Парижанки

Глава двадцать третья

Герман Геринг снова приехал в «Ритц».

Он прибыл в сопровождении лакеев и прихлебателей, как принц эпохи Ренессанса, только сейчас уже в изгнании. Оливия заметила, что рейхсмаршал еще больше разжирел. Парадная форма обтягивала огромный живот: портные уже не справлялись с постоянной подгонкой. При этом лицо оставалось худым, скулы заострились, а глаза ввалились.

Геринг приветствовал Оливию, будто потерянную племянницу, с которой уже не чаял увидеться. Он взял ее за руки и назвал своей маленькой шведской девочкой, а она задумалась, знает ли он о ее аресте и о попытке гестапо его скомпрометировать. Пожалуй, Оливии лучше было помалкивать.

Днем она принесла ему чаю и пирожных. Рейхсмаршал сидел в номере за столом, заваленным бумагами. Оливии отчаянно хотелось оказаться здесь одной всего на десять минут и пощелкать «Миноксом», но она понимала, что вряд ли ей это удастся. Прежний майор, отвечавший за безопасность, уехал из Парижа, а его место занял эсэсовец, который орлиным взором следил за каждым, кто входил в номер.

— Останься, — распорядился Геринг, отталкиваясь от стола и опускаясь в кресло, чтобы попить чаю. — Поговори со мной. Развлеки меня.

— Что же вам рассказать? — спросила девушка, послушно останавливаясь перед ним и чинно сложив руки перед собой.

— Неважно, лишь бы отвлечься от всего этого. — Взмахом руки он указал на разбросанные повсюду документы. — Знаешь, Оливия, я бы так хотел сейчас оказаться с тобой в Швеции, гулять по горам и ни о чем не думать.

— Неужели все так плохо? — спросила она.

— Ужасно, — коротко бросил Геринг. — Фюрер требует от меня невозможного. Он ждет, что я отправлю истребители атаковать американские бомбардировщики. А у меня почти не осталось самолетов. Они уничтожены. — В рот отправилась новая порция пирожных.

— Что же вы ему скажете? — тихо спросила Оливия.

— Гитлеру нельзя перечить. Но завод в Швайнфурте разбомблен, так что двигатели производить негде. Нефтеперерабатывающие предприятия сожжены, и у оставшихся самолетов нет топлива. Заводы «Фокке-Вульф» и «Мессершмитт» после авиаударов так и не восстановлены. Наши города уничтожают. И нет такого места в рейхе, куда враг не дотянулся бы. Этой войной мы уничтожили свой великий народ. Будущие поколения немцев нас за нее осудят.

Геринга явно не беспокоили народы, которые уничтожили фашисты, но Оливия не стала об этом упоминать. Нынешние признания рейхсмаршала, возможно, были ценнее всех фотографий. Пока он говорил, она старательно запоминала каждое слово.

— Разве нельзя защитить Германию?

— А хочешь знать, сколько истребителей мы способны поднять в воздух против «летающих крепостей»[48]? Не более одной тысячи. Одной тысячи! Такими силами даже пару городов не защитишь! Четыре пятых состава истребителей отправлены на Восточный фронт. Как мне остановить американцев с оставшейся одной пятой? Нет, это невозможно.

Какое-то время Геринг ел и пил в полном молчании, глядя перед собой невидящими глазами. Девушка дожидалась продолжения откровений.

— Ничего, скоро все закончится! — Рейхсмаршал явно оживился. — Когда Гитлер перестанет мне мешать, я возьму на себя управление страной и договорюсь с Черчиллем и Рузвельтом. В отличие от Гитлера, мне они поверят, и я стану лидером новой Германии, восстановленной и сильной!

Оливия с недоумением поняла, что он говорит серьезно. Видимо, Геринг полагал, что все ужасные военные преступления мигом забудутся и никто не станет его винить. Поразительно! Даже по его прекрасному аппетиту можно было догадаться, насколько рейхсмаршал далек от реальности.

В воскресенье она передала Джеку содержание беседы с Герингом, которую наскоро записала, выйдя из номера, чтобы не забыть деталей. Джек прочитал записи, а потом сжег листок в печке. У американца была железная память, он ничего не забывал.

— Ты прекрасно поработала, как и обычно, — похвалил он, когда они легли в постель. — Вашингтону будет приятно узнать, насколько эффективны бомбардировки наших ВВС. Люфтваффе всегда были слабым местом нацистов. Похоже, Геринг так старался не огорчать Гитлера, что невольно ввел его в заблуждение.

Фюрер считает, что у них гораздо больше самолетов, чем есть на самом деле.

— Геринг рассчитывает занять место Гитлера.

— Переворот?

— Именно на это он и намекал.

— Интересно.

— Извини, что не удалось ничего сфотографировать.

— Пожалуйста, будь осторожна. — Джек прижал ее к себе. — Я не хочу тебя потерять. Не рискуй понапрасну.

Она поудобнее устроилась возле него.

— Сейчас вообще ничего не получится. После ухода майора Зеринга с поста начальника охраны обстановка стала гораздо строже. Говорят, Зеринга отправили на фронт и понизили в звании.

— Из-за интрижки с Арлетти?

— Да. Ей будет очень тяжело без него.

— Не собираюсь жалеть коллаборационистов, — бросил Джек.

— А мне она нравится. В ней есть нечто особенное. Знаешь, иногда люди просто не могут противиться любви.

— Любви к врагу?

— Зеринг не такой, как все нацисты.

— Если он сейчас на фронте, то убивает американцев. А значит, он такой же нацист, как и остальные.

— Вот бы и мне видеть мир только черно-белым. Для меня некоторые вещи выглядят серыми.

Джек нежно ее поцеловал.

— Небось, ты даже Геринга жалеешь?

— Однажды я хотела зарезать его во сне, — со смехом напомнила Оливия.

— Какая же ты временами кровожадная!

И они снова любили друг друга, а потом просто лежали рядом, наслаждаясь покоем. Их тела теперь настолько сроднились, что даже недолгая разлука заставляла влюбленных ощущать одиночество. И даже больше того: от каждого из них словно отрывалась часть, а целостность восстанавливалась, только когда они снова были рядом.

— Сопротивление занесло имя Арлетти в список, — сказал наконец Джек.

— Какой список?

— Тех, кого они убьют, когда представится возможность.

— Нет! — Оливию обдало холодом. — Она такого не заслуживает. Ты можешь их остановить?

— Это решение самих бойцов, и я не в силах на него повлиять. К тому же Арлетти — не просто женщина, которая спала с немцем. Она символ страны, само воплощение французского духа. И в ее поступке видят настоящее предательство.

— А как же тогда французские генералы, которые добровольно сдались нацистам в сороковом? — не удержалась Оливия. — А жандармы, которые пляшут под дудку гестапо? А французские миллионеры, заключающие сделки с немцами в «Ритце»? Или эти преступления не считаются предательством?

Он улыбнулся запальчивости девушки.

— А я и не говорил, что решение бойцов Сопротивления логично. В них говорит обида.

— Какая несправедливость! — Оливия приподнялась на локте, повернувшись к любимому: — Что с ней сделают?

— Выманят ночью на улицу и пристрелят.

— И это спасет Францию?

— Нет, но поможет французам вернуть самоуважение.

— До чего же мерзко! — взорвалась Оливия. — Арлетти — всего лишь беззащитная женщина!

— Сейчас очень важное время. Ход войны наконец переломился. Все, что укрепит дух французов, поможет им подготовиться к сражению.

— Убийство Арлетти не укрепит дух! Оно только потрясет всю страну!

Джек погладил ее по щеке.

— Люблю, когда ты становишься неистовой селянкой.

Но Оливия оттолкнула его руку:

— Мне не нужно твое снисхождение. Передай своим маки, что есть дела поважнее убийства актрисы.

На лице американца читалось сострадание.

— Милая, по-моему, ты не понимаешь, насколько бойцы ненавидят таких женщин. Им кажется, что она весь народ уложила под врага. Так что жалости Арлетти не дождется.

Оливия встала и вышла на балкон, закутавшись в халат. Был ранний вечер, и весна еще не решила, на какой погоде остановиться. Садилось солнце, окрашивая багрянцем небо над далеким куполом Сакре-Кёр. Девушке вдруг показалось, что если она сейчас сумеет назвать эти цвета, которые можно передать только кистью, если различит их переливающиеся оттенки, то к ней придут мудрость и понимание мира. А вместе с ними — и ответ на вопрос, как могут люди быть такими глупыми и ограниченными.

«Она весь народ уложила под врага». Какая поразительная нелепость! Неужели участники Сопротивления считают, будто все женщины принадлежат им, как коровы на французских лугах? Чего именно мужчины ждут от женщин? Что те смогут думать и поступать по-мужски, жертвовать всем ради великой идеи? И в то же время будут с готовностью раздвигать ноги, когда их мужчины захотят ласки и утешения?

Арлетти символизировала нечто большее, чем Францию. Она была воплощением красоты и самой женственности — великая актриса, которая умела передавать чувства, знакомые только женщинам. Но сильному полу нет никакого дела до сложностей женской души. Им на нее плевать. Мужчины требуют одного: чтобы женщина была порядочной в их понимании. А во всех иных случаях на нее объявляют охоту, выманивают на улицу и убивают.

Смерть Арлетти лишит мир ярких красок. А ее палачи тем самым возложат на жертву ответственность за собственные неудачи и трусость. Как всегда, во всем будет виновата женщина. Дочь Евы, виновницы изгнания из рая.

Девушка вспомнила обо всем, через что прошла за последние четыре года, о потерях, об опасностях, с которыми ежедневно сталкивалась, о риске и душевном выгорании. И ради чего? Ее тошнило от лицемерия французов. Оливия была бы рада заплакать, но слезы у нее давно кончились.

Подошел Джек и обнял ее за плечи.

— Я тебя расстроил, — тихо сказал он. — Прости. Война — страшная вещь.

— Уж слишком она затянулась, — горько сказала Оливия.

— Верно. И победа еще далека. Ты должна взять себя в руки.

— Скажи, чтобы оставили Арлетти в покое.

— Попробую, но не могу ничего гарантировать.

— К тебе прислушаются.

— Сомневаюсь. Партизаны мне не подчиняются. Я лишь помогаю им портить жизнь фрицам.

— Арлетти убьют не ради того, чтобы навредить немцам, а исключительно из злости.

— Может, ты и права.

— Если она пострадает, пусть Сопротивление забудет об информации, которую получало через меня. Больше ты от меня ни слова не услышишь. Так и передай.

Джек развернул ее к себе лицом, заглянул в глаза и понял, что она не шутит.

— Хорошо, — сказал он. — Я передам.

— Скажи, что мы боремся за лучший мир, а не стараемся сделать его еще хуже.

— И это тоже передам.

— Я говорю серьезно.

— Знаю. — Серые глаза американца теперь смотрели на нее по-новому, с уважением. — А теперь возвращайся в постель. Тут холодно.

Оставив закат догорать, они закрыли ставни и вернулись в кровать, чтобы снова заняться любовью.

Словно в ответ на этот разговор, на следующей неделе Арлетти появилась в «Ритце». Она сняла один из скромных номеров вдоль рю Камбон, с глазурованной печью и окном, выходящим на улицу.

Оливия с особой тщательностью подготовила номер, поставив туда вазу с яркими желтыми нарциссами и белыми весенними лилиями. Ближе к полудню девушке передали, что Арлетти хочет ее видеть. Актрису она застала в кровати; та выглядела очень усталой.

— Вам нехорошо? — забеспокоилась Оливия.

— Меня тошнит.

— Вызвать вам доктора?

— Не надо докторов. — Арлетти кивнула на стул возле кровати: — Сядь и поговори со мной.

Оливия опустилась на стул. Актриса была по-прежнему красива, но лицо у нее осунулось, а безупречная кожа побледнела. Девушка поняла, что Арлетти тоскует по Зерингу: глубина и сила их любви была заметна даже непосвященному взгляду.

— Вам что-нибудь принести? Может, чаю?

Не беспокойся. — Она посмотрела на девушку огромными сияющими глазами. — В конце концов я выбросила его в реку.

Оливия сразу сообразила, о чем идет речь: они словно продолжили прерванную почти два года назад беседу.

— Он обрадовался?

Актриса устало улыбнулась.

— Поразился. Это же Картье, золото с бриллиантами.

— Да, я знаю.

— Наверное, я и хотела его поразить. Некоторые мужчины сияют, когда влюбляются. Другие мрачнеют, как штормовое небо, и бушуют, точно избалованные дети, ревнивые и невоспитанные. Таким и был Ганс-Юрген. Я хотела его наказать своим поступком, наказать за претензии и укоры. Но когда женщина наказывает мужчину, чаще всего больший вред она причиняет себе. К тому же он вовсе не расстроился. Воспринял мой жест как комплимент. Теперь я жалею, что лишилась портсигара.

— А я жалею, что вы не отдали его мне.

Арлетти расхохоталась. У нее был простой хрипловатый смех, а не деланое музыкальное хихиканье, как у женщин, приходивших на пятичасовые чаепития в «Ритц».

— И то правда. Вот до чего я докатилась. — Она продемонстрировала девушке голубую картонку с сигаретами «Житан». — Ты куришь?

— Бросила. Мне это было не по карману.

— Тогда не буду тебя искушать. — Арлетти зажгла сигарету и выбросила спичку. — Гансу не нравилось, когда я курила, он ненавидел вкус табака у меня на губах. Но теперь меня никто не целует, так что нет смысла сдерживаться, правда? — Некоторое время она молча курила, глядя прямо перед собой, а потом вдруг произнесла: — Я беременна. От него. — И посмотрела на Оливию: — Что скажешь?

Та вспомнила о собственном малыше, которого потеряла, и пробормотала:

— Я не знаю, что сказать.

— Я тоже. Кроме того, что не могу оставить ребенка.

— Зеринг знает?

— Нет.

— Полагаю, вы хорошо все обдумали.

— Нет. Я стараюсь не думать вовсе. С этим уже ничего не поделаешь. Я снимаюсь в фильме, работа в самом разгаре, площадка находится в Ницце. «Дети райка», очень крупный проект. Такой роли у меня еще не было, и я не могу ее потерять.

— Понимаю.

— Вполне вероятно, мы с Зерингом больше не увидимся. Его могут убить американцы. Но даже если он вернется, я слишком стара для материнства. Мне сорок пять. Ты можешь себе представить, как я рожу ребенка и буду катать коляску по Парижу?

— Значит, вы прервете беременность?

— Да, сделаю аборт. Поэтому я сейчас здесь. Об этом никто не должен знать. Хватит и того, что меня называют шлюхой и коллаборационисткой. Если пройдет слух о беременности, меня забьют камнями.

— Но нельзя же идти к врачу совсем одно.

Арлетти спустила длинные ноги с кровати и встала.

— Совершенно неожиданно я обнаружила, что у меня нет друзей. Раньше я была самой популярной женщиной в Париже, а теперь меня никто не желает знать.

Она метнулась в ванную, и Оливия услышала, как ее вырвало. Девушка пошла туда и подала актрисе полотенце, чтобы та могла вытереть рот.

— Я могу пойти с вами, если хотите, — предложила она.

Арлетти промокнула лицо.

— Спасибо. Я надеялась это услышать.

— Вы уже договорились?

— Да, у меня есть нужный адрес. Говорят, доктор надежный. Пойду туда завтра рано утром.

— Я возьму выходной.

Арлетти кивнула и спросила:

— Тебе случалось делать аборт?

— Нет. — Оливия замялась. — Но я, похоже, была беременна. Потом отца ребенка убили в гестапо, и я потеряла ребенка.

— Выкидыш?

— Видимо, да. В общем, все закончилось, — горько заключила Оливия.

— Возможно, это к лучшему.

Да, Арлетти была не из тех, кто нуждается в жалости или склонен ее проявлять.

— Пожалуй.

— Я сразу заметила некий надлом, когда мы только познакомились.

— Вы очень наблюдательны.

— Я актриса. И чувствую то, что скрывается внутри. — Арлетти выдохнула дым. — Это уже второй мой аборт. Первый раз случился в твоем возрасте, еще в двадцатые годы. Отцом был русский князь. Тот портсигар — его прощальный подарок. Жизнь — странная штука, тебе не кажется?

— Странная и грустная.

— Я вовсе не грущу, — возразила актриса. — Весела как жаворонок, порхаю целый день. — Но глаза ее оставались неподвижными.

Оливию пронзила острая жалость к ней. Аборты считались незаконными и таили массу опасностей. Все слышали о случаях, когда женщины в итоге погибали. А общественное осуждение, которое непременно обрушится на актрису, если об аборте станет известно, грозило уничтожить ее карьеру.

— Вы очень смелая женщина, мадам, — мягко сказала Оливия.

— Пожалуйста, зови меня Арлетти, как зовут все остальные. Имя не мое, но оно мне очень нравится.

— Хорошо.

— Ты изменилась с последней нашей встречи, — заметила актриса, внимательно разглядывая лицо Оливии. — Ты превратилась в женщину.

— А кем же я была раньше? — улыбнулась та.

— Чудесным ребенком.

— Да, кажется, я кое-чему научилась.

— Война была с тобой жестока?

— Она жестока со всеми, — ответила Оливия. Ей было очень легко разговаривать с этой женщиной, хотя их мужчины находились по разные стороны фронта.

— Не со всеми. У меня есть знакомые, которым война пошла на пользу и даже принесла выгоду.

— Мне не принесла.

— Но ты осталась во Франции, хотя могла вернуться в Америку?

— Я была влюблена, — просто сказала девушка.

— За что его убили?

— Он печатал антифашистские листовки.

— Какая глупость. А сейчас у тебя появился новый мужчина?

— Да.

— Он сияет или штормит?

— Моя парень не ревнив, если вы об этом. И никогда не дуется. Он человек действия.

— Участвует в Сопротивлении? — догадалась Арлетти. — Прости, не стоит отвечать на этот вопрос. Ты его любишь?

— Очень.

— А он тебя?

— По его словам, да.

Арлетти затушила сигарету.

— Хорошо. Ты хотя бы выбрала человека с правильной стороны баррикад. В отличие от меня.

Оливия встала.

— Мне надо возвращаться к работе.

Арлетти протянула ей руку:

— Спасибо, что не отвернулась от меня.

Ее рукопожатие было твердым и прохладным. Когда Оливия уходила, актриса все еще лежала на кровати и смотрела в пустоту.