Парижанки

Глава двадцать пятая

В конце января была снята блокада Ленинграда. Провал русской кампании сопровождался катастрофическими потерями Гитлера в живой силе и технике. Даже французским журналистам, за годы оккупации привыкшим добавлять в статьи профашистскую пропаганду, не удалось скрыть настоящую картину.

Из трансляций Би-би-си Оливия узнала, что большая часть Гамбурга разрушена зажигательными бомбами; Муссолини свергнут и скрывается под крылом у Гитлера. После яростной битвы за Сицилию союзническая армия высадилась на Апеннинский полуостров и двинулась на север. Боевые действия в Италии подходили все ближе к границам Франции.

— Наступление союзников может начаться уже этим летом, — сообщил Джек. В последнее время он с трудом сдерживал напряжение; казалось, его тело гудит от переполняющей его энергии. — Партизаны играют огромную роль в освобождении Италии. И показывают нам, как можно действовать и здесь, во Франции. — Он обнял Оливию. — Партизанам нужна любая информация, которую удастся добыть. Нам жизненно необходимо знать планы нацистов.

— Сделаю все, что смогу, — пообещала она.

Следующую неделю она старалась изо всех сил. Теперь добывать информацию стало гораздо сложнее, чем два-три года назад. За безопасностью следили намного строже. Прежнее убеждение немцев, будто персонал «Ритца» находится вне всяких подозрений, кануло в Лету. Даже месье Озелло арестовали и несколько дней допрашивали в военной тюрьме Шерш-Миди. Все, кто шел на работу и возвращался с нее, подвергались тщательному досмотру и обыску, что вынуждало Оливию прибегать к самым разным уловкам, чтобы вынести отснятую пленку и передать ее Джеку. К счастью, кассеты были маленькие, но прятать их все равно удавалось с трудом.

Немцы стали выставлять охрану возле каждого номера во время уборки. Солдаты заглядывали внутрь каждые несколько минут, чтобы проверить, чем занимаются горничные, а затем запирали дверь и передавали ключи старшему офицеру этажа.

Однако благодаря связке универсальных ключей Оливия могла попасть в комнаты в любое время, и сегодня ей наконец повезло: возле кровати она увидела портфель с орлом и свастикой люфтваффе. Номер принадлежал военно-воздушному атташе, поэтому в документах могли найтись ценные сведения.

Оливия заперла дверь и принялась за работу. Портфель был стянут двумя ремнями, но запирался на простенький замок: Джек пренебрежительно называл такие «Микки-Маусами» и давно научил девушку их открывать. Пара секунд манипуляций маникюрными ножницами — и замок поддался.

Внутри было полно серых папок. Оливия поднесла их к окну, достала «Минокс» и начала фотографировать. Даже с ее слабым знанием немецкого было ясно, что она напала на золотую жилу. В папках содержались данные о дислокации военно-воздушных сил, а также типах и количестве самолетов на прибрежной территории Франции, где продолжалось строительство

Атлантического вала[50]. Именно здесь ожидался удар войск антигитлеровской коалиции.

Информация, содержавшаяся в картах и таблицах, была бесценной, поскольку давала представление о том, чем фашисты готовы ответить на атаку и где именно ее ожидают. Именно этого и хотел Джек. Оливия уже предвкушала его восторг, но старательно сдерживала дрожь в руках от радостного возбуждения.

И вдруг похолодела.

Номер отпирали снаружи, и это мог быть только немец: больше никто не имел доступа к ключам. Первым делом девушка постаралась спасти «Минокс» с теми снимками, которые уже сделала. В номере был небольшой балкон, выходивший на рю Камбон. Не раздумывая, Оливия распахнула дверь и сунула фотоаппарат в стоявший там горшок с геранью. Ей едва хватило времени захлопнуть дверь и прижаться к ней спиной с виноватым видом.

Эсэсовец, вошедший в номер, был очень молод — теперь все офицеры были очень молоды, — в черном с головы до ног и с серебряным черепом и перекрещенными костями на кокарде. Сначала он непонимающе уставился на Оливию.

— Was machst du hier?[51] — требовательно спросил он. Затем его взгляд упал на портфель и лежащие возле него папки. — Spion![52] — закричал эсэсовец и бросился на девушку.

Она попыталась увернуться, но получила удар прямо в лицо обтянутым перчаткой кулаком.

Дальнейшее она помнила плохо. Ее тащили к дверям; лицо онемело, а во рту ощущался вкус крови. В коридоре суетились люди, кричавшие на разных языках. Потом была лестница, по которой два эсэсовца волокли задержанную вниз. На миг среди нацистских мундиров мелькнуло бледное от ужаса лицо месье Озелло, которого тут же оттолкнули в сторону.

Девушке заломили руки за спину и надели наручники. Холодный воздух коснулся лица, и онемение сменилось острой болью.

Оливию швырнули в кузов грузовика и во второй раз повезли в сторону гестаповской тюрьмы.

Прошлый визит во Френ был ужасен, но теперь девушку ждало гораздо более страшное испытание. Голова у нее раскалывалась от боли, правая сторона лица распухла от удара. Оливии никак не удавалось собраться с мыслями, хотя времени было предостаточно: в кузове она оказалась совсем одна, если не считать рослого штурмовика с винтовкой.

Когда арестованную выволокли из машины, она увидела знакомые очертания тюрьмы. От боли и страха ноги у девушки подкашивались, и двое гестаповцев, подхватив ее под руки, пронесли сквозь ворота, так что она почти не касалась ступнями земли.

Звуки и запахи Френа навалились на Оливию, будя воспоминания об этом страшном месте.

Но сначала ее привели не в камеру, кишащую насекомыми, а в общую уборную, вонючую клетушку с потрескавшейся плиткой и ржавыми трубами. Узница знала, что произойдет дальше.

Ее заставили раздеться донага и забрали одежду. Потом пристегнули наручниками к трубе, оставив ждать. Вскоре вошли два гестаповца с резиновыми дубинками и, не произнося ни слова, начали бить девушку.

Когда они закончили, появился третий, со шлангом в руках. Струя ледяной воды привела Оливию в чувство, и тело отозвалось острой болью. Ее вымыли и отвели в камеру.

Окон там не было, а потолок нависал так низко, что Оливия едва могла выпрямиться. На полу лежал ворох знакомой полосатой одежды. Охранники наблюдали, как жертва натягивает ее, а потом захлопнули дверь и ушли. Сначала Оливии показалось, что вокруг кромешная тьма, но потом она заметила под дверью тонкую полоску света, которой как раз хватило, чтобы рассмотреть насекомых, ее нынешних соседей.

На теле девушки расцветала та же карта боли, что и у Фабриса. И недалек был тот день, когда оно тоже окажется в фанерном ящике.

Узница свернулась в углу, как побитая собака, и попыталась уснуть.

По-настоящему больно ей стало лишь спустя несколько часов. Оливия надеялась, что хуже уже не будет, но молодому организму, похоже, потребовалось время, чтобы осознать пытки и передать в мозг информацию о причиненном ущербе. Вскоре боль стала невыносимой. Девушке никак не удавалось найти положение, в котором было бы хоть немного легче, а любое движение заставляло ее вскрикивать. Особенно тяжело было пользоваться ведром, которое оставили вместо туалета. И хотя лицо ей пощадили, на теле не было живого места.

Принесли обед: чашку с водой и отвратительную смесь, которую она помнила еще с прошлого раза. Оливия заставила себя поесть, поскольку знала, что ей понадобятся силы.

После этого ее не трогали весь день, насколько она могла судить о ходе времени. Метод избиения в первый же день заключения обычно оказывался весьма действенным. Узник сразу понимал, насколько беспомощен, и получал представление о том, чего ожидать в дальнейшем. И поскольку ее били, не задав ни единого вопроса, можно было не сомневаться: гестаповцы рассчитывают в самое ближайшее время вырвать у нее всю необходимую информацию.

Открылась дверь, и в ослепившем Оливию свете показалось несколько мужских фигур. Бедняжка пыталась отползти в сторону, но ее рывком поставили на ноги и поволокли в коридор.

Пока они шли, все мышцы ее тела сжимались от боли. Мимо проводили других заключенных, но узники не смотрели друг на друга.

Конвойные отвели Оливию по лестнице в подвал, где стояла большая печь. Когда они вошли, дверца печи распахнулась, и за ней полыхнуло пламя.

Послышался смех, и девушка медленно, с опаской приподняла голову.

Над ней нависала грузная фигура капитана Келлермана, чьи гиммлеровские очки все так же поблескивали на носу.

— Ну что же, вот мы и встретились снова, как я и надеялся. — Он ударил по стене печи хлыстом. — Это основной отопительный котел крыла. И твоя задача сегодня утром — подбрасывать в него топливо. Понятно? А тем временем мы поговорим.

— Я гражданка Швеции, — начала было Оливия дрожащим голосом.

— Давай не будем повторять весь этот вздор. И не жди. что твой двуличный друг Нордлинг примчится на помощь. — Кивком он подозвал охранников, которые принесли большую коробку. — А вот и топливо. Можешь начинать.

Охранники схватили девушку за плечи и подтолкнули к дверце печи, от которой шел неистовый жар. В оранжевом свете огня Оливия увидела, что именно ей предстоит сжечь. Коробка была доверху наполнена прямоугольными холстами. Ее картинами. Гестаповцы побывали у нее в студии и забрали оттуда все работы.

— Это дегенеративное искусство, — процедил Келлерман. — Мы конфисковали его, когда обыскивали твое жилье. Его необходимо уничтожить. Приступай.

Девушка продолжала стоять на месте, не в силах справиться с потрясением, как вдруг Келлерман ударил ее хлыстом по плечам, заставив вскрикнуть.

— Приступай, — повторил он.

Оливия не глядя взяла первый холст и бросила в огонь. Ей было очень страшно стоять так близко к пламени. Руки и лицо саднило от жара.

— Что тебе понадобилось в номере гауптмана Вульфа и зачем ты рылась в его бумагах? — спросил Келлерман.

Оливия видела, как огонь охватил ее картину, как пузырится и сгорает краска. Она попыталась сосредоточиться на ответах, которые успела обдумать заранее.

— Я искала деньги. Продукты сейчас так дороги…

Удар хлыста снова обжег ее плечи.

— Продолжай работу.

Она взяла следующую картину. На ней был изображен Джек в винограднике. Нет, нельзя думать о Джеке, иначе она может выболтать правду. Оливия бросила картину в печь.

— Значит, искала деньги, — повторил Келлер. — Придется придумать объяснение получше.

— Но это правда. Сейчас все крадут у постояльцев отеля. Иначе мы просто умрем с голоду.

Келлерман указал хлыстом на следующее полотно.

Это была одна из ее лучших работ: улица Монмартра, которую она написала в первые недели своего парижского обучения. Оливия бросила картину в зев печи, стараясь не обжечься. Пламя с радостью приняло подношение, поглотив его в облаке разноцветных искр.

— Если ты искала деньги, то зачем разложила документы?

— Я… я искала чистую бумагу.

— Чистую бумагу?

— Для набросков. Сейчас в Париже нет бумаги для рисования. Я надеялась найти пустые страницы, чтобы взять их себе.

— Ты считаешь меня глупцом?

— Нет.

Оливия отчаянно старалась проследить, к чему подводят вопросы капитана. Неужели они так и не нашли «Минокс»? Неужели ее нехитрая уловка сработала? Похоже, так и есть. Во всяком случае, пока. А раз гестаповцы ничего не знают, можно смело оправдываться. Но едва охранники решат обыскать балкон и найдут фотоаппарат, для нее все будет кончено.

— Теперь бери вот ту, — приказал Келлерман, указывая кнутом на следующую картину. Это был портрет Оливии, подаренный ученице Ласло Вайсом. Она молча подчинилась.

Немец рассмотрел полотно, поджав губы.

— La Suedoise, — прочел он подпись с брезгливым выражением лица. — Безвкусная мазня. Авторства одного из твоих друзей?

— Моего учителя, — тихо ответила она.

— Ах да, того еврея. Мы о нем знаем. К счастью, его уже нет среди нас. — Келлерман вернул ей картину: — Сжигай.

Если раньше Оливии удавалось сдерживать слезы, сейчас она начала плакать. Но когда девушка бросила портрет в пасть печи, пламя, дохнув обжигающим жаром в лицо, мигом высушило ее слезы.

Оливия поняла, чего добивается Келлерман: он хочет ее сломить, растоптать. А значит, надо найти в себе силы противостоять ему.

— Итак, ты искала деньги или чистую бумагу, — продолжил он. — И разложила документы, чтобы запомнить их содержание. Кому ты собиралась передать информацию?

— Я не знаю немецкого! Откуда мне знать, что там написано?

— Тогда ты запоминала цифры и карты.

— Нет, неправда. Я не разбираюсь в них.

— Лжешь!

Продолжая задавать вопросы, Келлерман выбирал все новые и новые картины, иногда сопровождая их злобными комментариями, и передавал Оливии, чтобы та бросала их в печь. Долгие месяцы работы, ее взгляд на Париж и на саму себя — все исчезло в огненном вихре.

— Признай, что ты шпионка, — предложил Келлерман, — и можешь возвращаться в камеру. Я пришлю тебе воды и позволю отдохнуть.

— Нет, я не шпионка, — покачала она головой.

И вновь посыпались вопросы. Кому она собиралась передать информацию? Есть ли в «Ритце» американский или британский агент? Или это русские? Она уже воровала документы в прошлом? Какие именно? Давно ли она шпионит за немецкими офицерами?

Оливия все отрицала, но с каждым разом тише и тише. У нее иссякали силы. От жара она была на грани обморока. На руках и лице начинали появляться волдыри. Но стоило ей отодвинуться от печи, один из охранников снова толкал ее туда или Келлерман подгонял ее хлыстом. Оливия почти ослепла от огня и уже не видела, что делает.

Потом картины кончились, и больше жечь было нечего. Все, что художница создала в Париже, она своими руками предала кремации. Оливия не могла сдвинуться с места и лишь бормотала, опустив голову:

— Нет, нет, неправда.

— Ты столько месяцев потратила на это уродство, — ухмыльнулся наконец Келлерман. — Удивительно, как быстро сгорела твоя мазня, да? Это акт очищения. Сейчас тебя отведут назад в камеру. Жаль, что ты так и не созналась, ведь следующий допрос будет гораздо жестче.

Оливия настолько обессилела, что еле перебирала ногами, пока охранники волокли ее по коридору. Перед узким арочным окном, выходившим во внутренний двор, они остановились и рывком развернули узницу лицом к стеклу.

Во дворе немецкие солдаты в зимних шинелях выстроились в ряд. Лицом к ним и спиной к испещренной выбоинами стене стояла женщина. По команде солдаты вскинули винтовки к плечам и прицелились в нее.

Оливия сначала не поняла, что происходит; ее разум просто отказывался воспринимать такое зрелище. Она лишь заметила, как снег ложится на плечи и каски солдат. Внезапно реальность прорвалась в затуманенное сознание, и девушка попыталась отвернуться, но было поздно. По второй команде грянул залп. Когда рассеялся дым, оказалось, что женщина повисла на цепях, которыми была прикована к стене. Длинные волосы свесились вперед, закрывая лицо. Офицер спокойно подошел к приговоренной, вынул из кобуры пистолет и поднес к ее голове. Прозвучал выстрел, после чего охранники подхватили и потащили спотыкающуюся и рыдающую Оливию в камеру.

Несмотря на собственные угрозы, Келлерман не стал допрашивать Оливию ни завтра, ни послезавтра, ни спустя несколько дней. Ее предоставили самой себе, и это принесло облегчение, хотя руки и лицо, покрытые волдырями, нещадно саднили. Пытка и допрос слились в памяти в смутный, неразличимый кошмар, что было, с одной стороны, избавлением, а с другой — мучением, потому что девушка не могла вспомнить своих ответов. Не выдала ли она Джека? Не проболталась ли про «Минокс»? Она не знала. Но всякий раз в ужасе вздрагивала, когда открывалась дверь.

Волдыри постепенно подсохли и стали шелушиться, кожу стянуло. Каждый день узницу на час вытаскивали из камеры, пристегивали цепью к еще шести женщинам и водили по двору. Эта пародия на прогулку происходила каждый день в одно и то же время, как и кормежка и вынос отхожего ведра. В это время следовало хранить полное молчание; за неповиновение следовал сильнейший удар прикладом.

Однажды их вывели на прогулку сразу после расстрела. Группу молча провели мимо жутких следов казни; мимо старика, который оттирал кровь от стены и камней мостовой; мимо телеги, на которую двое тощих заключенных грузили истерзанное тело, чтобы увезти его прочь. Кто-то из женщин в связке начал плакать. Все понимали, что такая судьба может ожидать любую из них.

Расстрелы устраивали по меньшей мере дважды вдень, а еще чаще раздавались крики женщин, которых били или пытали. В тюремном дворе Оливия привыкла видеть людей с разбитыми до неузнаваемости лицами. Тюремщики превращали женщин в отбивные, а затем методично выводили их на прогулку. Режим нельзя нарушать ни под каким предлогом: таков был удивительный и чудовищный склад ума нацистов.

Вокруг Оливии женщин расстреливали, пытали и допрашивали, но ее никто не трогал. Почему? Не могли же гестаповцы утратить к ней интерес? Или для нее готовят нечто особенно ужасное?

Из-за скудной еды и плохих условий девушка с каждым днем слабела. Она не позволяла себе даже думать о Джеке, чтобы случайно не произнести его имя или не раскрыть их отношения. Чтобы чем-то себя занять, она стала в мельчайших подробностях восстанавливать в памяти свои работы, которые была вынуждена уничтожить.

Долгие часы в темноте и одиночестве она заново проживала каждый мазок, каждый оттенок цвета, каждую линию, которую наносила на холст. Вот уже три года отлученная от живописи, она вкладывала в это упражнение особый смысл.

Оливия пообещала себе, что однажды напишет все работы заново, но не повторит в точности. Теперь они станут лучше: она исправит все ошибки, которые допустила, уберет все лишнее и сделает их такими, какими задумывала изначально. Тогда она выйдет из этого испытания сильной личностью и хорошим художником. Когда-нибудь у нее появятся новая студия и новый стиль. И сама она тоже станет новым человеком.

Однажды в особенно морозное утро в замке двери повернулся ключ, и створка со скрипом отворилась. Свет из коридора, как обычно, отозвался болью в глазах узницы. Постепенно привыкнув, Оливия различила в дверном проеме коренастую фигуру с упертыми в бедра кулаками. Было в ней что-то очень знакомое. И вдруг Оливия поняла, кто стоит перед ней.

Хайке Шваб.

Они поехали в загородное имени Жози де Шамбрюн, чтобы полюбоваться выездкой лошадей. Было очень холодно, иней покрывал деревья вокруг конюшен и сверкал на траве. Приглушенные коричневые и рыжеватые тона вокруг не особенно радовали глаз, тяжелое небо низко нависало над головой. Арлетти и Жози кутались в меха. До весны, казалось, было еще далеко.

Лошадей выпустили в манеж и начали разогревать. Арлетти не сдержала восхищенного восклицания, когда увидела великолепных животных: своенравные, идеально сложенные существа, трепещущие ноздрями и поблескивающие белками глаз. До нее донеслась волна насыщенного, похожего на шоколад аромата. Конюхи сняли с лошадей попоны и начали седлать.

— Какие красивые, — сказала актриса Жози, внимательно наблюдающей за выездкой.

— И правда хороши. О, видишь вот этого? — Графиня указала на крупного гнедого жеребца, который прыгал и лягался, пока его вели в поводу. — Его зовут Тиберий, в этом году ему исполнится три года. Мы собираемся заявить его на скачки Триумфальной арки. Обязательно приходи посмотреть.

Когда они подошли поближе, жеребец загарцевал на месте, поднимаясь на дыбы и роняя пену с губ. Арлетти, боявшаяся лошадей, замерла, но Жози твердо взяла ее за руку.

— Не глупи, — усмехнулась она, похлопав коня по шее затянутой в перчатку рукой. — Правда, он великолепен?

— Тебе очень повезло им владеть.

— Да, очень.

— А еще повезло владеть всем этим. — Арлетти окинула взглядом поля и лес, раскинувшиеся вокруг на несколько гектаров. Эти земли были собственностью семейства де Шамбрюн.

Тем временем на оседланных лошадей рассадили сухопарых жокеев в шерстяных свитерах с высоким горлом. Животные были напряжены и шарахались друг от друга, словно сопротивляясь объединению в группу.

— Ты поможешь Антуанетте? — спросила Арлетти. Жози пожала плечами:

— Она вела себя глупо, пусть теперь и расплачивается.

Наездникам приходилось туго натягивать поводья. Инстинкт, заставляющий этих красивых животных срываться с места и скакать, становился непреодолимым. Жози наклонилась вперед, внимательно вглядываясь в лошадей поверх загородки.

— Отпускайте! — крикнула она.

Кони полетели вперед. Арлетти не ожидала, что они пойдут таким неудержимым галопом. В этом незабываемом зрелище было что-то первобытное. Стучали о землю копыта, хвосты и гривы развевались по ветру, тонкие ноги летели над землей. Жози наблюдала за ними в бинокль.

— Тиберий лидирует! — закричала она, когда лошади повернули.

— Ты не ответила на мой вопрос, — тихо напомнила Арлетти, когда шум копыт стих за деревьями.

— Какой вопрос, дорогая?

— Сделаешь ли ты что-нибудь для Антуанетты.

Жози опустила бинокль и закурила.

— И что ты предлагаешь?

— Твой отец возглавляет правительство Виши. Ты можешь попросить его о ходатайстве.

— Старинная мудрость гласит: не вставай между львом и его добычей.

— Она ведь была твоей подругой.

— Она была и твоей подругой, дорогая. Почему бы тебе самой за нее не заступиться?

— Иногда ты просто невыносима, — разозлилась Арлетти. — Я бы заступилась, если бы Зеринг все еще был здесь. Но его нет, а я не пользуюсь особой популярностью у фашистов.

— Уверяю тебя, Антуанетта увязла по самые уши, — заметила Жози. — И теперь ее уже не вызволить. Она перевозила в своей карете скорой помощи членов Сопротивления и общалась с крайне нежелательными для Франции элементами. К тому же она печально известная лесбиянка.

— Которой ты с радостью меня представила, — бросила Арлетти.

— Ну конечно, дорогая. Ты же знаешь о моем невинном развлечении: обожаю сводить разных людей. Я подумала, что тебе такой опыт будет интересен. Ты ведь получила удовольствие? — Жози весело рассмеялась. — О, знаю, я коварное и достойное всяческого порицания существо. Но пожалуйста, не проси меня хлопотать за Антуанетту. Ее проблемы меня не касаются. Она сама заварила кашу, пусть сама и расхлебывает. Если сможет.

Лошади показались из-за перелеска. Группа растянулась и вышла на финишную прямую. Когда скакуны пролетели мимо женщин, Жози в восторге замахала руками. Арлетти так и не разобралась, кто пришел первым, но Жози уверяла, что это был Тиберий. Чтобы убедиться, она стала кричать жокеям:

— Кто выиграл?

Раздались ответные крики, где упоминали как Тиберия, так и других лошадей. Жози повернулась к Арлетти:

— Вот идиоты. А ты что скажешь, дорогуша?

— Какая разница? — устало произнесла актриса. — Они же все твои.