Парижанки

Глава четырнадцатая

«Минокс» оказался достаточно миниатюрным, чтобы спрятать его в нижнем белье. Одеваясь в понедельник утром, Оливия сунула его между ног, чтобы он не выпирал из-под одежды. Охрана в «Ритце» иногда досматривала ее сумочку, но никогда не обыскивала саму горничную. Тем не менее, когда девушка подошла к рю Камбон в шесть тридцать, ей было так страшно, что она едва не повернула назад. Только мысль о том, что она делает это ради Фабриса и Мари-Франс, заставила Оливию двигаться дальше.

На посту, как обычно, у нее проверили документы и записали имя в журнал, который хранился у солдат. За последние несколько недель персонал и охранники привыкли друг к другу и стали время от времени обмениваться шутками, а иногда немцы даже делали неуклюжие попытки пофлиртовать.

Оливию они прозвали Блондхен — Блондиночка. Сегодня охранники были в хорошем настроении, и один даже протянул ей плитку немецкого шоколада:

— Держи, Блондхен. Сладкое угощение для милой девушки.

Она попыталась отказаться, но молодой солдатик не принимал отказа, а она не стала устраивать сцен. Поблагодарив и убрав шоколад в сумку, Оливия поспешила к дверям отеля.

Солдаты СС, охранявшие вход, отнеслись к своим обязанностям гораздо серьезнее и немедленно нашли шоколад, только что подаренный постовым.

— Это военный паек, — зловеще произнес эсэсовец. — Откуда он у тебя?

— Мне его дал солдат на улице, — ответила девушка, решительно глядя ему в глаза, ноги у нее почти подкашивались. Какая же она идиотка, что взяла угощение! Если ее решат обыскать, то сразу же обнаружат и фотоаппарат!

— Вам не разрешено принимать подарки из солдатского пайка, — рявкнул эсэсовец. — Усвойте на будущее.

— Простите, — пролепетала она мигом высохшими губами. — Такого больше не повторится.

Солдат вытряхнул все содержимое ее сумки, пока она терпеливо ждала рядом. Обыскивать саму Оливию не стали, ограничившись конфискацией шоколада и строгим предупреждением.

Обычно перед посещением Геринга девушка успевала убрать по меньшей мере два номера, а значит, все утро придется держать камеру при себе. Носить «Минокс» на теле становилось неудобно, и она сунула фотоаппарат в тележку между чистыми простынями: если его там найдут, Оливия всегда может откреститься от него, заявив, что в первый раз видит, а вот если шпионскую технику обнаружат у нее в нижнем белье, вывернуться уже не удастся.

Ровно в десять она уже стояла возле двойных дверей императорского номера. За это время взбунтовавшиеся нервы удалось успокоить, и Оливия преисполнилась решимости приступить к делу без малейших колебаний. Чем больше размышляешь об опасности и возможных последствиях, тем хуже; проще было не задумываться. Охранники у дверей не обратили на горничную внимания, и она вошла в темный номер. Недалеко от порога ее поджидала тележка с завтраком для Геринга, оставленная официантом. Оливия как можно тише покатила ее в спальню Марии-Антуанетты, сжимая в пальцах «Минокс».

Хозяин номера неподвижно возлежал на золоченой кровати. На удивление, этим утром в комнате царил относительный порядок, и бумаг на императорском столе не оказалось. Оливия уставилась на огромную пустую столешницу, обтянутую кожей. Выходит, придется дожидаться другой возможности. От этой мысли по сердцу прокатилась волна облегчения, смешанного с разочарованием. Оливия так долго настраивалась, что не сразу сумела справиться с порывом чувств.

Вдруг ее взгляд упал ниже, на прислоненный к ножке стола портфель. Он был открыт. Геринг, похоже, крепко спал, хотя в спальне было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. Девушка быстро подошла к окну и чуть раздвинула портьеры. В полумрак врезался яркий утренний луч, но немец даже не пошевелился. Тогда Оливия встала на колени возле портфеля и осторожно вынула бумаги. Экспонометр показывал, что света, пусть еле-еле, хватает для съемки, и она настроила диафрагму и выдержку.

Быстро выложив документы на освещенную полоску ковра, она начала их фотографировать. Ей оставалось только молиться, что трясущиеся руки не помешают съемке. Сердце колотилось о ребра, заглушая щелчки затвора крохотного фотоаппарата.

Оливия успела сделать несколько десятков снимков, когда Геринг вдруг зашевелился. В панике она схватила бумаги и сунула их обратно в портфель, стараясь не перепутать порядок, в котором они лежали. Рейхсмаршал накануне снова напился и, если ей повезет, не заметит ничего необычного.

— Оливия? — Голос Геринга был хриплым и недовольным. — Ты тут?

— Да, — ответила она, в испуге выпрямляясь.

— Что ты делаешь? — требовательно вопросил он.

— Убираю, герр рейхсмаршал.

— Подойди сюда.

Она приблизилась к кровати, сунув «Минокс» в карман фартука. Немец с подозрением уставился на нее: Что с тобой такое? Ты дрожишь? Ты бледна, как привидение.

— Я… У меня утром были неприятности.

— Какие неприятности? — Он буквально требовал ответа, силясь сесть на кровати.

— По дороге на работу один солдат угостил меня шоколадкой. Это было очень мило с его стороны, — пробормотала Оливия дрожащим голосом. — Но эсэсовцы у входа в отель нашли у меня шоколад и очень рассердились. Пригрозили арестовать за то, что я позарилась на солдатский паек. И я… я очень испугалась.

Геринг фыркнул.

— Вот дикари! Я прослежу за тем, чтобы к тебе больше не цеплялись. Я же сам произвожу этот шоколад!

— Правда?

— Разумеется. Его делают на фабрике «Герман Геринг Шоколаденверкен», это одно из моих предприятий под эгидой Третьего рейха. Я распоряжусь, чтобы ты получила два килограмма шоколада.

— О нет, герр рейхсмаршал, не стоит! Я не могу принять такой подарок!

— Чушь. Ты его заслужила.

Несмотря на однозначно проявляемый интерес, Геринг всегда вел себя с девушкой самым достойным образом. Он часто и с чувством говорил о своей жене Эмми и дочери Эдде, оставшихся в Германии, и явно по ним скучал. А с Оливией обращался скорее как с любимой племянницей, чем с горничной.

— На самом деле я не очень люблю шоколад, — призналась она.

— Не любишь? — Он казался разочарованным. — Ну что же, может, оно и к лучшему. Там полно метамфетамина, чтобы солдаты не теряли бдительности. После плитки нашего шоколада целую неделю не заснешь. Впрочем, я найду чем тебя угостить. И можешь быть уверена, сегодня же переговорю с этими гиммлеровскими умниками из СС. Здесь «Ритц», а не концентрационный лагерь!

Оливия робко улыбнулась и стала подавать завтрак. Она постепенно приходила в себя, хотя ее и правда чуть не поймали с поличным. Теперь фотоаппарат в кармане казался ей невероятно тяжелым и при каждом движении бил ее по бедру. Зато она сделала много снимков, хотя кадры на пленке еще остались. Может быть, скоро представится случай доснять пленку до конца, и тогда ей понадобится новая кассета.

Оливия воспользовалась первой же возможностью поговорить с Клодом Озелло, поймав его на темной лестнице, соединявшей одно крыло отеля с другим. Тамошние неудобные узкие коридоры не подходили для тележек, поэтому вокруг никого не было.

— Я думала, вы сведете меня с кем-то из Сопротивления, — тихо произнесла девушка. — А ваш друг обращался со мной как нацист.

— Он рискнул жизнью ради встречи с вами, полагаясь только на мое слово. Теперь вы должны заслужить его доверие.

— Заслужить доверие? Да я даже не знаю, кто он такой.

— Чем меньше вам известно, тем лучше и для вас, и для него.

Оливия в раздражении пожала плечами.

— Ну что ж, мне нужна еще одна кассета с пленкой.

— Уже? — Управляющий удивленно вздернул брови.

— Да.

— Оливия, не попадитесь, — забеспокоился Озелло.

— Мы не знаем, сколько еще у нас пробудет Геринг, — возразила она. — Его могут в любой момент отозвать в Германию.

— Все равно не рискуйте. Будьте осторожны.

— Мы не победим в этой войне, если будем осторожничать, месье Озелло.

— Вы точно не победите в ней в одиночестве. Особенно из гестаповского подвала. — Управляющий быстро оглянулся вокруг, убеждаясь в отсутствии посторонних. — Этому делу надо еще научиться. Со временем вы разберетесь, но сейчас запомните главное правило: мы в одной связке. Если вы провалитесь, с вами провалятся и все остальные. И под пытками вы выдадите каждого, включая меня и всех, кто как-то со мной связан. Вы меня поняли?

— Да, — пристыженно ответила она. — Я буду осторожна, обещаю.

Он кивнул.

— А я постараюсь найти для вас еще одну кассету с пленкой.

До них донеслись далекие голоса, и месье Озелло с Оливией поспешно разошлись в разные стороны.

Чуть позже она спрятала фотоаппарат в бельевом шкафу, за трубами с горячей водой, подумав, что нужно подыскать для него место получше. Хайке представляла собой реальную угрозу, особенно если учесть ее связи в гестапо. Шваб теперь боялись все работники отеля: она норовила заставить каждого заплатить за ее мучения в 1939-м и 1940-м.

Сегодня, как и каждый день, немка поджидала Оливию в комнате горничных, где та переодевалась после смены.

— Что это ты задумала? — спросила Хайке, подбоченясь; похоже, теперь это была ее любимая поза.

— Понятия не имею, о чем ты, — устало произнесла девушкам

— Ты что-то задумала, я нутром чую. — Хайке приблизилась вплотную к ней и принюхалась. Уже второй раз Оливия оказалась в исподнем перед человеком, который ей категорически не нравился, поэтому разозлилась?

— Оставь меня в покое! — огрызнулась она, быстро натягивая одежду. — Я перед тобой ни в чем не виновата.

— Я же вижу, как ты прячешься по углам да по тихим местечкам, — со значением сообщила Хайке.

— И слышу, как ты все время шепчешься. Ничего, когда-нибудь я тебя поймаю, тогда посмотрим!

Оливия забеспокоилась, не нашла ли немка «Минокс». Едва ли: скорее всего, Шваб просто старается всех вокруг запугать.

По пути домой девушка вдруг обнаружила, что улица, по которой она ходила каждый день, перекрыта полицией. Возле поста уже собралась небольшая толпа, люди тянули шеи, чтобы рассмотреть происходящее. До Оливии донеслись крики, и она остановилась.

— Что там такое? — обратилась она к мужчине в фетровой шляпе, рост которого позволял хоть что-нибудь разглядеть.

— Евреи, — лаконично ответил тот. Нацисты зачищают квартал. Бедолаг арестуют.

— Нечего их жалеть, — резко заявила хорошо одетая дама. — Не жульничали бы, вот и обошлись бы без неприятностей.

Зарядил мелкий дождь, и толпа стала расходиться, поднимая воротники и раскрывая зонтики. Оливия двинулась вперед, к заграждению. Возле одного из зданий она увидела три полицейских фургона, куда, сгорбившись под дождем, забирались какие-то люди. Жандармы покрикивали на них и грубо толкали, выстраивая в очередь. Вдали виднелись серые шинели и каски немецких солдат.

— Так евреев забирают не немцы?! — вырвалось у нее. — Это же французская полиция!

— Потому что евреи — обычные преступники, — заявила хорошо одетая дама, спрятавшаяся от дождя под желтым зонтом. — А теперь их квартиры отдадут честным французским семьям.

— А что будет с арестованными? — расстроенно спросила девушка.

Вместо ответа женщина чиркнула пальцами по горлу и усмехнулась.

— Что вы хотите этим сказать?

Дама под желтым зонтиком пожала плечами, словно намекая на глупость Оливии, и пошла восвояси.

— Да ничего с ними не сделают, — сказал мужчина рядом с девушкой. — Их просто перемещают.

— Куда?

— В еврейское поселение, которое построили где-то под Парижем.

Оливия смотрела на очереди из серых теней, выстроившиеся возле полицейских фургонов и исчезавшие в их недрах. Это были обычные парижане, небогатые и оттого совершенно не похожие на образы из нацистской пропаганды, рисующей евреев тайными властелинами мира. В рядах арестованных безмолвно стояли и еврейские женщины, в том числе молодые, с малышами на руках. Оливия уже слышала, что евреев куда-то выселяют, но впервые увидела зачистку собственными глазами. Куда бы ни попали арестованные, судьба вряд ли будет к ним добра. Девушке хотелось плакать, но слезы здесь были бесполезны. Нет, ей поможет только ярость. Теперь она видела, что ее недавнее решение имеет значение не только для Фабриса и Мари-Франс. Нет, теперь у Оливии есть большая цель, ради которой стоит бороться.

Парижская консерватория, долгие месяцы после начала оккупации пустовавшая, теперь снова превратилась в центр культурной жизни столицы. На сегодняшнем концерте исполнялась музыка Эммануэля Шабрие[34], а такой репертуар привлекал сливки общества с обеих сторон: как с французской, так и с немецкой.

Арлетти замечала, что стороны неуклонно сближаются. На подобных мероприятиях попадалось все больше серых военных мундиров вперемешку с шелковыми платьями, и они все чаще шли рядом, а то и рука об руку.

— Нет худа без добра, — заметила актриса.

Рядом рассмеялась Жози де Шамбрюн.

— Ты самое непостижимое существо на свете. О чем, скажи на милость, ты говоришь?

— Мне подумалось, что немецкие лагеря военнопленных поглотили всех молодых французов. — Она криво усмехнулась. — И какое утешение, что тут оказались немцы, чтобы заполнить пробелы. Иначе половина мест в зале консерватории пустовала бы.

— О, теперь ты насмешничаешь.

Они пробирались по многолюдной лестнице к своей ложе. На Жози было фантастическое и очень дорогое платье от Лелонга[35] из нескольких метров золотистого шелка, столь пышное, что приходилось придерживать подол. Такое расточительство во времена крайней экономии, равно как и роскошные званые ужины, служило признаком большой власти и больших денег. На Арлетти было лавандовое платье. Она и раньше подозревала, что этот цвет ей не идет, а сейчас, увидев себя в огромных зеркалах с золочеными рамами, лишь убедилась в том, что такой оттенок делает ее кожу мертвенно-бледной.

— Моя точка зрения заключается в том, что мы всего лишь наблюдаем исторический процесс, который за последние несколько веков совершил не один оборот, — продолжила рассуждать Жози.

— Просвети же меня скорее, — отозвалась Арлетти.

— Разве не то же самое случилось, когда римляне под руководством Юлия Цезаря захватили Галлию? Сначала мы с ними сражались, потом смешались с завоевателями. Мы выучили их язык, приняли их законы и поставили римских богов на свои алтари. И хвала небесам, что мы так поступили!

— Хвала небесам, — повторила Арлетти.

— Иначе мы по-прежнему бегали бы с голым задом.

— Ты, возможно, и бегала бы с голым задом. С тебя станется. А я бы добыла медвежью шкуру, чтобы прикрыть свой.

— Тебе пришлось бы изрядно постараться, чтобы вместо этого медведь не добыл твою шкуру. Но позволь мне закончить урок истории. То же самое происходило тысячу лет назад с нормандской династией. Светловолосые викинги-завоеватели и их франкские жены заложили основу современной французской расы. И вот теперь, как видишь, сюда пришла новая высшая кровь.

— Вижу. Значит, немцев можно назвать новыми римлянами?

— Именно! Через одно-два поколения мы смешаемся с ними и станем частью правящей расы Европы.

— И наших детей будут звать Гензель или Гретель.

Они добрались до своей ложи. Капельдинер низко поклонился Жози и отодвинул в сторону тяжелую бархатную гардину, закрывавшую вход. Они пришли первыми, поэтому для начала облокотились на балюстраду, оглядывая публику. Из партера поднимались гул и разноголосый смех, смешанные с облаками парфюма и сигаретного дыма. Зал был почти полон, в нем гудел пестрый парижский улей со своими трутнями и опасными шершнями. Убранство, как обычно, радовало яркими красками и позолотой; новой приметой времени служил лишь мрачный немецкий орел, закрепленный над сценой.

Вскоре музыканты стали заполнять оркестровую раму, рассаживаясь по местам. Раздались звуки настраиваемых инструментов.

Жози, знавшая всех и вся в высшем обществе, развлекала Арлетти хлесткими комментариями. Каждый, о ком она говорила, прекрасно устроился во время оккупации. Графине не нравился термин «коллаборационизм», поэтому она предпочитала говорить, что ее приятели «работают с немцами», и замечала, что сотрудничество с новой властью настолько же полезно, насколько опасно может быть сопротивление ей. Объединение с нацистами она считала полезным для Франции, Германии и всей Европы: по ее словам, благодаря ему люди станут здоровее, богаче и мудрее.

— Ах, если бы ты не отказалась работать на «Континенталь»! — вздохнула Жози. — Стоило ли отвергать все эти чудесные фильмы один за другим? Ты могла бы заработать такие деньги, о которых и не мечтала!

— Я предпочитаю возможность крепко спать и видеть радужные сны, — спокойно ответила Арлетти. — К тому же сценарии, которые мне присылали, были омерзительны. Сколько ни говори о высшей расе, вкус в области кинематографа у немцев отвратительный.

— Никогда бы не подумала, что ты такой сноб.

— Я как яйцо, которое предпочтет свариться вкрутую, нежели превратиться в суфле.

Жози захихикала.

— Не уверена, что поняла твою метафору, дорогая.

— Яйцо вкрутую сохраняет упругость и свежесть в течение нескольких дней. Его можно отварить в среду, а в воскресенье взять с собой на пикник. А суфле расползается по тарелке еще до того, как его вынесут из кухни. Это просто пена, которая никогда не подарит сытости.

— То есть?

— То есть я считаю себя серьезной актрисой, а не субреткой.

Жози склонилась к перилам балкона и всмотрелась в другие ложи:

— Антуанетты сегодня нет. Обычно она таких вечеров не пропускает. Ты давно ее видела?

— Давно.

— Вот и я о том же. Очень надеюсь, что она не выкинула очередную глупость.

Бархатная портьера снова шевельнулась, и в ложу вошли другие зрители во главе с немецким послом Отто Абецем. Нынче вечером он сменил мундир на фрак с галстуком-бабочкой. Правда, костюму не удалось смягчить высокомерное выражение его лица. С ледяным безразличием поприветствовав Арлетти, он тепло поцеловал руку Жози де Шамбрюн.

Вместе с Абецем пришли два старых друга Жози: маркиз и маркиза Полиньяк. Мельхиор де Полиньяк был весел и энергичен, насколько это было возможно. Он унаследовал дом шампанских вин Помери и обладал достаточным даром предвидения, чтобы еще до войны проникнуться идеями Гитлера, благодаря чему стал нацистским фаворитом среди французской знати. Его светловолосая жена, американка Нина, очаровательная в пронзительно-желтом наряде, несла в руках ведерко со льдом, где покоились две бутылки фамильного шампанского. Она заверила всех, что этот напиток куда лучше того, что подают в буфете.

За Полиньяками следовали другие сотрудники немецкого посольства: Эрнст Ахенбах с невинным лицом, сиявший улыбкой и бликами круглых очков, который, как все знали, согнал сотни евреев в лагеря, и Рудольф Шлайер, генконсул рейха в Париже, пухлый улыбчивый мужчина с гитлеровскими усиками, способный учуять еврея сквозь каменную стену и поклявшийся очистить Францию от еврейской крови. Их сопровождали жены, прибывшие в Париж за покупками. В эти дни франк практически ничего не стоил, а шикарные магазины работали только для немцев, поэтому новые господа грузовиками скупали и увозили меха, шелка и украшения. И нынешним вечером жены чиновников хвастались своими приобретениями.

— Удивлена, что в магазинах еще остались товары, — сухо заметила Арлетти, проигнорировав суровый предупреждающий взгляд Жози.

Последним появился офицер в безукоризненно сидящей форме, при виде которого Арлетти особенно остро пожалела о выборе цвета своего платья. Ярко-голубые глаза Ганса-Юргена Зеринга отыскали ее, и тут же его лицо засветилось искренней счастливой улыбкой, поразившей Арлетти прямо в сердце.

Он сел прямо у нее за спиной и наклонился вперед, шепнув:

— Я надеялся, что вы будете здесь сегодня. Все время о вас думал.

— А я думала о вас, — услышала она собственный ответ. Удивительно, но она сама этого не осознавала, пока не сказала вслух. Арлетти действительно не могла избавиться от мыслей о Фавне вот уже несколько дней. Словно она гуляла по чудесному заброшенному пляжу и увидела на песке удивительно красивую ракушку, но прошла мимо. Теперь же, вернувшись, она снова нашла ее и подобрала, а та будто только и ждала прикосновения ее пальцев. Сердце актрисы ускорило ритм.

— Мне нравится ваша улыбка, — сказал Зеринг.

— Спасибо, мне тоже. Где бы я без нее была? Жози, заметив, что они разговаривают, тоже склонилась поближе:

— Мой дорогой Ганс-Юрген, у меня есть к вам очень важный вопрос. Что вы предпочтете: яйцо вкрутую или суфле?

— О, на этот вопрос легко ответить. Суфле чудесно, но яйцо вкрутую — продукт куда более существенный. С ним всегда все понятно. И кстати, хотя мало кто об этом знает, правильно отваривать яйца — целое искусство.

— Надо же, какой хороший ответ, — проворковала Жози, бросая улыбку Арлетти. — Надеюсь, вам действительно нравится, когда яйцо сварено вкрутую.

Свет погас, и зал погрузился в тишину. Потом раздались аплодисменты: появился дирижер. Зазвучали первые аккорды.

В темноте Арлетти почувствовала, как легкая и теплая ладонь накрыла ее руку.

— Жаль, что так быстро выключили свет, — прошептал Ганс-Юрген. — Я не могу отвести от вас глаз.

Она не ответила, но ее рука, словно обладая собственной волей, развернулась ладонью вверх, и тонкие пальцы сплелись с пальцами Зеринга.

Музыка была восхитительной, нежной и удивительно французской, заставляющей струны души трепетать. Губы Ганса-Юргена приблизились к уху актрисы.

— Не передать, как мне хочется тебя поцеловать. Даже голова кружится. Когда ты смотришь на меня вот так, из-под полуопущенных век, и улыбаешься уголком рта, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы схватить тебя и на глазах у всех покрыть поцелуями.

Ей хотелось высмеять его признание, прозвучавшее на идеальном французском, и в то же время она чувствовала, как все ее существо завибрировало в ответ, словно натянутая струна отзвука камертона. Она успела забыть, что способна на такие чувства. Арлетти чуть повернула голову, подставляя щеку его губам.

— Лань, — шептал он. — Моя Лань. Твоя кожа пахнет жасмином.

Арлетти не могла вспомнить такого ощущения счастья даже в юности. Оно пьянило, лишало дара речи. Высоко подняв голову, она чувствовала его теплое дыхание на шее, и это мягкое тепло струилось по плечам, растекаясь все ниже, по бедрам, по всему телу.

Первая половина концерта промелькнула словно в забытьи. В антракте зрители, находившиеся в ложе, встали и вышли в коридор, чтобы раскланяться со знакомыми. В ложе остались только Арлетти и Ганс-Юрген, не сводящие друг с друга зачарованного взгляда.

— Такое ощущение, будто в меня ударила молния, — пожаловался он, касаясь рукой лба.

— Откуда ты узнал, как ответить на вопрос про яйцо?

— Просто догадался, что ты могла сказать Жози.

— Ты очень догадлив.

— Мне кажется, я знал тебя всю жизнь.

Она криво усмехнулась.

— Потому что ты видел меня на экране полуголой?

— Если бы я думал, что дело в этом, то бежал бы от тебя куда глаза глядят. Меня не привлекают интрижки.

— Но они у тебя были?

Зеринг подался вперед, чтобы зажечь сигарету, которую она взяла.

— Таких еще не было.

Арлетти выдохнула дым и нервно рассмеялась.

— Так у нас интрижка?

— Я должен с тобой увидеться. — Тонкое чувственное лицо Зеринга напряглось. — Увидеться наедине, без Жози с ее хитрой улыбкой и всех прочих.

— Надо же.

— Поужинай со мной. В «Ритце». Там мы сможем поговорить.

Она задумалась. Посещение «смешанного» ужина в частном доме — это одно, а вот появление на публике с непоследним представителем оккупационных властей — совсем другое. У такого шага определенно будут последствия. Но неумолимая волна радостного опьянения смыла все сомнения.

Их с Зерингом словно окружал сияющий кокон счастья. Одна мысль о том, чтобы его разрушить, была для нее невыносима. Ну и что с того, что Фавн немец и на десять лет моложе ее?

— Хорошо.

— Я тебе позвоню.

— Я остановилась в «Ланкастере», триста восьмой номер.

В ложу стали возвращаться остальные, и к паре уже спешила Жози в облаке золотистого шелка.

— Что это вы так горячо обсуждаете? — спросила она с той самой хитрой улыбкой, о которой говорил Зеринг.

— Оплакиваем смерть эпохи романтизма, — ответил Ганс-Юрген… — Нам обоим Шабрие кажется невероятно милым по сравнению со сложными структурами Шёнберга[36].

Жози рассмеялась.

— Но ведь вы, нацисты, выгнали Шёнберга в Америку, так что о нем теперь можно не беспокоиться. — Она с шелестом уселась между ними и внимательно оглядела обоих. — Должна признаться, вы прекрасно смотритесь вместе. Одна из пресловутых волшебных комбинаций, как клубника и сливки.

— Или майонез и вареные яйца, — отозвалась Арлетти.

Пришел Абец и заговорил с Зерингом по-немецки. Жози наклонилась к Арлетти и зашептала:

— Тебе понадобится квартира.

— Правда?

— Отели удобны, но для любовников слишком публичны.

Услышав эти слова, Арлетти выгнула брови, но Жози не обратила на это никакого внимания.

— У меня есть для тебя чудесная квартирка. Она принадлежит одной моей американской подруге, которая покинула Францию в начале войны. Она будет только рада сдать тебе свое гнездышко.

Арлетти вернулась в «Ланкастер» далеко за полночь. После концерта общество отправилось на поздний ужин, где к ним присоединилась еще одна компания. Было много шума, смеха и выпивки. Актрисе удалось перекинуться с Зерингом лишь парой слов. А еще она едва терпела, когда тот уделял внимание другим. Он был так хорош собой! И когда Арлетти видела, как он с кем-нибудь говорит, в ней просыпалась жгучая ревность.

Ревность! Разве она способна на нее, всегда такая холодная и равнодушная? Она бывала во многих постелях, но ни одно из этих приключений не затрагивало душу. Но сейчас, стоило Зерингу улыбнуться другой женщине или обратить на нее свои печальные глаза, сердце Арлетти разрывалось на части.

Она почти разделась, когда зазвонил телефон. Актриса взяла трубку.

— Как бы я хотел быть сейчас с тобой, — произнес хрипловатый голос.

— Как и я.

— Ты еще одета?

— В одном белье.

— Боже, помоги мне.

— Тебя ждет разочарование, Фавн. — Арлетти посмотрела на свои ноги в черных шелковых чулках. — Я уже немолода. К тому же мне говорили, что я неуклюжа.

— Кто тебе это сказал?

— Те, кто меня видел.

— Мне невыносимо представлять тебя с кем-то другим. — Его голос стал грубее и глуше.

— Меня может та же болезнь. Не беспокойся. Я одна.

— Можно приехать к тебе?

— Нет.

— Ты меня не хочешь?

— Хочу. Но я собираюсь уснуть и увидеть тебя во сне. В безумном глупом сне, от которого мне не захочется очнуться.

— Лань…

— Мой Фавн.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь.

— Ты не просто фавн. Ты бог Пан. У тебя его лицо. Наверняка и рожки тоже есть. В тебе явно сквозит чертовщинка.

— Ты правда будешь моей?

— Посмотрим. — И она положила трубку, едва дыша.

Они с Зерингом обменялись банальными фразами, которые звучали миллионы раз из уст миллионов любовников, но для нее они обладали таким эротическим зарядом, что она с трудом держалась на ногах. Голос Ганса-Юргена все еще звучал у нее в ушах — хрипловатый, полный желания. В номере вдруг стало невыносимо жарко, и актриса метнулась на балкон. Луна еще не взошла; значит, никто не разглядит маленькую фигурку посреди темного города. Она лишь еще одна тень в мире теней. Арлетти рухнула в кресло и зажгла последнюю на сегодня сигарету.

Господи, помоги ей. Помоги им обоим.

Она медленно раздвинула ноги, будто принимая любовника, и почувствовала, как бедра с невыносимой нежностью ласкают холодные пальцы ночи. Арлетти опустила затылок на спинку кресла и закрыла глаза. Сигарета упала на пол и потухла на мраморных плитках пола.