Парижанки

Глава восьмая

Появление немцев в Париже произвело на мадам Жози де Шамбрюн такое неизгладимое впечатление, что она тут же поспешила поведать о нем Арлетти и Антуанетте д’Аркур в мельчайших подробностях:

— Мои дорогие, вы нигде больше не увидите такой дисциплины, такого порядка! А сколько танков — целое море! До самых Елисейских Полей! И все идут ровными рядами, один к одному! Да со времен древнеримских колесниц мир не видал подобных парадов! Все наши памятники украсили красно-черно-белыми немецкими флагами, и это самое потрясающее зрелище, которое только можно представить. Вы удивитесь, но когда наш трехцветный флаг спустили, а его место заняла свастика, ни у кого не появилось даже грусти. Нас всех переполняли совершенно иные чувства. — Она замолчала, задумчиво помешивая коктейль в бокале.

Три приятельницы устроились в гостиной особняка де Шамбрюнов за опущенными шторами: в такое время умные женщины не станут распивать коктейли у всех на виду.

— Мы ощущали настоящий восторг, пронизывающий нас насквозь, свежую и сильную волну обновления. Это наступление новой эры, избавление от старого хлама, который вытряхнет из прежнего мира сильная рука. А эти немецкие солдаты! Вы только представьте, у каждого из них восхитительные голубые глаза!

Арлетти и Антуанетта молча слушали. Единственная дочь Пьера Лаваля, передового политика своего времени, и жена Рене де Шамбрюна, аристократа и франко-американского финансиста, графиня Жози де Шамбрюн слыла жемчужиной парижского высшего общества. В 1931-м в возрасте девятнадцати лет она стала той, кто включил первое освещение статуи Свободы в Нью-Йорке. Журнал «Тайм» назвал ее «самой элегантной француженкой нашего времени».

Да и остальные события в жизни Жози искрились волшебством. А в последнее время эта богатая сторонница нацизма, веселая красавица с испанскими корнями, шурша шелками, наслаждалась главным парижским занятием: знакомилась с разными людьми и сводила их друг с другом.

Именно она несколько лет назад вытащила Арлетти из безвестности, восхитившись острым умом девушки из рабочих кварталов, и представила ее нужным людям в обществе. Мало того, Жози также познакомила Арлетти и Антуанетту на незабываемом новогоднем балу, и эта встреча положила начало долгой связи двух женщин.

— Да, мои дорогие, — продолжала щебетать Жози, переводя взгляд с актрисы на герцогиню и лучезарно улыбаясь, — настали новые времена. И не надо грустить. Не стоит считать происходящее поражением. — Жози кивнула на черный, словно траурный, костюм от Шанель, в котором пришла Антуанетта. — Это величайшая из возможностей, которую могла подарить нам судьба. Шанс исправить Францию.

— Исправить? — тихо переспросила Арлетти.

— Да! О, дорогая, я знаю, что ты дитя народа, но, жизнь тебя с ним уже разлучила! Теперь твое место здесь, рядом с нами. А у нас с этими арийцами куда больше общего, чем с дикарями социалистами и коммунистами, которые вот уже несколько десятилетий тянут Францию ко дну! — Графиня подалась вперед, сверкая глазами. — Папа говорит, что мы неизбежно возглавим новое правительство. Разумеется, момент очень непростой и тонкий, и отцу придется хорошенько разыграть свою карту. Но он отличный игрок, вы сами знаете!

— Ты хочешь сказать, месье Лаваль готов стать нацистской марионеткой, — зло бросила Антуанетта.

— Я бы это так не назвала, — возразила хозяйка. — Власть похожа на чертополох: он красив, но обладает колючими шипами. И чтобы его схватить, надо обладать определенной смелостью.

— Оказывается, ты знаток ботаники.

— Только отцу по плечу возглавить Францию и повести ее в счастливое будущее. Петен[15] — идиот, он всего лишь видимость политика. Гитлеру нужен человек, на которого можно положиться, кто обладает достаточным опытом и способностями.

— Участие в формировании правительства под руководством нацистов — это коллаборационизм.

— В нынешних обстоятельствах разговоры о коллаборационизме лишены смысла. Франция не может оставаться без правительства, и править страной должны французы.

— Ты имеешь в виду бархатную французскую перчатку, в которую облачится железный немецкий кулак?

Жози накрыла ладонью руку Антуанетты:

— Я понимаю твои чувства.

— Неужели?

— Ты расстроена и подавлена, но ты придешь в себя и скоро станешь смотреть на эти события нашими глазами.

— Надеюсь, что такого не случится. — Герцогиня убрала руку.

— Тебе придется смириться, Антуанетта.

— Не понимаю, как ты можешь спать по ночам. Я хотя бы делаю то, что в моих силах, и не бегу на порог встречать врага с распростертыми объятиями.

Жози мило улыбнулась.

— Предпочитаешь тесный кружок Женской службы неотложной помощи? Этакий милый клуб для дам с нестандартными интересами, да?

Арлетти, которой не нравилось направление беседы, стала собираться.

— Мадам Сан-Жен пора на работу, вам же, мои дорогие, подобные хлопоты не знакомы. Неизвестно еще, позволит ли новое правительство закончить съемки. Но будем надеяться.

Поцелуй, которым одарила ее хозяйка на прощание, был нежен, но с герцогиней Жози попрощалась с ледяной вежливостью, чмокнув воздух далеко от щеки гостьи.

Когда подруги вышли из дома на улицу, Арлетти взяла Антуанетту за руку. Актриса решила не оставлять новенький «паккард» в Париже, отдав предпочтение гаражу в безопасном Лионе, поэтому они направились к метро.

— Жози права, тебе придется научиться подстраиваться под обстоятельства, дорогая, — обратилась она к Антуанетте.

Та издала звук, как будто ее тошнит.

— Меня чуть не вырвало, когда она заливалась соловьем насчет чудесных голубых глаз немецких солдат!

— Ну, я была бы не против обзавестись парой голубых глаз.

— Женщинам твоего класса не свойственны представления о чести и верности, в отличие от моего.

— Вот спасибо.

— Ты сама знаешь, что я права. Ты происходишь из пролетариев, и вы привыкли заботиться только о собственных интересах. Вы даже не помышляете о таких вещах, как государство, монархия…

— Монархия? Антуанетта, дорогая, ты забыла о гильотине?

— …А вот Жози должно быть стыдно, — продолжала Антуанетта, сделав вид, что не расслышала слов подруги. — У меня в горле ком встает, когда я слышу, как подобные ей пляшут на костях бедной Франции. Сначала пала наша армия, теперь политическая элита, — это самый настоящий конец. И как она смеет острить по поводу Женской службы неотложной помощи!

Пресловутую службу, действующую под эгидой Красного Креста, и впрямь обвиняли в том, что она превратилась в кружок лесбиянок из высшего общества, но Арлетти не стала напоминать об этом подруге.

— Так, осторожно. Вон идут воспетые Жози воители.

Они остановились у края тротуара. По дороге двигались не танки, а военные грузовики, помеченные черно-белыми крестами. В них тесными рядами сидели солдаты в серой полевой форме, сжимая винтовки между коленями. Заметив двух хорошо одетых женщин, они принялись свистеть. Арлетти спокойно взирала на происходящее, но Антуанетта тут же сделала непристойный жест в их сторону. Ответом ей стал бурный смех, громкий, но не угрожающий. Оккупанты могли позволить себе снисходительность. Скорее всего, возмущение Антуанетты стало единственным сопротивлением, с которым они столкнулись после перехода через Марну.

Вдруг Антуанетта бросилась на шею Арлетти и страстно поцеловала ее в губы прямо на глазах у немцев. Актриса с трудом высвободилась из ее лихорадочных объятий.

— Ты с ума сошла?

— Я люблю тебя! Я не могу без тебя жить!

— Тебя никто и не просит этого делать, — зло бросила Арлетти, остро ощущая каждое слово, которое теперь кричали немцы. — Вот только не обязательно устраивать представление!

— Они нас разлучат! — рыдала Антуанетта. — Отнимут тебя у меня!

Тут Арлетти впервые обратила внимание на странный блеск в глазах Антуанетты и на ее бледность.

— Ты снова принимаешь опий? — требовательно спросила она.

— Мне необходима поддержка. Я не могу этого выносить!

— Ты же обещала бросить!

— Но как? Жизнь рассыпается на части!

В середине конвоя шли открытые грузовики. В них, прижавшись плечом к плечу и ссутулившись, сидели французские солдаты, без оружия и головных уборов, в измятой и истрепанной форме; очевидно, их везли по городу для наглядного урока. Рядом с одним из грузовиков бежала женщина, протягивая солдатам багет, и они быстро выхватили угощение у нее из рук, разломали на куски и без единого слова благодарности стали запихивать в голодные рты.

Увидев это, Антуанетта разрыдалась. Арлетти было нечем ее утешить, поэтому она просто стояла и смотрела на проезжающие грузовики с исхудавшими солдатами, не смевшими поднять глаза на прохожих.

Вандомскую площадь заполонили немецкие военные грузовики и автомобили офицеров; перед глазами то и дело мелькали вездесущие свастики. В небо поднимались клубы дыма от ревущих моторов. Вся площадь стала недоступной для общественного транспорта, рю Камбон тоже перегородили. Немцы решили перекрыть въезд на эту аккуратную маленькую улочку, куда выходил задний фасад отеля «Ритц», и Оливию, которая шла на работу, остановил охранник на немецком блокпосту.

У молодого караульного, потребовавшего предъявить документы, было жесткое суровое лицо, а глаза скрывались в тени металлической каски. Пока он листал ее паспорт, Оливия тайком рассматривала его серую форму, начищенные сапоги и сияющий пистолет. Теперь она носила при себе шведский паспорт, выданный Раулем Нордлингом, в котором фамилия значилась в оригинальной транскрипции: «Ольссон». Тогда же консул забрал у нее американские документы и запер у себя в сейфе. В случае необходимости она могла получить их обратно, но пока пользовалась только шведским паспортом, где числилась жительницей Стокгольма.

Сердце чуть не выскакивало у нее из груди: одно дело читать о немцах в газетах, но совсем другое — столкнуться с суровым громилой, который держит вопрос ее жизни и смерти в крупных жилистых руках, покрытых поблескивающими светлыми волосками.

Однако документ прошел проверку, и караульный записал ее имя в журнал. Но когда девушка попыталась пройти в отель через служебный вход, ее ожидала встреча с еще одним блокпостом. Теперь уже двое солдат снова внимательно проверили ее документы, записали имя и обыскали сумочку. Все это они проделали с жестким и холодным выражением на лице.

Внутри царила суматоха. В коридорах толпились офицеры, которые бросали лающие команды направо и налево. Говорили они на немецком или на французском с очень сильным акцентом. Багаж стоял вдоль стен, занимая почти все пространство. Новые постояльцы принесли с собой отчетливый военный запах: смесь чада техники, мужского пота и одеколона. А еще они стали причиной самой настоящей катастрофы по части размещения гостей.

— Оливия, поторопись. — Мари-Франс схватила девушку за руку и потянула за собой. — Они выселяют всех клиентов со стороны, выходящей на Вандомскую площадь. Номера надо освободить и подготовить к заселению как можно скорее.

— Как всех? — выдохнула Оливия.

— Даже мадам Шанель и миссис Корриган. С последней и начнем. Ее номер забирает фельдмаршал Геринг, и он может появиться здесь в любую минуту.

Лора Мэй Корриган много лет занимала лучший, императорский номер «Ритца», отделанный и обставленный с роскошью, перед которой мерк Версаль. Вдова американского сталелитейного магната ни в чем себе не отказывала; ее доход, по слухам, превышал миллион долларов в месяц. Теперь же она стояла в коридоре перед дверью своего номера — одинокая фигурка с острым носиком и тяжелым жемчужным ожерельем.

— Пожалуйста, осторожнее с зеркалом, — умоляла она одного из двух пожилых грузчиков, которые как раз с трудом проносили через дверь великолепный шкаф в стиле ампир. — Оно ужасно старое.

— О, миссис Корриган! — вырвалось у Оливии, потрясенно взиравшей на разгром в императорском номере. — Мне так жаль!

Пожилая дама обернулась к девушке. Глаза у нее оказались удивительного цвета, бледно-зеленые, напоминающие о зелени прерий.

— Ничего страшного, дорогая, — ответила она с мягким достоинством. — Я лишь прошу быть осторожнее с моими вещами.

— Я прослежу, — пообещала Оливия.

Руководил выдворением немецкий офицер в светлосерой униформе люфтваффе, сопровождавший отрывистые распоряжения взмахами хлыста для верховой езды. Оставшиеся в отеле носильщики были преклонного возраста и с большим трудом справлялись с коллекцией мебели и предметов искусства миссис Корриган. Заметив вошедшую Оливию, офицер люфтваффе указал на нее хлыстом:

— Вы горничная?

— Да, сэр.

— Это номер немыслимо грязен! — закричал он. — Здесь мерзко! Везде пыль и паутина! До появления фельдмаршала вы должны привести его в идеальное состояние. Вы меня поняли?

— Будет сделано, — ответила она.

Не имело смысла спорить и объяснять, что раньше было почти невозможно убрать номер, поскольку миссис Корриган забила помещение неимоверным количеством причудливых предметов, среди которых попадались как настоящие сокровища, так и откровенный хлам.

В этот момент появился месье Озелло. В 1939 году его призвали в армию, где он отслужил целый год, зарекомендовав себя самым героическим образом, и весьма сожалел, когда объявили перемирие.

— Что здесь происходит? — поинтересовался управляющий.

Немецкий офицер тут же развернулся к нему:

— Эти люди слишком медлительны.

— Они выполняют свою работу с надлежащей осторожностью.

Немец пренебрежительно ткнул кнутом в медали за заслуги в Первой мировой, висевшие на груди одного из пожилых грузчиков:

— Старые дураки. Я направлю сюда отряд своих людей, и они справятся с задачей в два счета.

— Исключено, — отрезал месье Озелло. — Я не допущу этого ни при каких обстоятельствах.

Немец придвинулся к Озелло и навис над ним:

— Да вы хоть знаете, кто будет жить в этом номере?

— Разумеется. Рейхсмаршал Геринг лично позвонил и забронировал апартаменты.

Немецкое командование вытребовало у отеля девяностопроцентную скидку и право самим выбирать себе номера, поэтому по всему коридору происходили сцены, подобные той, что разворачивалась здесь. Постоянные гости «Ритца» внезапно лишались жилья и чаще всего были вынуждены собирать чемоданы под холодными взглядами немецких солдат.

Щеки офицера люфтваффе вспыхнули.

— Хорошенько подумайте над своими манерами, пока вам не пришлось об этом жестоко пожалеть!

Присутствующие замерли на месте, и в повисшей тишине все взгляды были прикованы к двум мужчинам. Однако на лице Озелло не дрогнул ни единый мускул.

— Пардон, месье, но рейхсмаршал настаивал самым определенным образом, чтобы я лично проследил за подготовкой его номера, — ответил он с прежней твердостью. — Мои работники знают свое дело, и я не могу допустить вторжения неумелых рук. — Он посмотрел немцу прямо в глаза. — Если вещи рейхсмаршала будут повреждены или украдены, он будет крайне недоволен. И пожелает знать, кто за это в ответе.

Месье Озелло не зря занимал пост управляющего лучшим отелем Парижа. Его ловкий ответ сбил спесь с офицера. Тот хлопнул себя кнутом по ладони.

— В таком случае поторопите своих людей.

— Номер будет готов вовремя. — Озелло поклонился.

Немец вышел, растолкав всех на своем пути. В номере по-прежнему стояла тишина, но все вздохнули с явным облегчением. Тем временем месье Озелло повернулся к своим работникам.

— Немцы победили в войне, — тихо произнес он. — Но здесь, в «Ритце», они наши гости, а не хозяева. Если я узнаю, что кто-то из вас слишком лебезит или выслуживается перед гитлеровцами, виновного тут же уволят. Мы предоставляем им услуги, и ничего более. Я понятно выразился?

Пока управляющий спокойным и твердым взглядом обводил комнату, в ответ ему раздавались тихие голоса:

— Да, месье Озелло.

— Наша драгоценная Франция знавала времена и похуже, но всегда Выходила из них победительницей. Это лишь начало. Мы возобновим сопротивление и одержим победу. А пока принимайтесь за работу и не отчаивайтесь.

Лица служащих просветлели.

— Да, месье Озелло! — снова раздалось в ответ.

— Он прав в одном, — тихо обратился управляющий к Оливии. — Здесь и впрямь везде паутина. Геринг уже едет сюда. Займись этим, Оливия.

— Да, месье.

И одна, без помощников, потому что Мари-Франс и другим горничным и так хватало работы, Оливия принялась за уборку. Она попросила оставить ей стремянку, чтобы добраться до покрытого плесенью потолка и пыльных светильников. «Ритц» был огромен, и оставшимся работникам с трудом удавалось обслуживать придирчивых постояльцев. Однако Оливия уже привыкла к тяжелому труду и к концу дня сумела привести роскошный номер в приличный вид. Все следы пребывания несчастной миссис Корриган были стерты, а окна распахнуты настежь, чтобы впустить свежий воздух. Девушка решила, что переменит постельное белье и полотенца на следующий день, ведь фельдмаршал так и не приехал. Но, во всяком случае, когда он приедет, в номере не будет ни мышей, ни пауков.

Вечером пошел легкий дождь. Дома девушка застала Фабриса в обычном теперь для него отвратительном настроении.

— Знаешь, кто прибыл сегодня в Париж? — спросил он, пока Оливия снимала плащ. — Сам Гитлер, собственной персоной!

— Мы об этом ничего не слышали, — с удивлением откликнулась она.

— Как жаль, что меня там не было! — Глаза Фабриса сверкали гневом. — Господи, если бы я только знал! Я бы ждал его с пистолетом в кармане, чтобы вышибить мерзавцу мозги!

— А я рада, что ты этого не сделал, — разумно заметила Оливия, приступая к холодному ужину. — Иначе тебя повесили бы на ближайшем фонаре.

— Ах, если бы я знал! — продолжал повторять Фабрис, кружа вокруг стола, пока она ела. — Какая возможность! Вот бы у меня был пистолет! Или хотя бы нож! Господи, да я схватил бы его за горло голыми руками и задушил на месте!

— И что это изменило бы? — возразила Оливия. — В наказание нацисты перебили бы половину парижан. А место Гитлера занял бы кто-нибудь другой, еще хуже. Хватит думать как анархист, Фабрис! Открой глаза и посмотри, что происходит в реальном мире. Сейчас не время для глупостей.

— Мы начнем выпуск подпольной газеты в поддержку Сопротивления.

— Фабрис, пожалуйста, не надо! — Оливия не на шутку встревожилась.

— Печатный станок поставим в подвале, — продолжал Фабрис, не обращая внимания на ее испуг. — Мы не можем молчать, пока немецкие сапоги топчут мостовые Парижа. Мы должны бороться, хотя бы на бумаге!

Оливия отложила нож и вилку, подошла к жениху и схватила его за руки:

— Фабрис, я запрещаю тебе так рисковать. Это безумие. Тебе и так грозит опасность. Если немцы узнают, о чем ты уже написал, ты отправишься прямиком в гестапо.

— Оглянись вокруг! — взорвался он. — Франция превратилась в один большой лагерь для военнопленных! Мы все здесь узники, Оливия!

— И чем здесь помогут слова и газеты, Фабрис?

Его чудесные карие глаза снова вспыхнули.

— Тогда я добуду оружие и застрелю одного из их генералов.

— Знаешь, как нацисты ведут себя в Польше? Голос у девушки дрожал от страха. — До нас доходят слухи, что гражданских выстраивают шеренгами и расстреливают в наказание за нападение на немецких солдат. Целые дома и деревни сжигают, чтобы подавить малейшие признаки сопротивления.

— Возможно, если такое произойдет и у нас, люди наконец очнутся.

— Неужели ты и правда так думаешь? А если за какую-нибудь глупость, которая придет тебе в голову, расстреляют твою мать? Или меня?

— Лучше умереть свободным, чем жить рабом.

— Это лишь громкие слова, — бросила она, устав от споров.

— Значит, мы с тобой расходимся в убеждениях, — запальчиво ответил Фабрис. Я не стану лизать немцам сапоги, как вы с матушкой.

— А вот это было гадко, — рассердилась Оливия. — Женщинам не приходится выбирать, в отличие от мужчин.

— Ты о чем?

— О том, что нам с твоей матерью не доступна роскошь просиживать целыми днями в кафе и размышлять о своих убеждениях. Нам приходится работать, чтобы дома была еда.

— Я лучше умру с голоду, чем стану есть те продукты, которые вы приносите из отеля. — И с этими словами юноша выскочил из комнаты.

— Фабрис, не уходи! — крикнула ему вслед девушка.

Но он не вернулся.