Художница выдохнула к небесам облачко дыма, наблюдая, как его пронизывают солнечные лучи. На нее накатила волна головокружения, и она приложила руку к виску.

— В чем дело? — тут же заволновался молодой человек.

— Просто немного закружилась голова. Первая сигарета за три дня.

— Решили бросить?

— Нет. Просто не на что было купить. — Она снова затянулась, чувствуя, как сладкий яд никотина просачивается в кровь. — Вы разве не присоединитесь?

В ответ он показал пустой портсигар:

— У меня она была последней.

— Простите.

Она протянула ему сигарету:

— Разделим?

Он элегантно принял предложение, сделал затяжку и снова передал ей. Так они и курили в дружественном молчании, пока задушевный, но слишком быстротечный момент не исчерпал себя. Тогда молодой человек аккуратно затушил окурок и вернул его обратно в портсигара явно собираясь позже докурить до конца. Маневр не ускользнул от Оливии.

— Ну что за безрассудство, — вздохнула она. — Вы ведь не богаче меня. Зачем же выбрасывать триста франков на картину?

— Выбрасывать? — Заказчик удивленно распахнул глаза. — Вы неправы. Триста франков за привилегию получить два часа вашего безраздельного внимания — это сущая мелочь, — серьезно произнес он.

Оливия невольно улыбнулась:

— Тогда, надеюсь, вы получаете то, за что заплатили.

— Пока с переменным успехом, — иронично заметил он.

— Простите, если была не слишком любезной. Ужасно хотелось курить. — Она снова взяла в руки палитру и вернулась к картине.

— Я вас здесь уже видел, — продолжил беседу молодой человек.

— Да, я прихожу сюда каждые выходные.

— Знаю. Вы прекрасно ладите с туристами. Особенно с американскими мамашами.

— Выходит, вы обо мне многое знаете, — усмехнулась она, добавляя ультрамарина в тени на складках его пиджака. — Но сейчас, прошу вас, помолчите. Я занимаюсь вашим лицом.

К ее удивлению, заказчик действительно замолчал, хотя по искоркам в глазах она видела, что он с трудом сдерживает рвущееся наружу веселье. Оливия решила, что этот молодой человек хоть и несносен, но вполне приятен и даже мил. Он ведь поделился с ней своей последней сигаретой.

— Как тут тихо и спокойно, когда вы молчите, — произнесла она наконец. — Ну что же, я почти закончила. Пока оставлю все как есть, а доделаю уже в мастерской. Вы сможете зайти за картиной в среду?

— Непременно зайду.

Она продиктовала адрес, а юноша в ответ достал визитницу и вынул оттуда свою карточку. Оливия рассмотрела ее. Там были напечатаны только имя, Фабрис Дарнелл, и силуэт писчего пера. И больше ничего. Она подняла взгляд на молодого человека:

— Так вы писатель?

Он слегка поклонился:

— Журналист. Пишу очерки. Это вам не беллетристика; мое перо служит делу социальной справедливости и провозглашению свободы личности в современном обществе.

— По-моему, это и есть самая настоящая беллетристика, — сухо отозвалась Оливия.

— Могу я взглянуть на картину? — Фабрис внимательно изучил будущий портрет. — Вы очень талантливы. Всего несколькими штрихами сумели в общих чертах передать мой характер. Жаль только, что не уделили внимания деталям.

— Я пишу в стиле импрессионизма.

То есть возводите небрежность в ранг мастерства.

— А ведь вы только-только перестали меня раздражать. И тут же снова начали.

— Да, правду никто не любит.

— Теперь вы можете идти, — распорядилась Оливия и накрыла картину тряпицей.

— Это все?

— По-моему, вы получили то, за что заплатили.

Ей показалось, что Фабрис расстроился.

— Позволите остаться и продолжить разговор?

— Нет, — отрезала она. — Вы будете отпугивать потенциальных клиентов, а я не прочь поймать в свою паутину еще парочку мух.

Девушка говорила решительно, и молодой писатель, похоже, смирился с тем, что его прогоняют. Но тут у него на губах наконец полностью расцвела та самая обещанная улыбка, которая оказалась очень милой, хоть и немного грустной.

— Что же, тогда до встречи через три дня. Всего доброго, мадемуазель Оливия Олсен.

— Всего доброго, месье Фабрис Дарнелл.

Он с поклоном приподнял шляпу и пошел прочь, не оглядываясь. Она же провожала его взглядом, пока стройная фигура молодого человек не смешалась с толпой гуляющих по берегам Сены.