Парижанки

Глава двенадцатая

Арлетти не без сарказма размышляла о том, что ужины уде Шамбрюн всегда проходят интересно. В то время как Франция голодала, Жози раздавала гостям художественно оформленные меню, в которых роскошные блюда носили забавные названия. Например, трюфели из Перигора, приготовленные в хересе, именовались Morceaux de charbon au gazole[28]. Омар, фазан и камбала тоже прятались за шутливыми псевдонимами. Сейчас вкусная и обильная еда сама по себе служила атрибутом власти или принадлежности к пресловутому избранному кругу, но те, кто позволял себе шутить на эту тему, и вовсе могли считаться почти богами.

Гостей графиня подбирала столь же тщательно и остроумно, как и названия блюд. Арлетти осмотрелась и заметила парочку представителей артистической среды, нескольких солидных политиков из Виши, ряд немецких высших военных чинов — все эти люди обладали властью и принадлежали к одному кругу. Журналисты бы назвали общество блестящим, вот только Арлетти уже тошнило от званых приемов, нарядов и роскошных угощений.

Съемки «Мадам Сан-Жен» были остановлены. Постепенно у нее складывалось впечатление, что фильму не суждено увидеть свет. «Континенталь», устав от уклончивости Арлетти, подписал контракт с другой актрисой, Даниэль Дарье, которая была на двадцать лет се моложе.

Шел второй год оккупации, и Франция преисполнилась горечи и боли. Еды было мало, топлива еще меньше. Зимой люд и умирали от холода и голода И это в столице. В Париже!

Однако чем сильнее росло недовольство французов, тем жестче смыкались пальцы нацистов на горле нации. Каждый день арестовывали членов Сопротивления, бросая их в застенок или расстреливая на месте. Карательные мероприятия разворачивались против целых семей, а то и целых деревень. Теперь характерной чертой оккупации вместо прежнего «сердечного согласия» стала неприкрытая жестокость.

Арлетти входила в избранный круг и была далека от зверств режима, но знала о них. Война набирала обороты и за пределами Франции. Все меньше оставалось стран, которых не коснулась гитлеровская экспансия, многие уже пали под немецким натиском либо из последних сил боролись за жизнь и свободу.

Англия спаслась от вражеского десанта, она победила в «битве за Британию», как называли это сами англичане, и все благодаря мастерству и самопожертвованию молодых летчиков. Но теперь Лондон и другие английские города каждую ночь подвергались бомбежкам люфтваффе. Северную Африку захватил генерал Роммель, большая часть Скандинавии тоже оказалась под немецким каблуком. Казалось, будто Гитлер опрокинул гигантскую бутылку с чернилами, и по карте Европы расползалось огромное страшное пятно.

— Вы не любите трюфели?

Вопрос актрисе задал немецкий офицер, сидевший рядом с ней. Арлетти сообразила, что давно уже сидит без движения, уставившись в тарелку. Жози подала перигорские трюфели в папильотках и с соусом из хереса, но порция Арлетти, дорогая и ароматная, так и осталась нетронутой в гнездышке из пергамента.

— У меня нет аппетита, — ответила актриса. — Если хотите, поделюсь с вами.

— Раньше я не пробовал трюфели, — признался офицер. — И если они мне не понравятся, с двойной порцией я не справлюсь.

— Но если все-таки понравятся, получите двойное удовольствие.

— И правда. Впрочем, не уверен, что понимаю французскую кухню. Похоже, она основана на святой троице из икры, трюфелей и фуа-гра, а мне не по душе ни одна из составляющих.

Арлетти повернулась, чтобы рассмотреть собеседника. Конечно же, им оказался один из тех самых немецких голубоглазых офицеров, которыми восхищалась Жози. Их с Арлетти представляли друг другу в начале вечера, но она не запомнила его имени. У мужчины действительно были очень красивые глаза, и стильная форма люфтваффе сидела на нем идеально. А еще он так ей улыбался, что, будь актриса моложе его на десяток лет, а не наоборот, у нее дрогнуло бы сердце.

— И что же вам тогда по душе?

— По правде сказать, я и сам не знаю.

— Не знаете, какое у вас любимое блюдо?

Улыбка у него была очаровательная, мальчишеская.

— Я все еще пытаюсь сформировать собственное мнение по этому поводу, как и по всем остальным.

— Необычно для немца, — сухо заметила Арлетти. — У большинства из вас очень четкие представления обо всем.

— Так бывает, когда впитываешь чужие мнения и убеждаешь себя в том, что они принадлежат тебе самому. Как. разумеется, и поступает большинство немцев. Что касается меня, я не тороплюсь делать выводы. Когда определяешься с мнением, перестаешь двигаться вперед. А я не хочу терять удовольствие от поиска новых ощущений.

Арлетти невольно заинтересовалась молодым человеком и снова стала его рассматривать. Да, перед ней был великолепный во всех отношениях образчик арийской расы: прекрасно сложенный, исключительно привлекательный. К тому же он идеально говорил по-французски. На форме теснились знаки отличия. Но актрису куда больше привлекали искорки меланхолического юмора, мелькающие у него в глазах, и слегка остроконечные, как у фавна, уши.

— И какие же у вас самые свежие ощущения?

— Например, сегодня утром я судил человека за торговлю на черном рынке.

— Вы юрист?

— Судья.

— Вы довольно молоды для судьи, — заметила она.

— Полностью с вами согласен. Мне еще тридцати трех нет.

Арлетти было почти сорок три, но об этом она промолчала.

— Тогда, полагаю, мне следует поздравить вас с быстрым продвижением по службе.

— О, моя юрисдикция распространяется только на люфтваффе, — возразил офицер. — Парень, которого я утром судил, был нашим поваром. Он перепродавал картошку и капусту французским гражданским.

— И какое наказание вы ему назначили?

Немец задумчиво почесал щеку.

— В моей власти было отправить его на фронт. Если бы он спекулировал трюфелями, фуа-гра и икрой, то будьте уверены, я именно так и поступил бы. Но в картошке и капусте есть что-то обезоруживающее. Поэтому я всего-навсего сослал его в казармы на месяц. Только потом я узнал, что у него в Линце остались жена и двое детей. Негоже подставлять семейного человека под британские пули. Как видите, в моей медлительности по части формирования мнений есть своя польза. — Он взял в руки нож и вилку. — Так мы будем есть эти трюфели?

— По-моему, нам следует исполнить свой долг. — И Арлетти раскрыла пергамент, вдохнув густой аромат блюда.

— Во французской кухне определенно есть свои странности, — заметил сосед, следуя ее примеру. — В отеле «Ритц» нам подали камамбер, а его стоило бы запретить Женевской конвенцией.

— Вы ужинаете в «Ритце»?

— Я там живу.

Это явно указывало, что он обладает достаточным весом и связями с командованием. В «Ритце» останавливались только представители верхушки немецких властей.

— Там должно быть очень удобно, — сказала она с некоторой иронией.

— Если не считать упомянутый набор сыров. Своего рода Сопротивление, если вам угодно. Его таскают на тележке по всему ресторану, кося немецких офицеров направо и налево.

Она улыбнулась против воли.

— Да, в аромате спелых французских сыров угадывается гумно. Но без плесени не было бы ни рокфора, ни камамбера, ни бургундского, ни бордо.

— Ах да, «благородная гниль», блистательное разложение. — Он положил в рот сразу весь трюфель и стал задумчиво его жевать.

— Что скажете? — спросила Арлетти, наблюдая за тем, как взгляд соседа изменился, словно обратившись внутрь.

— Похоже на комок земли, — произнес наконец немец. — Вынутый из могилы принцессы эпохи Ренессанса, которая умерла, объевшись грибами.

— Это хорошо или плохо?

— Ну, пожалуй, хорошо.

— В таком случае ешьте и мой, — сказала она, перекладывая свой гриб на тарелку соседа.

— О чем это вы там шепчетесь? — поинтересовалась Жози с другой стороны стола. — Я вижу, как близко вы склонили головы друг к другу.

— Мадемуазель Арлетти взяла на себя труд стать проводником бедного тевтонского варвара в дебрях французской кухни, — ответил офицер.

Жози тряхнула темными кудрями.

— Ганс-Юрген изображает святую наивность, Арлетти? Не верь ни единому его слову. Это один из самых сложных людей, каких ты можешь повстречать.

— Это правда? — спросила его Арлетти.

— Вовсе нет. Я невинен как дитя и ищу того, кто взялся бы за мое обучение. — Произнося эти слова, сосед взглянул актрисе в глаза с явным теплом, и сердце у нее все-таки дрогнуло, однако она парировала:

— Я не школьная учительница.

— Да и я не школьник.

— Простите, не расслышала вашего имени.

Он щелкнул каблуками под стулом:

— Майор Ганс-Юрген Зеринг.

— Довольно длинное имя.

— Можете называть меня Ганс-Юрген.

— Все равно длинное. Я буду звать вас Фавном.

Он склонил красивую голову набок:

— Почему вдруг?

— Потому что у вас заостренные уши, как у фавна.

Она не стала добавлять, что у него лицо молодого сатира и что в нем вообще чувствуется нечто сказочное, как в опасном гибком существе, созданном талантом Нижинского[29].

— Хорошо, согласен. В таком случае я буду звать вас Ланью за большие мерцающие глаза.

Арлетти так смутил его ответ, что она пожала плечами и поскорее отвернулась к соседу с другой стороны, заведя с ним беседу. Сердце у нее в груди билось как сумасшедшее, тело трепетало от прилива необыкновенного волнения. Она слишком стара для флирта! И однозначно слишком стара для приглашения, которое ясно читалось в голубых глазах молодого судьи. В ее жизни достаточно сложностей и без немецкого Адониса на десять лет моложе ее, который просит его «обучить». Тут до актрисы дошел смысл намека, и щеки у нее вспыхнули. С некоторым усилием Арлетти отогнала грешные мысли и посвятила остаток ужина благодарному за внимание престарелому сенатору, сидевшему с другой стороны от нее. С Зерингом она больше не разговаривала.

После ужина она тоже избегала молодого майора, прячась за чужими спинами в противоположном конце зала, но в конце вечера Зеринг подошел к ней и учтиво поцеловал руку. Арлетти не отдавала себе отчета в том, насколько он крупный: от высокого широкоплечего немца ощутимо веяло физической силой. Он буквально нависал над ней.

— Я очарован нашим знакомством, — заявил он, — но не успел выразить восхищение вашей работой. Особенно в картине «День начинается». — И снова его голубые глаза заглянули ей прямо в душу, наполнив сердце теплом летнего полудня. — Я проехал сотню километров только для того, чтобы увидеть полную версию фильма.

Он явно имел в виду ту копию, где мелькнула ее обнаженная грудь. Арлетти коротко рассмеялась.

— Надеюсь, оно того стоило.

— Лучшей игры я в жизни не видел. И посмотрел фильм два раза подряд.

— По одному на каждую грудь?

— Возможно, посмотрю и в третий раз. — Он слегка наклонился вперед и понизил голос: — Надеюсь, вы понимаете, что не все немцы чудовища. — После чего щелкнул каблуками и отбыл в сопровождении еще одного офицера люфтваффе.

Жози де Шамбрюн с хитрой улыбкой взяла Арлетти под руку.

— Именно на такой исход я и надеялась, — промурлыкала она ей в ухо. — Как удачно!

— Не глупи, — отозвалась Арлетти. — Этот молодой дикарь меня не интересует.

— Дикарь? О чем ты! Он читает Гете, пишет чудесные стихи и свободно владеет пятью языками.

— Он нацист.

— Они все нацисты, дорогая. Но этот стоит особняком. Почему, по-твоему, я посадила его за ужином рядом с тобой?

— Надеюсь, ты не ждешь, что мы разыграем «Ромео и Джульетту», Жози. Иначе будешь жестоко разочарована.

— Тебе давно пора избавиться от Антуанетты. А этот Ганс-Юрген питает к тебе живейший интерес. К тому же он самый красивый мужчина в Париже. Хватай его скорее, пока тебя не опередили!

— Я не бегаю за мужчинами и не хватаю что попало, — отмахнулась Арлетти.

Жози посмотрела ей в глаза:

— Послушай меня. Ты уже позволила другой актрисе увести контракт с «Континенталем» прямо у тебя из-под носа. Не смей терять Ганса-Юргена, иначе я тебе не прошу!

— Ты неисправима. — Арлетти покачала головой.

— Он очень влиятельный человек, подчиняется только Герингу. И может многое для тебя сделать.

— То же самое ты говорила и об Антуанетте.

— С Антуанеттой все кончено. Забудь о ней. Она вчерашний день. А Зеринг — сегодняшний.

— Кажется, я сама застряла во вчерашнем дне, — вздохнула Арлетти и поцеловала Жози в щеку: — Доброй ночи, цыганская сваха. И поищи другую игрушку для своего нацистского поэта. Я еду домой.

Рейхсмаршал Геринг вот уже несколько месяцев жил в «Ритце». Это было удивительно, если учесть, что война шла полным ходом. Однако Геринг находился в долгосрочном отпуске — как считалось, для восстановления сил после долгой болезни. Что бы это ни было, симптомы проявлялись весьма странно: рейхсмаршал очень много ел, заказывая десятки блюд как в номер, так и за столиком в ресторане, к тому же обожал бордо, которое пил бутылками. Геринг конфисковал лично для себя большую часть запаса из ста двадцати тысяч бутылок, хранившихся в подвале отеля, пометив этикетки личной печатью. Месье Озелло невесело заметил, что это, по крайней мере, спасло винный склад от разграблении другими немецкими офицерами.

К тому же рейхсмаршал стал медлительным. Оливия даже слышала, как другие высокопоставленные офицеры шепчутся, что Геринг обленился; правда, только у него за спиной. От сна и еды важного гостя отвлекали разве что «покупки» — регулярные вылазки в Лувр, чтобы облегчить его хранилища от сокровищ, или опустошение частных коллекций незадачливых французских евреев. Этому увлечению он посвящал всю первую половину дня. Говорили, что рейхсмаршал уже собрал тысячи предметов искусства и вывез их в Каринхалль, где собирал собственный музей.

Если раньше Геринг просыпался довольно рано, то теперь, когда Оливия по его специальному распоряжению приходила к нему в десять утра, гость еще крепко спал. Он по-прежнему предпочитал спальню Марии-Антуанетты, хотя благодаря увлечению французской кухней так растолстел, что превратился в настоящую угрозу для изящной кровати.

Этим утром он лежал, раскинувшись прямо поверх покрывала, все еще в форме и в одном сапоге, и громко храпел. Вечером никто не помог ему раздеться и лечь. Он просто напился и упал на кровать в чем был. Иногда в императорском номере собиралось несколько секретарей и адъютантов, которые занимали соседние спальни, но в другие дни, как сегодня, рейхсмаршал с проклятиями выгонял всех вон и оставался совсем один в этих великолепных апартаментах. Его камердинер Роберт спал в комнатах для прислуги дальше по коридору и без вызова не появлялся.

Оливия подошла к кровати и вгляделась в опухшее пьяное лицо. Ей вспомнилось тело Фабриса в фанерном ящике, исковерканное и выброшенное вон, как мусор. И сердце снова наполнилось яростью и болью, так и не утихшей за минувшие месяцы.

У девушки снова появилось странное ощущение, которое все чаще посещало ее в присутствии немецких военных. Лежащий перед ней рейхсмаршал представлялся ей горящим фитилем, а сама она была канистрой с горючим. Достаточно малейшего движения, и ее легковоспламенимая сущность выплеснется наружу, полыхнув разрушительным огнем.

Ее взгляд опустился на огромный живот Геринга, перепоясанный ремнем, на котором висел кинжал с узорчатой рукояткой из серебра и золота. Это была одна из безделушек, которые так любил рейхсмаршал, но Оливия знала, что лезвие не декоративное, а острое, из закаленной стали. Она видела, как Геринг открывал им письма.

Можно выхватить кинжал из ножен и вонзить в грудь спящего Геринга, нанеся удар по всему нацистскому режиму.

На мгновение девушка даже задержала дыхание, представляя, как клинок входит в плоть, как льется по пальцам теплая кровь.

На полу валялся револьвер «Смит и Вессон», о котором хозяин номера с гордостью рассказывал, что купил его в Гамбурге до войны. Достаточно вынуть его из поблескивающей кобуры и…

Оливия вспомнила Фабриса в тот день, когда Гитлер вступил в Париж: ее возлюбленный говорил, что ему нужен лишь пистолет или нож. Но, возможно, ей удастся нанести более существенный удар по врагу.

Запрятав свои чувства поглубже, она коснулась плеча Геринга и тихо позвала:

— Герр рейхсмаршал. Уже десять часов.

Геринг зарычал и шевельнулся. Тогда Оливия отвернулась и принялась за уборку. Как обычно, повсюду царил хаос: кресло лежало на боку, пустые бутылки и огрызки фруктов валялись в наполеоновском камине, украшенном золочеными сфинксами. Стол в стиле ампир ломился от бумаг, на большей части которых красовалась свастика — знак официальной переписки. На одном или двух даже виднелась причудливая дерганая подпись Гитлера, которую девушка уже научилась распознавать. Она вчитывалась в бумаги, стараясь разобраться в немецких словах.

— Оливия.

Она быстро отвернулась от стола и увидела Геринга, пытавшегося сесть в кровати. Виду него был одурманенный.

— Герр рейхсмаршал?

— Принеси мне воды Виши.

Она открыла бутылку газированной воды и налила в стакан. Геринг нашарил флакон с таблетками морфина, лежавший на прикроватной тумбочке, и одним махом проглотил две или три.

— Я видел сон, — признался он девушке. — Прекрасный сон. О прежних днях, о фюрере. Когда мы еще были близки. — По утрам Геринг отличался сентиментальностью и даже почти плаксивостью, пока таблетки не начинали действовать. — Он больше со мной не говорит. Гиммлер, Борман, Риббентроп, Геббельс, все эти сволочи, они не подпускают меня к Гитлеру. А раньше я всегда был рядом, в радости и в невзгодах!

Оливия наблюдала, как толстяк пытается расстегнуть пояс и воюет с пуговицами рубахи. Геринг был большим человеком во многих смыслах слова, вместе с остальными он завоевал и опустошил Европу. Но теперь оказался в своего рода ссылке, спал в постели обезглавленной королевы и первым делом по утрам хватался за таблетки, которые примиряли его с действительностью.

Девушка помогла постояльцу встать, и он, постанывая, отправился в ванную. Оливия распахнула шторы. День выдался дождливым, Вандомская площадь блестела серой мостовой, фашистские знамена понуро свисали с величественных фасадов зданий.

Из ванной Геринг вышел в трусах и майке.

— Гитлер винит меня в том, что я не уничтожил британскую армию под Дюнкерком, что вторжение не удалось и мы проиграли в «битве за Британию». Но мои люфтваффе буквально истекли кровью почти до последней капли! Сколько пилотов погибло! А сколько самолетов уничтожено! Сможем ли мы когда-нибудь возместить эти потери? И ведь это фюрер послал их на верную смерть. — Рейхсмаршал снова потянулся за таблетками. Казалось, он мог поглощать их в любом количестве. — Я не хотел этой войны, Оливия. Поверь мне.

Девушка пошла к тележке с завтраком, которую официант оставил в соседней комнате. Геринг настаивал, чтобы по утрам в его спальне появлялась только Оливия, и она из горничной превратилась для него почти в сиделку.

Она подкатила к кровати тележку, уставленную яствами, которых обычно требовал постоялец: холодный жареный гусь, копченая утка, ветчина, пироги со сливками и фруктами, круассаны и бриоши.

— Ты мне не веришь? — вдруг взревел Геринг. — Считаешь милитаристом и подстрекателем? Так меня называют газеты Англии и Америки!

— Я об этом вообще не думаю, герр рейхсмаршал.

— Я не хотел этой войны, никогда к ней не стремился. Говорил фюреру, что мы можем всего добиться и без кровопролития. Как он на меня разозлился! Фюреру необходима война, потому что такой ужу него характер. Ему необходимо разрушать, чтобы потом переделывать по-своему. Такова его суть творца. Вот только не все, что разрушено, можно построить заново.

Он начал заталкивать еду в рот. Крупная мощная челюсть напоминала лопату, подбрасывающая топливо в пылающую печь.

Девушка молча занялась уборкой, одновременно размышляя над идеей, пришедшей ей в голову. В номере очень много документов, и некоторые из них вполне могут оказаться важными. А кое-какие даже спасут чьи-то жизни, если окажутся в правильных руках.

Раздался стук в дверь, и Оливия впустила французского портного, мертвенно-бледного мужчину, который казался девушке Дон Кихотом, регулярно сражающимся с монументальным животом Геринга. С ним вместе всегда приходил подмастерье, много ниже ростом и увешанный пакетами с различными тканями. Переделка мундира рейхсмаршала превратилась в еженедельный ритуал, потому что хлопотный клиент постоянно менялся в размерах, то раздуваясь от обжорства, то скидывая пару фунтов, когда заставлял себя голодать.

Геринг стоял с вытянутыми руками, пока с него снимали мерки, и обсуждал одежду, которую надо будет сшить на лето: парадную форму из тонкого хлопка, три дюжины шелковых рубашек с бриллиантовыми запонками и несколько пар брюк, достаточно свободных, чтобы вместить его объемистый живот.

Следом за портным набежала толпа офицеров с портфелями. Они собрались вокруг кровати рейхсмаршала, обмениваясь утренними приветствиями. Секретарь приступил к утреннему докладу, читая какие-то бумаги.

Тут один из офицеров заметил Оливию и грубо толкнул ее к дверям:

— Пошла вон.

И девушка приняла решение. Выйдя из номера, она быстро направилась к кабинету месье Озелло. По пути она встретила Мари-Франс.

Волосы женщины, некогда густые и темные, за одну зиму резко поседели. Кожа высохла, глаза ввалились. Она поприветствовала Оливию тенью улыбки, но глаза оставались пустыми. Убив Фабриса, гестапо убило и его мать, хоть ее тело и продолжало функционировать.

Мари-Франс съехала из дома на Монмартре и поселилась вместе с сестрой в районе Северного вокзала, поэтому теперь они с Оливией виделись только на работе.

— Как вы? — спросила ее девушка.

— Нормально, — ответила Мари-Франс.

— Вы хоть едите?

Вопрос был риторический. Люди больше не звали друг друга на обед или ужин: пища стала слишком большой ценностью, чтобы делиться ею с другими. Каждая семья берегла продукты, которые удавалось достать. Но Оливия видела, как висит форма на похудевшей Мари-Франс.

— Я питаюсь очень хорошо, спасибо. — Мелькнула тень улыбки. — Знаешь, сестра прекрасно готовит. — Глаза Мари-Франс смотрели сквозь девушку, словно видели вдали иные картины. — Правда, Фабрис уверял, что я готовлю лучше. Но ты и сама знаешь, каким он был нежным сыном.

— Да.

Женщина отвернулась.

— Мне пора работать.

Оливия проводила взглядом хрупкую фигурку — призрак некогда живого существа. Страдания Мари-Франс вызвали в душе девушки новую бурю ярости к нацистам, еще больше подкрепив решимость нанести им ответный удар.

Она постучала в дверь кабинета месье Озелло и получила разрешение войти. Управляющий отелем, как всегда, стоял за столом. Казалось, он просто не в состоянии усидеть на месте: бьющая через край жизненная энергия не позволяла ему расслабиться ни на минуту. Он нетерпеливо глянул на Оливию:

— В чем дело?

Она закрыла за собой дверь и решительно заявила:

— Месье Озелло, я хочу что-нибудь сделать.

— Что именно? — Он уже вернулся к чтению бумаг, которые держал в руках.

— Вы знаете, что я каждое утро захожу в номер Геринга. Бужу рейхсмаршала и подаю завтрак.

— И?

— Он беседует со мной, рассказывает разные вещи о Гитлере, о верховном командовании. Вещи, которые могут оказаться полезными для союзнической армии.

Озелло изменился в лице, будто слова девушки его напугали. Он бросил на стол бумаги, которые были у него в руках, метнулся к двери и открыл ее, убеждаясь, что их никто не подслушивает. Снова захлопнув дверь, он схватил Оливию за руку.

— Что у вас на уме?

— Я хочу передавать эту информацию тем, кто сможет ее использовать. — Она посмотрела прямо в глаза Озелло. — И вы знаете людей, с которыми нужно поговорить.

— Я?

— Вы обещали, что мы вернемся к борьбе, — напомнила она.

В отеле поговаривали, что месье Озелло связан с Сопротивлением. Этими слухами делились чуть слышно и под покровом строжайшей тайны, но военный опыт управляющего и американское гражданство его жены, искрометной Бланш, заставляли им верить. Однако сейчас гордое лицо мужчины с орлиным носом и торчащими усами словно обратилось в камень и ничего не выражало.

— Если кого-либо из работников отеля поймают за деятельностью, которую вы сейчас предлагаете, персонал немедленно арестуют, а сам «Ритц» поступит в распоряжение военного ведомства. Нас всех отправят в концентрационный лагерь. А если кто-то из представителей немецких властей пострадает Или, не дай бог, умрет, то я не сомневаюсь: Гитлер отдаст приказ о том, чтобы сжечь весь Париж! Всю Францию!

— Я не собираюсь никого убивать, — тихо возразила девушка. — Просто хочу сделать то, что в моих силах.

— Оливия, это не ваша война.

— Прошу прощения, но вы говорите глупости, месье Озелло.

— Если перейдете дорогу нацистам, шведский паспорт вас не защитит. Кому, как не вам, знать, на что они способны.

— У кого, как не у меня, есть причина ненавидеть их, — парировала она. — Они убили Фабриса, почти уничтожили Мари-Франс. Я разом потеряла любимого мужчину и лучшую подругу. И хочу отомстить. — Она сжала кулаки. — Если вы мне не поможете, однажды утром я возьму пистолет Геринга и вышибу ему мозги, пока он еще спит.

Похоже, Озелло изумила ярость, прозвучавшая в ее голосе.

— Пожалуйста, не делайте ничего подобного!

— Тогда свяжите меня с тем, кто сможет использовать добытую мной информацию.

Не дожидаясь ответа, она вышла из кабинета, но в коридоре наткнулась на Хайке Шваб. Куда бы Оливия ни пошла, немка следовала за ней уродливой тенью.

— О чем это ты разговаривала с Озелло? — требовательно спросила она, преграждая девушке дорогу.

— Тебя наш разговор не касается.

— Здесь все меня касается, — огрызнулась Хайке. — Или ты хочешь, чтобы я занесла твое имя в список? Ты же знаешь, что я отправляю доклады в гестапо.

Подобные заявления Хайке было трудно проверить, но все подозревали, что она говорит правду. Оккупированный Париж превратился в мрачное место, полное шпионов и доносчиков. И в «Ритце», где проживало столько высших офицеров, надзор осуществлялся еще строже.

— Можешь докладывать что хочешь, — бросила Оливия. — Я не сделала ничего дурного.

— Тогда зачем ты ходила в кабинет Озелло?

— Если так хочешь знать, мрачно заявила девушка, — я просила повысить мне зарплату. Мне не прожить на те деньги, что мне платит Озелло.

— И что он тебе ответил?

— Отказал.

Хайке сделала шаг к Оливии.

— Ты могла бы переехать ко мне. Вдвоем жить дешевле, чем поодиночке, особенно когда у одной из нас есть немецкая продуктовая карточка. Я могу получать двойную порцию мяса и других продуктов.

Немка уже не в первый раз делала подобные предложения. Со временем Оливия узнала, что горничная, увольнение которой и открыло для нее вакансию, была «близкой подругой» Хайке. Это объясняло враждебность, с которой Шваб восприняла новую напарницу. Но если немка надеялась, что Оливия загладит вину, заняв место «подруги» не только на работе, но и в постели, то ее ждало горькое разочарование.

— Справлюсь сама.

Лицо Хайке скривилось.

— Советую хорошенько подумать над своим положением. Я знаю твой маленький грязный секрет, Оливия. И если за тебя некому будет заступиться, ты быстро окажешься в концентрационном лагере.

Известие о реализации программы ленд-лиза[30] указывало, что США неотвратимо двигаются к участию в войне. Нацисты встретили новость яростными нападками на Америку в прессе и усилением репрессий на территории Франции.

— Ничего, я рискну, — ответила Оливия.

— Посмотрим, как твоему рейхсмаршалу понравится, что его подружка — подданная вражеской страны.

Хайке завидовала тому, что Геринг отдавал предпочтение сопернице; Шваб приводило в бешенство, что ее, немку, рейхсмаршал на дух не переносит.

— Я слежу за тобой, — бросила она девушке в спину. — И все вижу. Не забывай об этом, моя дорогая янки.

Ответ от месье Озелло Оливия получила лишь спустя два дня. Управляющий вошел в прачечную, где она выгружала грязное белье, и вполголоса произнес:

— Недалеко от вашей квартиры на Монмартре есть виноградник.

— Да, — с удивлением отозвалась она.

— Ждите там в хижине в воскресенье в четыре часа. Возьмите с собой принадлежности для живописи. — Он сжал ее руку. — И ради всего святого, будьте осторожны. Вы меня поняли?

— Да, месье Озелло. И спасибо!

Но он уже ушел.

Вернувшись к грязному белью, девушка почувствовала, как колотится сердце. Кажется, емкость с горючим начала сближение с пламенем.

Она знала, о какой хижине шла речь: о полуразрушенном домике, заросшем лозой; по сути дела, сарайчике для хранения инструментов, прятавшемся в углу виноградника.

Теперь Оливия понимала, что сделала первый маленький шаг по дороге без возврата и без всяких гарантий безопасности.