Парижанки

Глава пятнадцатая

Оливия раньше не встречалась с Бланш Озелло, женой управляющего, поэтому, услышав от одного из официантов, что мадам зовет ее к себе, очень удивилась. Мадам Озелло ненавидела нацизм, и это ни для кого не было секретом. Она даже совершила своего рода подвиг: когда ее затолкали в грузовик и увезли в гестапо, Бланш благодаря своему обаянию — или наглости — вернулась оттуда в «Ритц» на «мерседесе».

Сорока с небольшим лет, жизнерадостная и подвижная, она осветляла волосы, подводила большие грустные глаза в стиле 1920-х годов и не жалела помады. Сейчас стройная женщина была одета в американские расклешенные брюки с высокой талией, предмет жгучей зависти Оливии.

— Заходи, детка, — сказала она, как только Оливия заглянула в дверь. — Дай-ка на себя взглянуть. — Нацепив очки в золотой оправе, Бланш взяла девушку за руку и подвела к окну. Всмотревшись, она кивнула сама себе. — Нуда. Чистейшая арийская кровь.

Оливия, которой уже надоела подобная оценка, сморщилась.

— Я американка, как и вы, мадам Озелло.

— О, я знаю. Не сердись. И будь благодарна судьбе за светлые волосы и красоту. И то, и другое в наши дни — настоящее сокровище. И зови меня Бланш. — Она сняла очки и в задумчивости постучала ими по подбородку, глядя на Оливию. — Говорят, ты нравишься Герингу.

— Да. Вот только моей заслуги тут нет.

— Понимаю. Ты его любимый типаж. Похожа на его первую жену — как ее звали? Карин? Ты слишком молода, чтобы знать, но мужчины обычно привязываются к одному типу женщин. К тому же они редко интересуются тем, что скрывается под внешностью. Наверное, ты и об этом пока не знаешь.

— Я только учусь, — мрачно отозвалась Оливия.

— Я еврейка. Ты знала?

— Нет.

— Мои родители — Исаак и Сара Рубинштейн из Нижнего Ист-Сайда. Так что, сама понимаешь, я тут как на пороховой бочке. А почему ты не умчалась обратно в Штаты?

— Я была влюблена.

— Вот как? У меня та же проблема. Клод еще в тридцать девятом просил меня уехать, но я не захотела его бросать. Хотя он лжец, изменщик и негодяй.

— Наш месье Озелло?! — изумленно переспросила Оливия.

— Вот так утречко у тебя выдалось, да? Узнала столько нового! — сухо усмехнулась Бланш. — Да, ваш месье Озелло каждый четверг ходит к постоянной любовнице. Якобы ради поддержания интеллектуальной активности. Мол, моногамия действует на него угнетающе.

Строгий управляющий «Ритца» неожиданно предстал в совершенно ином свете.

— Мне очень жаль, — смущенно пробормотала девушка.

— Иногда я плачу ему той же монетой, но, если честно, измены меня не особенно привлекают. Наверное, я просто верная иудейская балабуста[37]. Ты знаешь, что это такое?

— Нет, — призналась Оливия.

— Не важно. Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем я рассказываю тебе свои секреты. А вот зачем: теперь ты знаешь, что можешь мне доверять. А я, похоже, должна доверять тебе. Я слышала о судьбе твоего жениха и понимаю, что ты хочешь отомстить за него.

— Больше всего на свете, — тихо произнесла Оливия.

— Вот и я ненавижу проклятых нацистов. — Бланш сунула руку в карман умопомрачительных брюк. — Итак, тебе нужно вот это? Правильно?

Оливия оторопело моргнула, увидев маленькую кассету с пленкой, зажатую между большим и указательным пальцами женщины.

— Вы знакомы с Джеком?

Бланш слегка удивилась:

— Он тебе сказал, что его зовут Джек?

— Выходит, это вымышленное имя?

— Мне он представился Гийомом. Хотя Джек тоже неплохо. Понятия не имею, как его зовут на самом деле. Но каков красавчик, а?

— Не в моем вкусе.

— Он тебя чем-то задел?

— Просто не показался общительным.

— Он ходячая бомба, поверь мне. Ему ни к чему быть общительным. Но ты можешь доверять этому парню.

— На кого он работает?

— На Дядюшку Сэма, а больше нам с тобой знать не положено. — Она опустила кассету с пленкой в ладонь Оливии. — Будь осторожна. Не зарывайся. Медленно, но верно, как черепаха говорила зайцу.

— Спасибо.

— Знаешь что, детка, когда эта вся история закончится, отправляйся-ка ты в Голливуд и попробуй себя в кинематографе. Внешность у тебя подходящая. А научишься улыбаться, будешь еще лучше. В двадцатые, будучи в твоем возрасте, я начинала сниматься. А потом встретила Клода и бросила карьеру ради любви, чтобы сидеть по четвергам в одиночестве, пока муж кувыркается с подружкой. Впрочем, могло быть и хуже. Мне повезло жить в «Ритце», правда? И поверь, Клод не стал бы управляющим без моих тяжких трудов.

— Если мне понадобится еще пленка, обращаться сразу к вам? — спросила Оливия.

— А ты деловая особа, как я погляжу. Не любительница болтовни. Тебе, Оливия Олсен, надо научиться расслабляться. Или хотя бы делать вид, будто тебе весело. Нацисты любят весельчаков. Грустные лица вызывают у них подозрения, понимаешь? И никогда не позволяй себе выглядеть испуганной. Нацисты как злые псы: если почуют страх, тут же набросятся.

— Простите.

— Не надо извиняться. Просто прими мой совет. Если будешь выглядеть несчастной, привлечешь к себе ненужное внимание. Поняла меня? Приподними брови. Расправь плечи. Подбородок выше. Не ходи с таким видом, будто у тебя в кармане бомба. Улыбайся всем и каждому. Тебе бросают вызов, а ты улыбайся. На тебя кричат, а ты улыбайся. Тебя оскорбляют — снова улыбайся.

Девушка честно постаралась выполнить указания Бланш, выпрямившись и растянув губы в искусственной улыбке.

— Вот, совсем другое дело. Ты просто куколка, когда не хмуришься. Помни: в этом мире все определяет внешность. Будь той, кого хотят видеть, и ты далеко пойдешь.

Оливия подумала, что утро действительно выдалось насыщенным. Она прониклась симпатией к Бланш: та дала ей по-настоящему дельный совет. Немцы действительно держались спокойнее с улыбающимися людьми и были подозрительны к угрюмым. Правда, со смерти Фабриса девушка почти разучилась улыбаться. Теперь ей придется заново освоить эту науку, пусть даже понарошку. Иногда видимость — единственное, что остается.

— Что это ты тут делаешь? — рявкнул голос по-немецки.

У Оливии остановилось сердце. Она была в номере, где обычно повсюду валялись не только документы, но и пустые бутылки, использованные шприцы, упаковки от таблеток и даже следы от соитий с ночными гостьями. Сегодня девушка наткнулась на серию сделанных с воздуха снимков разбомбленного Лондона с подробным описанием. Она так сосредоточилась на документах, что не услышала, как вошел офицер гестапо.

— Я просто убираю, — пробормотала она.

Мужчина подошел к ней вплотную и выхватил бумаги у нее из рук.

— Да я тебя за это расстреляю! — завопил он, увидев, что именно рассматривала горничная.

Она отпрянула и залепетала:

— Я не сделала ничего дурного. Мне надо убрать номер! — Вот только в кармане у нее лежал «Минске», и если его найдут, всему конец. — Пожалуйста, простите, что я их собрала! Они просто валялись в беспорядке…

— Объясняться будешь в гестапо! — Рука офицера уже легла на пистолет. — Быстро покажи, что у тебя в кармане!

Оливию настолько сковало ужасом, что она не могла пошевелиться. И тут вошел Зеринг, глава службы охраны Геринга.

— В чем дело? — спросил он.

Гестаповец тут же развернулся к нему:

— Я поймал горничную, когда она рылась в секретных документах!

— Это правда? — требовательно спросил Зеринг.

Оливия попыталась совладать с собой.

— У меня есть обязанности! — возмущенно заявила она, хотя голос все равно дрожал. — Я должна убирать беспорядок, который оставляют после себя гости.

Зеринг просмотрел фотографии.

— Где они лежали? — спросил он.

У девушки пересохло во рту, поэтому для надежности она указала на стол.

— Были разбросаны по столу.

— Офицер, оставивший их там, должен ответить перед трибуналом, — заметил Зеринг.

— Это другой вопрос! — рявкнул гестаповец. — Девчонка все равно виновна! Ей не следовало прикасаться к документам!

— Я ее знаю, — возразил Зеринг. — Это ручная шведка Геринга. Ей можно доверять.

— Надо ее допросить!

— Она ничего не смыслит в бумагах. И пришлите ко мне этого офицера, немедленно. — Зеринг бросил быстрый взгляд на разбросанные бутылки из-под шампанского и простыни, испачканные помадой. — Перекинусь с ним парой слов.

— Но горничная…

— Не сделала ничего дурного, — отрезал Зеринг и повернулся к Оливии: — Пошла вон. И если в следующий раз увидишь разбросанные документы, сразу зови меня.

— Да, месье.

Оливия бросилась прочь на подгибающихся ногах, предоставив Зерингу разбираться с гестаповцем. Ее трясло. Чуть не попалась!

Статус «ручной шведки Геринга» спас ей жизнь. И хвала небесам, что на второй год оккупации немцы расслабились и стали ленивее. Офицеры люфтваффе и вовсе считали своим главным воинским долгом шикарный вид и шумные развлечения. Даже майор Зеринг, чье вмешательство только что избавило девушку от гестапо, молодой плейбой и красавчик, сейчас в основном следил за тем, чтобы шампанское для рейхсмаршала подавали нужной температуры.

Бойня, развернувшаяся в небе над Лондоном, еженощно сбиваемые бомбардировщики и гибнущие пилоты, казалось, совершенно не заботили веселую компанию, которой повезло быть приписанной к Парижу. Оливия подозревала, что такой образ жизни подсказывал им сам Геринг. Оторвавшись от реальности, лишившись милости обожаемого Гитлера, рейхсмаршал с головой погрузился в радости плоти, а подчиненные просто следовали его примеру.

И все-таки Оливия еще долго не могла справиться с дрожью.

В воскресенье вечером она снова отправилась в виноградник, чтобы встретиться с Джеком. Стоял разгар лета, и террасы заливали жаркие солнечные лучи, а листья винограда светились изнутри, словно нефритовые.

Увидев двух немецких солдат с перекинутыми через плечо винтовками, медленно бредущих вдоль рядов винограда, девушка насторожилась. Готовая повернуть обратно, она стала за ними наблюдать, но обнаружила, что их интересует только лоза. Тогда Оливия успокоилась и невозмутимо прошла мимо. Из того, что она смогла понять в их речи, солдаты рассматривали молодые гроздья, которые только начали формироваться.

Она дошла до хижины. Джек сидел снаружи в вылинявших джинсах и клетчатой рубахе и точил секатор. На голове у него красовалась старая соломенная шляпа, и Оливия поняла, что может к нему приблизиться.

— Здесь поблизости два солдата, — сказала она вместо приветствия.

— Да, знаю. — Он не отрывал взгляда от секатора на точильном камне. — Они из Мозеля, одного из винодельческих районов Германии. Уверяют, будто их виноградники лучше французских. — Он бросил на девушку взгляд пронзительных серых глаз. — Значит, тебя еще не поймали.

— И не поймают, — огрызнулась Оливия. — Я не дура.

— Вот и хорошо, — ответил он. Прошу за мной.

Она пошла за Джеком в хижину, где он снова снял рубашку.

— Нам обязательно каждый раз устраивать это представление? — разозлилась девушка. — Или тебе просто нравится хвастаться мышцами?

— Мне нравится, когда в меня не стреляют, — возразил он. — Снимай платье.

Она сердито сдернула платье. Эта деталь встреч казалась ей унизительной. Но сегодня она хотя бы надела приличное белье, а не застиранное, как прошлый раз. Оливия протянула три отснятые кассеты.

— Ого. — Джек явно заинтересовался, а то и обрадовался. — Так ты не просто смазливая мордашка, а еще и трудолюбивая пчелка.

Она расплылась в фальшивой улыбке.

— Вот спасибочки, добрый господин!

— Какой забавный сельский говорок.

— Мне посоветовали именно так и отвечать на дурацкие заявления.

— Ладно, дурацких заявлений больше не будет. — Джек взвесил кассеты на ладони. — Стоят они того, чтобы с ними возиться? А то сейчас не так-то просто найти химикаты для проявления. Если здесь пара смазанных снимков интерьера номера, можно даже не суетиться.

— Ради этих фотографий я рисковала жизнью, — холодно ответила Оливия. — И старалась изо всех сил. Если не станешь их проявлять, больше ты меня не увидишь.

— Тоже верно. — Он сунул кассеты в карман. — Куда ты дела фотоаппарат?

— Спрятала за трубами с горячей водой.

— Насколько горячей?

— Достаточно горячей, чтобы никому не приходило в головы совать туда пальцы.

— Такая температура может повредить и пленке, — заметил он. — Умно, но не оставляй там надолго заряженную камеру.

Он собирался сказать что-то еще, как вдруг прямо у входа и хижину раздались хруст гравия под ногами и немецкая речь. Не колеблясь ни секунды, Джек обнял Оливию и поцеловал. Она слишком удивилась, чтобы дать ему отпор, что оказалось очень кстати, поскольку дверь резко распахнулась и внутрь заглянули немецкие солдаты. Джек крепко держал девушку, прижав губы к ее губам и не позволяя шевельнуться. Спустя мгновение немцы захохотали и отпустили скабрезное замечание. Дверь со стуком захлопнулась, и шаги затихли.

Оливия сразу же вырвалась и отскочила прочь, вытирая губы. В глазах у нее стояли злые слезы. Джек заметил ее состояние и примирительно сказал:

— Не сердись. Это было необходимо.

Она покачала головой, ничего не ответив. Этому американцу никогда не понять, как она рыдала по Фабрису. Он был последним мужчиной, который ее целовал — почти год назад. И нынешний поцелуй, да еще при таких обстоятельствах, невыносимо ранил сердце.

— Мне понадобится еще пленка, — буркнула она. — Можешь достать десяток кассет?

— Десяток?

— Я отсниму их за неделю.

— Не спеши. Не стоит так рисковать. Лучше не хранить больше пары кассет, иначе провалишь дело. Когда кассет много, одна может потеряться и попасть в чужие руки. У Бланш Озелло всегда будет для тебя свежая кассета. Жена управляющего — надежный человек.

— Я рискую по собственному желанию, — тихо сказала Оливия. — Потому что мне это необходимо. Так что не надо мне указывать, как себя вести.

Джек хмыкнул.

— Вот что я тебе скажу: характер у тебя имеется. Но моя цель — не дать тебе умереть. А еще — научить правильному выполнению своей задачи. — Его суровое загорелое лицо наконец смягчилось. — Сначала мы изучим эти пленки. Если в них будут ценные кадры, найдем тебе применение. — Он стал надевать рубашку.

— Это все? — Оливия была возмущена.

— Встретимся еще раз через три недели. В этом же месте, но в другое время. В полдень. Если я в шляпе — все в порядке. Шляпы нет — иди мимо.

Оливия начала застегивать платье.

— Ты все еще мне не доверяешь.

— Я не сомневаюсь в твоих благих намерениях, — возразил он. — А вот подготовке твоей не доверяю.

Одевшись, они вышли из хижины. Немецких солдат нигде не было видно. Солнце уже клонилось к горизонту, и небо приобрело золотистый оттенок.

— Помни, что я тебе сказал. — Джек уже вернулся к своему секатору. — Не рискуй. Пока, селянка.

— Пока, дурень.

Девушка выбралась из виноградника. Без кассет с пленкой в кармане дышалось ей гораздо легче, хотя она искренне надеялась, что снимки окажутся хорошими. Джек сказал «мы», а значит, за ним стоит некая организация неизвестной пока численности и силы. Это обнадеживало. Правда, Оливию еще держали на расстоянии, что раздражало. Ей хотелось поскорее узнать, насколько полезны ее действия, и ожидание давалось с большим трудом.

Она была в двадцати минутах ходьбы от кладбища Монмартра, где похоронили Фабриса. Оливия пошла быстрым шагом, чтобы развеять волнение. Оккупация все глубже впивалась в город, это было заметно во всем: французские дорожные указатели сменились немецкими, даже улицы переименовали в честь нацистских деятелей. На перекрестках стояли пропускные пункты, ходили вооруженные патрули. Военные вообще были повсюду: сидели в кафе, фотографировали друг друга на фоне достопримечательностей.

Стены домов залепили нацистскими плакатами, которые либо изливали ненависть на коммунистов и евреев, либо предупреждали о чудовищных последствиях за участие в Сопротивлении, либо призывали к дружбе и сотрудничеству с нацистами. Тон лозунгов напомнил Оливии о коварных троллях из шведских сказок, которые она слушала ребенком. Тролли сажали детей к себе на колени и шутили, но в любой момент могли разинуть огромный смеющийся рот и откусить бедняжкам головы.

Везде, куда ни кинешь взгляд, красовалась свастика, уродуя даже самые канонические символы города. К этому невозможно было привыкнуть. Оливия до сих пор встречала людей, которые без слез не могли смотреть на Триумфальную арку, увенчанную крестом с загнутыми концами — символом гитлеровской Германии. Когда немцы установили свастику на арке, парижане пришли в ужас, который так и не изгладился со временем.

Оливия добралась до кладбища и поспешила к могиле Фабриса. Она не была там уже пару недель. Девушка надеялась встретить Мари-Франс, но они разминулись: в вазе на голой маленькой плите, которую позволили установить гестаповцы, стояли свежие цветы.

Оливия посмотрела на имя, вырезанное на мраморе, который уже начал покрываться копотью, и пообещала себе в следующий раз прихватить щетку, чтобы отчистить плиту.

Глядя на могилу, она думала о прерванной молодой жизни, о детях, которые могли бы у них родиться, о семейной жизни и обо всех радостях, которые ждали их с Фабрисом.

— Прости меня, — прошептала она. Девушка и сама не знала, за что просит прощения. То ли за то, что не пришла в прошлое воскресенье, то ли за черные разводы на мраморе, то ли за сегодняшний нечаянный поцелуй, то ли за то, что Фабрис умер, а она осталась жива.

Оливия ничего не рассказывала Мари-Франс о фотоаппарате и встречах с Джеком. Бедной женщине и так было тяжело, не хотелось добавлять ей лишних переживаний.

Девушка поцеловала пальцы и приложила их к надгробию, собираясь уходить. Ее старый учитель, Ласло Вайс, жил недалеко отсюда, и у нее как раз осталось время, чтобы зайти к нему по дороге домой.

Рю Лепик так и не убрали, и морковная ботва и капустные листья по-прежнему напоминали об овощном рынке. Старики собирали то, что еще годилось в пишу, хотя Оливия прекрасно понимала: цель этих людей — отнюдь не навести порядок. В Париже был голод.

Девушка позвонила в дверь. Ей пришлось долго ждать, прежде чем послышался шорох и шарканье, и наконец за смотровой решеткой показалось лицо Ласло. Глаза старого венгра ожили, как только он ее узнал. Когда дверь открылась, девушка увидела, как высох и сгорбился мэтр.

— Последнее время я нечасто выхожу на улицу, — признался он. — Там небезопасно: и бандиты, и немцы.

— У вас есть еда?

— Мне повезло: у меня есть соседи, которые покупают мне продукты, и еще одна девушка, которая приходит делать уборку и приносит яйца со своей домашней фермы. — Но выглядел старик жалким и запущенным.

— Немцы вас не беспокоят? — спросила Оливия.

— Они заходили и записали мое имя; правда, их больше интересовали трудоспособные мужчины. Меня они сочли нетрудоспособным, и я не стал возражать. А потом они любезно сообщили, что мои картины — дегенеративное искусство. — Он грустно улыбнулся. — Я же принял эти слова как лучшую из похвал. Вот только, боюсь, нацисты сюда еще вернутся. — Он вытащил из папки желтый листок и протянул Оливии: — Я их собираю.

На странице было напечатано нечто вроде комикса под заглавием: «Раковая болезнь, пожирающая Францию». Он начинался с изображения крючконосых евреев, захватывающих страну, радостно набивающих карманы деньгами и разжигающих войны в собственных интересах. Дальше богатые евреи соблазняли жен ушедших на войну солдат, а заканчивалась история изгнанием евреев и картинкой с благодарными французами, пожимающими руку немецким солдатам.

— Сочувствую, — сказала Оливия, возвращая страницу старику, — Это омерзительно.

— Листовки бывают разные, — добавил Ласло, пряча бумагу в папку, где уже лежала целая коллекция. — И рисунки вполне выразительные, ты не находишь? Их сделал художник, такой же, как ты и я.

— Оккупация не будет продолжаться вечно.

— Но мне не суждено увидеть ее окончание, — Он положил дрожащую руку девушке на плечо. — Я уже смирился. Но ты, Оливия, ты должна уехать, причем сейчас же. Здесь тебя больше ничто не держит. Фабрис мертв. Прости, что я не воспользовался приличествующими случаю эвфемизмами.

— Не нужно никаких эвфемизмов. Я только что была на его могиле.

— Будь он жив, сам велел бы тебе бежать отсюда. Твоя страна скоро может вступить в войну против Германии. Что ты тогда будешь делать?

— Бороться, — тихо ответила Оливия. — Как борюсь уже сейчас. И я не собираюсь никуда бежать.

Близился комендантский час, и ей было пора идти. Она тихо положила деньги на столик, где мэтр их обязательно увидит. Обняв старика на прощание, девушка почувствовала, как он исхудал: кожа да кости. Когда она уходила, Вайс перебирал листовки с антисемитской пропагандой, словно ища там ответ на какой-то важный вопрос.

Девушка выскочила на рю Лепик и побежала к Монмартру.