Парижанки

Глава пятая

В это воскресенье должно было состояться занятие с Ласло Вайсом, и Оливия с тяжелым сердцем готовилась к объяснению с учителем. Придется сказать ему, что она больше не сможет продолжать учебу.

Он пришел к ней точно в два, как всегда. Девушка не могла не заметить, как он похудел за последнее время и стал почти хрупким. Несмотря на жаркий день, он кутался в шаль, словно старался согреться. Художнику было уже за семьдесят, и его тело словно бы начало таять, оставляя лишь общий контур прежнего человека.

— Почему ты такая грустная? — сразу же спросил он с сильным венгерским акцентом, который не исчез даже после долгих лет жизни в Париже.

Оливия сморщилась.

— Мне придется бросить живопись, мэтр.

Кустистые брови Вайса выгнулись в высокие дуги.

— О чем ты, черт подери?

— Я больше так не могу: постоянно без денег, а покупателей как не было, так и нет. — Она перевела дыхание. — Мне придется отказаться от уроков, мэтр. По крайней мере, на время.

Ласло взял ее руки в свои и с тревогой заглянул ей в глаза.

— Нет, Оливия. Ты не должна оставлять живопись.

У тебя же настоящий талант!

— Придется взглянуть правде в лицо, мэтр. Нельзя питаться одним талантом.

Он сжал ее ладони заляпанными краской пальцами.

— Дорогая, я буду учить тебя бесплатно. Вернешь долг, когда станешь богатой и знаменитой.

Глаза у Оливии защипало от слез.

— Вы очень добры. Только вам придется подождать своих денег. Я устраиваюсь на нормальную работу.

— И что это значит, скажи, пожалуйста?

— Один друг нашел мне место горничной в большом отеле. У меня не останется времени на творчество.

Лицо старого учителя погрустнело, и он отпустил ее руки.

— Понимаю.

— Ах, Ласло! Мне очень жаль, что я вас подвела.

— Ты меня не подвела. Но сердце у меня разрывается от грусти, когда я вижу, как одаренный молодой художник вынужден отказываться от искусства. — Он окинул взглядом картины, которые Оливия выставила вдоль стен. — Наш глупый мир не способен различить красоту, которая открывается его глазам.

— Люди не готовы тратить деньги на картины. Говорят, скоро будет война.

Вайс печально кивнул.

— Да, похоже, возвращается безумие четырнадцатого года. Мир действительно очень глуп. Возможно, ты поступаешь правильно. Не исключено, что лучше вообще уехать из Парижа.

— Мне не хочется уезжать.

— Я бы тоже отправился домой. Вот только Гитлер скоро проглотит и Венгрию. Он уже подошел к Польше. Если политики и военные не остановят фюрера, всей Европе конец.

— Война никому не нужна.

— Она нужна Гитлеру. Он вооружен до зубов, и у него давние счеты с Францией. Не забывай, что столь ненавистное ему соглашение подписано в Версале

— Но Гитлер утверждает, что стремится к миру.

— Он говорит одно, а делает другое. — Вайс погладил остроконечную седую бородку. — У меня, как у еврея, есть особые причины его опасаться. Но нацисты представляют угрозу не только для меня, но и для каждого цивилизованного человека на этой планете. — Он устало улыбнулся. — А ты одно из самых цивилизованных существ, которых я знаю. Нечего тебе рядом с ними делать. Если решила бросить живопись, езжай домой. Рисковать жизнью ради искусства — это одно. Делать то же самое ради места горничной — совершенно другое.

— Я не покину Париж, — упрямо отвечала Оливия.

— Ты можешь продолжить писать и дома. В безопасности. Рузвельт не позволит втянуть свою страну в еще одну европейскую войну. Он сам так сказал.

— Если бы я ценила безопасность, то никуда бы не поехала из Миннесоты. Я останусь здесь, даже если не смогу больше рисовать. Я слишком люблю Париж, чтобы возвращаться домой.

— Хотя Париж не был к тебе добр?

— Париж открыл мне настоящие чудеса. Он просто не хочет покупать мои картины. — Она на мгновение задумалась. — Если не считать одного молодого человека.

— Вон оно что, — вздохнул Ласло. — Так ты из-за него не хочешь возвращаться домой?

— Я этого не говорила.

— За тебя сказало твое лицо. Он красив?

— Очень.

— Богат?

— К сожалению, нет, мэтр. К тому же презирает деньги. Он анархист.

— У всех свои недостатки. Но он тебя любит?

— Он мною восхищается. Во всяком случае, если верить его словам.

— Это он нашел для тебя место в отеле?

— Его мать. Кстати, речь идет о «Ритце».

— Значит, ты бросаешь живопись ради работы в лучшем отеле Парижа, — пожал плечами художник. — Ну что же, если это наше с тобой последнее занятие, давай приступим к делу.

Ласло Вайс был превосходным учителем, умевшим мягко поддержать и точно указать на ошибки. Оливия с грустью подумала, что ей будет очень его не хватать. Он осмотрел ее последние картины, сделал несколько удивительно точных замечаний и направлял ее, когда она принялась воплощать его идеи на свежем холсте. Они сидели бок о бок возле мольберта, и Ласло время от времени брал у девушки кисть, показывая, что он имеет в виду. Погрузившись в мир, где царила красота и не было ни тени войны и бед, они потеряли счет времени.

Незаметно пролетели два часа, и последний урок Ласло подошел к концу. Оливия сделала учителю чашку чая, чтобы помочь ему согреться, а затем проводила Вайса до его квартиры на рю Лепик. Взяв ее за руку, он попросил:

— Расскажи-ка мне еще об этом своем анархисте.

— Да рассказывать-то и нечего, — улыбнулась девушка. — Мы пока просто друзья.

Но Ласло ее слова не успокоили, и, отвечая на его вопросы, полные отцовской заботы, Оливия почувствовала, каким теплом наполнилось ее сердце. Она пока не влюбилась в Фабриса, но, судя по всему, вскоре ее ждали перемены. И они казались ей неизбежными.

— У меня такое ощущение, что все идет должным образом, — призналась она наконец. — То есть я не знаю, как наши отношения будут развиваться дальше, но пока мне кажется, что они складываются правильно.

Мэтр кивнул, словно девушка подтвердила его мысли.

— Желаю тебе обрести счастье, — тихо произнес он. — Однажды ты станешь настоящим художником. Не отрекайся от мечты. Только пообещай, что при первых же признаках опасности вернешься домой, в Америку.

— Обещаю, мэтр.

Теплым багряным вечером она попрощалась с Ласло и отправилась домой, с грустью размышляя о том, как теперь изменится ее жизнь.

Оливия работала с Хайке каждый день, без выходных. Девушка гордилась тем, что быстро учится, и старалась избегать ошибок, но не сумела избавиться от напряжения, возникшего между ней и немкой. Мало того, их отношения становились только хуже. Хайке критиковала каждое действие подопечной, и Оливия никак не могла ей угодить.

Правда, мужская половина работников отеля всячески старалась заслужить внимание новой горничной, что лишь обостряло неприязнь наставницы. Мужчины постарше проявляли к девушке отеческую заботу, а те, что помоложе, пытались флиртовать. Иногда она чувствовала себя цветком посреди роящихся пчел.

Никогда раньше Оливию не окружало такое количество мужчин. Даже дома среди родни всегда было больше женщин. Потом девушка училась в женском институте и теперь, постоянно сталкиваясь с десятками мужчин, чувствовала себя неловко. Это не ускользнуло от внимательного глаза Мари-Франс.

— Тебя смущает мужское общество? — как-то спросила она.

— Их тут так много!

— Научись держать их на расстоянии. Понимаешь, далеко не все предлагают помощь по доброте душевной. Некоторые служащие считают горничных легкой добычей. Да и от гостей не оберешься неприятностей. Следи за тем, чтобы не оказываться наедине с мужчиной, будь то клиент или работник отеля.

Оливия постепенно осознавала опасности, которые таила в себе ее красота. Она твердо решила избегать любых намеков на оплошность, чтобы доказать месье Озелло свою пригодность для этой работы. Следуя совету Мари-Франс, девушка изо всех сил поддерживала образ невозмутимой и замкнутой шведки.

Остро переживая горечь расставания с живописью, она старалась всячески убедить себя в тощ, что это лишь временная мера. В кармане передника Оливия держала маленький блокнот, и при любой возможности доставала его и делала быстрые наброски огрызком карандаша. Ей хотелось надеяться, что однажды она использует эскизы для новой картины.

«Ритц» представлял собой целую вселенную, поделенную на два мира. Один из них, роскошный и дорогой, населяли гости, окруженные комфортом и спокойствием, а в другом служащие отеля трудились день и ночь, чтобы обеспечить существование первого.

— «Ритц» — это место, где две сотни бедолаг сбиваются с ног, чтобы другие две сотни купались в роскоши, — как-то сказала Мари-Франс.

Горничные постоянно переходили из одного мира в другой, выходя из шикарных номеров, которые оставляли безукоризненно чистыми и благоухающими свежестью, чтобы раствориться в темных коридорах, пропахших кухней и хозяйственным мылом.

Поначалу работа горничной казалась Оливии унизительной, но она быстро поняла, что существуют занятия куда менее приятные. Например, на кухне повара проклинали все на свете, обливаясь потом над плитами, причем их смена зачастую длилась по двадцать часов. Красные обваренные руки прачек шелушились от хлорки, судомойки часами оттирали песком медные сковороды и горы жирной посуды, а пожилые поломойки с распухшими суставами драили на коленях мраморные полы.

По сравнению с их тяжелой работой уборка номеров казалась привилегией. Там можно было распахнуть окна, выходящие на Вандомскую площадь, и увидеть небо. Горничные имели дело с чистым ароматным бельем и цветами, и можно было, если никто не смотрит, немного потанцевать вокруг огромных кроватей, воображая себя хозяйкой номера.

B огромном отеле легко было потеряться. Несколько корпусов соединялись между собой лабиринтами переходов и винтовыми лестницами, где полностью отсутствовали указатели. Оливии пришлось немало потрудиться, чтобы освоиться.

Во время испытательного срока она каждый вечер ужинала с Мари-Франс и Фабрисом. Мари-Франс даже одолжила ей денег на оплату жилья, чтобы де ла Феи не выбросили девушку на улицу до ее первой зарплаты. Эта практичная женщина с каждым днем все больше нравилась Оливии. Многое в Мари-Франс вызывало восхищение: она была бережлива, но щедра, откровенна, но терпелива. Оливия была готова принять ее как вторую мать.

Фабрис же наполнил ее жизнь радостью. На публике он был очаровательным и веселым, наедине — нежным и любящим. Сказав Мари-Франс, что у нее еще не было серьезных отношений с молодыми людьми, Оливия не покривила душой. Мальчики, провожавшие ее домой после церкви, не в счет, как и шестидесятилетний фермер, который ни с того ни с сего позвал ее замуж и ударился в рыдания, когда она ему отказала.

Фабриса же она искренне уважала. Ей нравились его чувство юмора и эффектная внешность, грация и уверенность его движений. Они посещали художественные галереи или устраивали долгие прогулки по Монмартру вдоль Сены, ведя нескончаемые беседы. Ему хватало ума не читать ей лекции об анархизме или социализме, и чаще они просто болтали обо всем на свете, особенно об искусстве. Их отношения подошли к первым поцелуям.

Ежедневных встреч за ужином оказалось мало, и влюбленные все чаще оказывались наедине в студии Оливии. Мадам де ла Фей делала вид, что не замечает этих визитов, заботясь только о своевременной оплате жилья, и молодые люди поднимались наверх, усаживались рядом на скрипучей кровати, смотрели друг другу в глаза и целовались, сгорая от желания сделать следующий шаг.

— Я хочу убедиться, что действительно нравлюсь тебе, — сказал однажды Фабрис. — Или ты просто стараешься угодить моей матушке?

— Да, она действительно чудесно готовит курицу в красном вине, — с притворной чопорностью ответила Оливия.

— Тут ты права. — Он заключил девушку в объятия и серьезно посмотрел ей в глаза: — Но я все больше привязываюсь к тебе, Оливия.

— Я слышала признания и поромантичнее, — фыркнула она.

— Ну хорошо, я без ума от тебя. Ты же сама видишь. Когда-то я каждое воскресенье подглядывал за тобой возле моста Менял и мечтал, что в один прекрасный день ты станешь моей. Несколько недель я собирал нужную сумму, чтобы заказать тебе портрет.

— Крохобор.

— Не хочу тебя потерять.

— А я и не собираюсь теряться, — с улыбкой заверила она.

— Даже если начнется война?

— Если начнется война, я надену на голову кастрюлю и выйду сражаться на баррикады.

Фабрис рассмеялся и чмокнул ее в щеку.

— Ты никогда не бываешь серьезной.

— Если серьезно, я тоже без ума от тебя, — призналась Оливия. — И хоть я испытываю схожие чувства к твоей матери, ее курице в вине, Парижу и всей Франции, тебя я люблю отдельно, в отрыве от всего вышеперечисленного.

Он снова ее поцеловал.

— Ты знаешь, как сделать меня счастливым.

— Хочешь узнать, как вделать счастливой меня?

У молодого человека заблестели глаза.

— Я только и мечтаю, но ты мне не позволяешь!

— Да я не про это! Речь о твоей бороде. Сбрей ее. Но, sheri[9]…

— Да, я знаю, что она делает тебя похожим На Одиссея, а еще на твоего кумира Бакунина[10] или кого-то в этом роде, но сейчас, когда мы перешли к поцелуям, она доставляет мне ужасные мучения. — Оливия продемонстрировала красные пятна на шее: — Смотри, что ты наделал.

Фабрис с грустью погладил рыжеватую бородку.

— А вдруг тебе не понравится то, что скрывается под ней?

— У тебя там ужасные шрамы? Или татуировка с изображением обнаженной женщины?

— Нет.

— Тогда нечего бояться.

— Но это повлечет за собой дополнительные траты. Всякие бритвы, щетки и мыло. Бритье — это не игрушки.

— Я брею ноги, так что не рассчитывай на сочувствие.

— Ну что же. К следующей нашей встрече я превращусь в безбородого юнца.

— Как мне нравится, когда ты такой послушный! — прищурилась Оливия. — Ну что ж, поцелуюсь еще немножко с кустом на прощание?

— Как вам будет угодно, миледи!

Он обнял ее. Поцелуи становились все жарче, ласки шли все дальше. Иногда страсти так накалялись, что им приходилось ненадолго отстраняться друг от друга, чтобы отдышаться и успокоиться. Они целовались, разомкнув губы и обмениваясь ласками языком, от которых захватывало дух. И наконец оба ощутили сильнейшее желание перейти к чему-то большему.

Под напором Фабриса Оливия откинулась на кровать. Когда она притянула его к себе, он нисколько не сопротивлялся. Они уже пару раз так экспериментировали, и ей нравилось чувствовать тяжесть его тела. Он прильнул к ней бедрами, то прижимаясь, то отстраняясь, пока она не ощутила нарастающую жаркую пульсацию. Обычно в такие моменты Оливия отталкивала возлюбленного, но на этот раз не стала противиться желанию. Внутри нее зародилась волна, которая накрыла девушку с головой и завершилась ослепительной вспышкой блаженства.

Это был ее первый оргазм с партнером, и Оливия почувствовала непривычное удовлетворение, в то время как тело наполнилось приятной слабостью и негой.

Фабрис взглянул на ее лицо, раскрасневшееся, с припухшими губами.

— Ты…

— Да, — счастливо выдохнула она.

На лице юноши появилось исключительно самодовольное выражение, будто он только что совершил небывалый подвиг.

— Вот бы и мне так легко получать удовольствие!

— Может, ты недостаточно тверд в своих намерениях.

— О, еще как тверд, поверь, — вздохнул он.

— Я заметила!

— А когда ты позволишь мне…

— Уже совсем скоро. — Она села и стала поправлять волосы,

— Не соблаговолите ли уточнить, когда именно?

— Когда получу зарплату. Тогда я не буду чувствовать себя содержанкой.

— Какая же ты сложная натура, — покачал головой Фабрис.

— Зато я знаю, как облегчить твои страдания прямо сейчас, — заметила Оливия.

— Правда? — оживился он.

— Пойдем купим бритву, и я помогу тебе избавиться от бороды.

Арлетти влюбилась в этот автомобиль с первого взгляда: темно-синий кабриолет «паккард», огромный, с крылатой эмблемой на капоте и мягким верхом из белой кожи. У кинозвезд должны быть именно такие машины. А она теперь и есть кинозвезда, а не исполнительница крошечных ролей второго плана и не комедийная субретка. Когда вышел фильм «День начинается», Арлетти причислили к рангу значимых актрис, исполняющих серьезные роли. Неважно, что ей досталась роль циничной и язвительной парижской аферистки, какой увидели ее героиню новые чванливые друзья, разглядывая актрису с почти вуайеристским восторгом. А еще за эту роль она получила круглую сумму: целых двести пятьдесят тысяч франков. Серьезный гонорар за серьезную роль! За два года она выбралась из безвестности и стала одной из самых высокооплачиваемых актрис французского кино. И впервые за всю жизнь почувствовала уверенность в завтрашнем дне.

«Паккард» стал ее подарком самой себе. Не машина, а зримое воплощение американского престижа! В тихом торговом зале она медленно обошла вокруг автомобиля, любуясь собственным отражением в кузове, сияющем полировкой и хромом. Это лучшее зеркало, в котором женщина могла любоваться собой: зеркало влиятельности, роскоши и успеха.

Решетка радиатора напоминала мерцающий оскал хромированных клыков, по обе стороны от которых расположились огромные фары. Арлетти провела по изгибу крыла рукой, затянутой в перчатку. Капот украшала фигурка обнаженной крылатой женщины с развевающимися волосами, летящей вперед, вытянув руки. Именно такой актриса и представляла себя: взмывшей вверх на гребне волны.

Торговец открыл ей водительскую дверь, и она скользнула за руль. Передние сиденья были обтянуты шикарной красной кожей, а задние оставались крохотными, откидными, потому что такая машина не предназначалась для поездок с пассажирами.

Арлетти положила руки на руль из слоновой кости. Вели это не успех, то что же еще? Она сделала глубокий вдох, поражаясь острому ощущению жизни, наполнившему ее до самых краев.

— Мадемуазель Арлетти?

Она выдохнула и повернулась, чтобы улыбнуться управляющему, склонившемуся перед ней в елейном поклоне.

— Да?

Он протянул ей объемистую папку:

— Документы готовы. Все в порядке.

Она взяла у него стопку бумаг.

— Машина теперь моя?

— Конечно, мадам. Катайтесь с удовольствием. Мы можем доставить ее уже сегодня после обеда.

— Нет. Я заберу ее сейчас.

— Конечно-конечно. Как вам будет угодно.

Он нетерпеливо защелкал пальцами работникам, которые тут же бросились освобождать проезд: передвигать другие машины и раздвигать стеклянные двери, ведущие на улицу.

— Как мадам предпочтет оставить крышу: поднятой или опущенной?

— Опущенной.

Крышу быстро отстегнули, сложили и убрали в паз кузова. Двери были распахнуты, и выезд свободен. Напоследок клерк принялся объяснять тонкости работы тормозов и фар, но актриса нетерпеливо его оборвала:

— Потом разберусь.

Она надела темные очки и под аплодисменты работников магазина вырулила навстречу солнечному свету.

Должно быть, управляющий успел кого-то оповестить, потому что на улице возле магазина собралась целая толпа, среди которой сновали журналисты с фотоаппаратами. Они криками призывали Арлетти остановиться, но она не собиралась им потакать. Поприветствовав публику взмахом руки, она проплыла мимо и, выбравшись на пустынную улицу, с силой надавила на педаль газа. Двигатель «паккарда» отозвался звучным рыком, и Арлетти прижало к спинке сиденья. У нее слегка закружилась голова от ощущения свободы и мощи, которое дарила эта машина. Краска на передних крыльях играла на солнце бликами, а крылатая женщина на капоте, казалось, вспарывала воздух. Неплохо для шпаны с нищей улицы Курбевуа.

Туда Арлетти сейчас и направлялась. Она стремительно неслась вдоль реки, пролетая мимо барж, мостов и компаний безработных мужчин, бездумно глазеющих на серую воду.

Пригород, где родилась актриса, почти не изменился. Высокие фабричные трубы из красного кирпича в детстве казались ей школьными мелками, марающими синеву неба. Именно в их тени она училась танцевать. Возле заросшего канала, где гнили десятилетиями пришвартованные лодки, она слушала, как женщины за стиркой судачили о мужчинах. Там она выкурила первую сигарету, там молчаливая худая девчонка впитывала наглые повадки и особое парижское острословие, ставшие позже ее визитной карточкой. Теперь новые высоколобые друзья находили ее манеры чертовски забавными.

Она ощутила привычную волну меланхолии. Эти серые предместья, где жил рабочий класс, навсегда останутся ее родным домом. С ними были связаны невыразимые чувства детской радости и вины, сплавленные воедино. Это место стало ее частью, а она навсегда переплелась с его судьбой.

Ах, как же хорошо ехать по улицам, где прошла твоя молодость, в великолепном авто, с развевающимися на ветру волосами! Вдоль дороги стали появляться стайки детей, которые, сбросив оцепенение, кинулись вслед за ней с криками:

— Арлетти! Это Арлетти!

Она остановилась возле полуразвалившегося домика, едва заметного за живой изгородью из мир-га, отчаянно нуждающейся в стрижке. Дети догнали и окружили ее, забирались на пороги машины, чтобы заглянуть внутрь салона и восторженно присвистнуть.

— Эй, поцарапаете краску, я вам покажу! — прикрикнула Арлетти, угрожающе подняв руку.

Дети рассмеялись, но все же прянули в стороны, догадавшись, что она не шутит. Один из старших мальчишек сложил из пальцев пистолет, «выстрелил» себе в сердце и повалился на землю, как делал Жан Габен в финальной сцене фильма «День начинается».

Арлетти уперла руки в бока.

— А ты у нас комик, я погляжу? Держи этих прохвостов подальше от моей машины, и, когда я вернусь, получишь пять франков.

Мальчишка тут же вскочил:

— О чем речь, Арлетти!

— И не смей звать меня Арлетти! Для тебя я мадемуазель Батиа.

Она прошла мимо живой изгороди и постучалась в дверь с облезлой краской. Открыли ей нескоро, и на пороге появилась женщина в потрепанном домашнем халате. Ее обрюзгшее лицо сморщилось в недовольной гримасе, будто его стянули невидимыми нитями.

— Чего надо?

Арлетти сняла солнечные очки:

— Здравствуй, матушка.

Мать ощупала ее взглядом с ног до головы, не упустив роскошного темно-красного платья, украшений, изысканной черной шляпки и туфель на каблуках.

— Вот, значит, в каком виде ты появляешься перед матерью?

— А как я должна появляться? Чем тебе не нравится моя одежда?

— Мне, наверное, впору радоваться, что она на тебе вообще есть?

Арлетти коротко хохотнула.

— О, матушка, прошу тебя.

Мать не ответила на ее улыбку, впившись взглядом в роскошный «паккард», который виднелся за плечом дочери в окружении гудящей ребятни.

— Твой?

— Да. Только что купила. Правда красавец? Подумала, тебе захочется прокатиться вечером.

— Нет, благодарю.

— А что так?

— Мне будет стыдно, если меня увидят в подобной штуковине.

Лицо Арлетти исказила гримаса.

— Ну ладно. Ты меня впустишь? У меня для тебя кое-что есть.

Мать нехотя отступила с порога и впустила ее в дом. Арлетти потянулась поцеловать ее, но женщина отпрянула еще до того, как губы дочери коснулись щеки. Пряча обиду, Арлетти заговорила с наигранной веселостью:

— А я снимаюсь в новом фильме, матушка. Называется «Мадам Сан-Жен». Будет очень интересно. Роль написана специально для меня.

— Небось очередная потаскуха.

— Ну зачем так грубо. Скорее, женщина, которой нет дела до условностей.

— И ты снова разденешься на экране?

Арлетти не успела произнести ни слова, как мать разразилась жесткой отповедью:

— Мало того что ты играешь потаскух и замухрышек, Леони, так тебе обязательно показывать свои мощи всему миру! В твоем-то возрасте!

— В моем возрасте?

Кадр в картине «День начинается», где на мгновение мелькнула ее обнаженная грудь, вырезали из большинства копий, но его все же увидело достаточное количество зрителей, чтобы создать ажиотаж, неплохо поднявший кассовые сборы.

— Я не так уж плохо выгляжу для своего возраста, — холодно заметила Арлетти.

— Тебе давно пора замуж, если на тебя позарится хоть один приличный мужчина. Лучше бы выкормила грудью невинное дитя, вместо того чтобы показывать ее праздным зевакам.

— Мне не нужен муж. А тем более ребенок, благодарю покорно.

— Тебя вообще не интересуют приличные и естественные вещи.

— Как я понимаю, не стоит ожидать, что ты будешь гордиться моими достижениями, — устало произнесла Арлетти..

— Гордиться? Да твое имя покрыто позором, дочь моя!

— Как-то не заметила. Я одна из самых популярных женщин Парижа, которую чаще других приглашают в гости самые разные богатые дома.

— Ну да. Тебя приглашают те, кого забавляют твои похождения с мужчинами. И не только с мужчинами, — горько добавила женщина. — Вот уж не думала, что услышу подобное о собственной дочери.

Арлетти почувствовала, как щеки обдало жаром.

— Ты о чем?

— Ты не только развращена, но и сама стала развратницей.

— И кого, по-твоему, я развратила?

— Ты и сама прекрасно знаешь. Ты соблазнила герцогиню д’Аркур.

Арлетти коротко рассмеялась.

— Совсем наоборот, моя дорогая матушка.

— Может, тебе показалось забавным замарать одно из знатнейших имен Франции.

— Да ты сноб, — заметила Арлетти. — Уверяю тебя, герцогиню не понадобилось развращать. Если уж на то пошло, это она соблазнила меня.

— Думаешь, я тебе поверю? Чтобы женщина из такой благородной семьи…

— Ее семья ничем не лучше нашей. А предпочтения герцогини определились задолго до знакомства со мной.

— Не желаю слушать подробностей твоих ненормальных отношений! — зло оборвала мать.

Ей было немного за шестьдесят, но выглядела Мари на добрый десяток лет старше. После смерти мужа в 1916-м она пошла работать на фабрику боеприпасов, чтобы прокормить семью. Десять лет у токарной) станка до времени состарили женщину. Арлетти тоже начала работать еще подростком в качестве стенографистки, но такая жизнь ее не устраивала. Девушку манили яркие огни, а высокий рост и стройная фигура открыла ей двери в профессию модели, а затем и актрисы. Двадцать лет у нее ушло на то, чтобы добиться нынешнего положения. Вот только с каждым годом пропасть, разверзшаяся между ней и матерью, становилась все шире. Арлетти глубоко задевало, что мать презирает ее достижения, но она отлично понимала, что эти предрассудки уже не исчезнут.

— Давай не будем ссориться, — произнесла Арлетти уже мягче. — Я такая, какая есть. И ты тоже такая, какой родилась. Но мы все же можем остаться друзьями. Смотри, я кое-что тебе привезла. — И она протянула матери конверт.

Мари взяла его и вытащила листок бумаги: чек на десять тысяч франков.

— Что это? — спросила она, уставившись на цифры непонимающим взглядом.

— То, что сделает твою жизнь немного приятнее. Подарит удовольствие или, может, позволит нанять помощницу по хозяйству, чтобы ты не надрывалась.

— Обойдусь.

— Не беспокойся. Я могу себе позволить такую сумму.

— Да мне плевать, что ты там можешь себе позволить. Мне не нужны твои грязные деньги.

— Матушка, не устраивай драм. Я честно заработала эти деньги.

— Да как ты смеешь меня подкупать!

— Я не собиралась никого подкупать, — огрызнулась Арлетти. — Это подарок, и я ждала хотя бы благодарности.

Но она недооценила озлобленность матери.

— Благодарности? Я должна тебя благодарить? — Мари разорвала чек пополам и швырнула в лицо дочери. — Вот тебе моя благодарность!

Потрясенная Арлетти отпрянула.

— Ты сошла с ума. Что я тебе сделала?

— «Мадам Сан-Жен»! — зло выплюнула мать. — Мадам Без-комплексов, мадам Наплевать-на-все, мадам Без-стыда-и-совести!

— Если тебе хватает глупости порвать чек на десять тысяч франков, ради бога. Вот только оскорблять меня не обязательно.

— Это ты меня оскорбляешь! Ты оскорбляешь его! — Мари ткнула пальцем в фотографию покойного мужа на каминной полке. — Как думаешь, что он сказал бы?

— Не знаю. Скорее всего, был бы слишком занят, избивая тебя, чтобы обратить на меня внимание.

— Да как ты смеешь!

— О, решив превратить отца в святого, ты уже забыла, как часто он украшал тебя фингалами?

Щеки Мари Батиа побелели от гнева.

— Да ты ничем не лучше вокзальной проститутки! И теперь являешься сюда в этой развратной машине и предлагаешь мне проехаться в ней по всему Курбевуа рядом с тобой? Тебе мало того, как ты нас уже опозорила?

— Думаю, мне лучше уйти, — с трудом сглотнув ком в горле, произнесла Арлетти.

— Иди-иди. Проваливай из моего дома!

Она встретилась с горящим взглядом матери и предупредила:

— Я больше не вернусь.

— Тем лучше. — Мари решительно отвернулась.

Захлопнув за собой дверь, Арлетти старалась не плакать. Содрогаясь от обиды и злости, она быстрыми шагами направилась к машине. Увидев ее лицо, дети стихли и расступились, чтобы пропустить владелицу «паккарда». Она опустила на глаза темные очки и взялась за руль. У окна появился мальчишка, которого она назначила присматривать за машиной.

— Я никому не позволил ее коснуться, мадемуазель Батиа.

Она пошарила в кошельке в поисках мелочи и мрачно поправила паренька:

— Меня зовут Арлетти. Никакой мадемуазель Батиа не существует.

Мальчуган протянул грязную ладонь, Арлетти отдала ему деньги и завела мотор. Она ехала мимо мрачных закопченных домов, дымящих фабрик, стоячей воды в смердящем канале, а перед ней летела бесстыжая крылатая фигура на капоте.