Парижанки

Глава третья

Весь неблизкий путь домой, на Монмартр, Оливия думала о единственном за сегодня заказчике и о его необычной манере вести разговор. Молодой человек стал лучшим воспоминанием о не самом удачном воскресенье. Она с удовольствием ждала будущей встречи с ним и новой словесной пикировки. А его сто пятьдесят франков, упрятанные поглубже в карман, обещали сегодня приличный ужин в ресторане, а то и утешительный стаканчик вина.

Ее квартира располагалась на верхнем этаже обветшавшего дома на узкой, круто уходящей вверх улочке квартала художников. Жилье не отличалось ни удобством, ни дешевизной, зато Оливии принадлежал весь верхний этаж, а из окна открывался вид на настоящий виноградник, который, как говорят, посадили специально, чтобы сдержать расползавшиеся по холму неприглядные постройки.

Правда, попасть домой она могла только пройдя между Сциллой и Харибдой, в роли которых выступали хозяйка дома и ее муж. Они вот уже много лет были в разводе и жили порознь, но двери их квартир выходили в один коридор друг напротив друга. Оливия попыталась тихо прокрасться между ними, но удача ей не улыбнулась. Двери распахнулись, и в коридор по обе стороны высунулись злые лица.

— Так больше не может продолжаться! — прошипела мадам де ла Фей. — Вы, мамзель, задолжали мне за две недели!

— Сегодня воскресенье, так что уже за три недели! — поддакнул ее муж с другой стороны.

Де ла Феи ненавидели друг друга, но легко объединялись перед лицом общего неприятеля. У мадам де ла Фей было хищное, почти ястребиное лицо, а дыхание месье де ла Фей вполне могло сойти за горючее.

— Здесь вам не приют, милочка. У нас даром не живут.

— Мне ужасно жаль, — пробормотала Оливия, съежившись. Мне пришлось потратиться на холст и краски…

— Ваши личные траты нас не интересуют, — перебила ее мадам де ла Фей. — Вынуждена предупредить: либо вы расплатитесь, либо завтра же собирайте вещички. У меня уже есть желающие на вашу квартиру.

Оливия подумала о деньгах, которые лежали в кармане, и о тех, что появятся в среду.

— Если подождете всего пару дней…

Мадам де ла Фей сложила на груди мощные руки.

— Больше никаких отсрочек.

Ее муж в это время внимательно рассматривал красными глазками содержимое сумки Оливии.

— Ага, сегодня у вас был один заказчик, — объявил он, указывая на картину обвинительным перстом.

— Да, но…

— Она получила заказ, — прошипел де ла Фей жене. — Значит, у нее есть деньги!

— Итак, я жду. — Женщина протянула руку, не давая девушке пройти. — Платите или съезжайте. — На лице у нее застыло неумолимое выражение.

У Оливии сжалось сердце. Она сунула руку в карман, где лежали деньги, полученные от Фабриса Дарнелла.

— Здесь всего сто пятьдесят франков… Домовладелица взвесила на ладони пригоршню мелочи вперемешку со скомканными банкнотами.

— За одну неделю хватит. Остальные деньги внесете к пятнице, или освобождайте помещение.

Просить об отсрочке было бессмысленно. Двери захлопнулись, и Оливия осталась в темном коридоре. Лишившись всех денег до последней монетки, она мрачно поплелась на лестницу. Мечты о хорошем ужине и бокале вина испарились.

Можно было не сомневаться, что в среду де ла Феи с той же легкостью вытрясут из нее и вторую часть денег Фабриса. Едва ли его появление останется незамеченным: у Оливии не так уж много посетителей. Если в самое ближайшее время картины не начнут продаваться, ее парижскому приключению придет конец. И все-таки, несмотря на неудачи последних месяцев, мысль об отъезде разбивала Оливии сердце. Она полюбила этот чудесный город, в котором так трудно выжить.

Оливия открыла дверь и вошла в комнату с высоким потолком, где три стены были увешаны ее работами. В четвертой стене находилась дверь на узкий балкон, чуть шире ступни, откуда открывался роскошный вид на виноградник и бесчисленные закопченные трубы над крышами Монмартра. Как раз в это время далекие купола базилики Сакре-Кёр вырисовывались четким силуэтом на фоне золотого заката.

Этот вид служил главным достоинством ее жилища. В целом же оно оставляло желать лучшего: голый дощатый пол щетинился занозами, а мансардные окна, дающие драгоценный свет, столь необходимый для работы, пропускали воду. К тому же скрипучая железная кровать, поставленная здесь мадам де ла Фей, вполне могла побывать на революционных баррикадах, если судить по возрасту и состоянию. Меблировку дополняли стол, пара стульев и маленькая раковина в углу, где из крана текла только холодная вода. Неопрятная ванная комната с огромной ванной на гнутых лапах размещалась этажом ниже.

Погода стояла теплая, и топить старую железную печь пока не было необходимости, поэтому Оливия ограничилась тем, что разогрела на ужин банку консервированной фасоли на той же маленькой спиртовке, где растапливала даммару[3], которой покрывала готовые картины.

Оливия ела прямо из банки, выйдя на балкон, что позволило не только насладиться замечательным видом, но и отгородиться от ароматов льняного масла, дегтя, воска, холста и даммары, пропитавших комнату; Де ла Феи не были идеальными домовладельцами, но обладали редким достоинством: безразличием к запахам, сопровождающим ремесло художника. Самой Оливии они даже нравились, но мало кто из ее знакомых разделял это чувство.

Быстро работая ложкой, Оливия вернулась к утренним размышлениям о том, насколько далеко она забралась от родного Линдстрема. Да, в родительском доме она ела гораздо чаще и разнообразнее, но сейчас, глядя на раскинувшийся у ног Париж, просто не могла предаваться унынию.

Париж! Этот город имел над Оливией магическую власть с самого ее детства. Виной всему была мать, которая, по мнению остального семейства, забивала дочери голову романтическими глупостями.

Семейство — или большая его часть — перебралось в Америку в 1860-х годах, когда в Швеции выдалось несколько неурожайных лет подряд. Олсены быстро влились в местные дружные сообщества, считая себя истинными американцами, однако не забывая о своем наследии. Больше всего они ценили трудолюбие, упорство, благочестие и полное отсутствие воображения. Но Оливии этого было мало, чтобы ощутить себя по-настоящему живой, и мать оставалась единственным человеком, который ее понимал.

Правда, Гитте единственная из семейства Олсен побывала во Франции и своими глазами видела знаменитый сад Клода Моне с его полными кувшинок прудами и мостиком в японском стиле. Эта поездка, хоть и произошла до рождения дочери, нашла отражение в имени, которое позже получила девочка: Оливия Живерни[4].

Оливия честно старалась придерживаться правил семьи Олсен, сочетая американское жизнелюбие с крепкими шведскими корнями, но ей хотелось большего, и она скопила денег на переезд во Францию.

Закат залил Париж морем багряно-малинового, смывшего всю грязь с улиц города и наделившего его блеском и таинственностью. Она просидела на балконе до позднего вечера, любуясь роскошью цвета и теней, пока багрянец не растворился в ночной тьме.

В среду утром Оливию разбудил стук в дверь. Как бы она ни ждала прибытия ста пятидесяти франков, столь ранний визит Фабриса Дарнелла ее не обрадовал.

— Еще даже нет девяти! — возмутилась она, запахивая на себе халатик и выглядывая за дверь. — Уходи и возвращайся через час. — От раздражения она даже перешла на «ты».

— Внизу ждет твоя домовладелица, — возразил Фабрис. — Она уже попыталась стрясти с меня твои деньги.

— Давай их сюда.

— Я еще не видел картину.

— Ты что, мне не доверяешь? — Она протянула ему руку ладонью вверх, и он нехотя отсчитал необходимую сумму.

Оливия вернула ему десять франков.

— Сходи в магазин на углу, купи маленький пакет кофе и возвращайся через час. — С этими словами она захлопнула дверь прямо у него перед носом.

К возвращению гостя она привела себя в порядок и распахнула окна навстречу яркому солнечному утру. Вместе с кофе Фабрис принес еще коробку с маленькими бриошами, что помогло ей примириться с таким ранним и бесцеремонным вторжением.

Оливия поставила портрет на мольберт в хорошо освещенной части комнаты, и пока она готовила кофе на спиртовке, Фабрис внимательно его разглядывал.

— Ты хорошо над ним поработала, — сказал он.

— Тебе нравится?

— Очень.

Она заканчивала портрет по памяти, постаравшись передать, как тень от шляпы придает загадочность лицу юноши.

— Я же говорила, что ты можешь положиться на мое мастерство.

Он принял у нее чашку крепкого кофе и стал ходить по комнате-студии, рассматривая картины, составленные у стен по две-три штуки. Не спросив разрешения, он разворачивал те, что стояли лицом к стене. Оливия сомневалась, что у него найдутся деньги купить что-нибудь еще, кроме своего портрета, но не спешила расставаться с надеждами и пресекать вольность посетителя.

— Ты талантлива, — сказал он наконец. — Вот эти виды Монмартра очень оригинальны. А виноградник тут и вовсе волшебный. Контраст между листвой лозы и битым кирпичом передан почти гениально.

— Одна из моих самых любимых тем, — улыбнулась Оливия.

— Заметно. У тебя каждая картина светится любовью к Парижу. Они не продаются только потому, что их мало кто видит.

— Я носила свои работы во все галереи, но на них не хотят даже взглянуть. В Париже полно студентов-живописцев, пытающихся продать свои картины.

— Но ты уже не студент.

— Я даже не студент, — с грустью поправила она. — Хотя с самого приезда сюда беру уроки у Ласло Вайса[5]. Это старый венгр, который живет в Париже с конца прошлого века. Он прекрасный учитель. Вот только я рассчитывала, что смогу заработать живописью себе на жизнь, а это у меня получается с переменным успехом. — Оливия вздохнула. — Придется отказаться от уроков Вайса, мне они больше не по карману.

Очень жаль это слышать.

Она с грустью пожала плечами:

— Избитый сюжет: молодой художник, преисполнившись надеждами и мечтами, приезжает в Париж, где начинает голодать, трезвеет рассудком и возвращается домой, в реальную жизнь.

— Ты же не собираешься совсем бросить рисование?

— Если я в ближайшее время не продам сразу несколько картин, у меня просто не останется выбора. Что-то ты не съел ни одной бриоши, — заметила она.

— Да ведь ты их все съела сама, — усмехнулся Фабрис.

Он был прав: Оливия как раз доедала последнюю булочку.

— Ой, прости, пожалуйста. Я ужасно проголодалась.

— Да, я заметил.

Оливия слизала сахарную пудру с пальцев.

— А у тебя, случайно, нет сигареты?

Фабрис достал серебряный портсигар.

— Судя по всему, ты не курила с воскресенья?

— На пути домой меня подстерегла домохозяйка и вытрясла все, что ты мне дал, до последней монеты. Я задолжала ей приличную сумму за комнату. Впрочем, пора бросать курить: эта роскошь мне тоже не по карману. — Оливия с удовольствием выдохнула дым. Рассматривая монограммы на портсигаре и зажигалке, она спросила: — Они достались тебе от отца?

— Да. Он умер, когда мне было семнадцать. — Фабрис отмахнулся от ее соболезнований. — Мне еще повезло, что он пробыл с нами так долго. А теперь признавайся: ты что-нибудь ела с воскресенья?

— Разумеется.

— И что же? — Молодой человек не спускал с нее взгляда теплых карих глаз.

— У меня на полке всегда есть запас консервированной фасоли, — ответила Оливия, кивая на кособокий шкаф.

Фабрис быстро проследил за ее взглядом и решительно объявил:

— Сегодня вечером ты придешь ко мне на домашний ужин.

— Очень мило с твоей стороны, но у меня нет привычки посещать дома незнакомых молодых людей, особенно по вечерам. Тем более, — она жестом пресекла его возражения, — обменивать свою благосклонность на миску супа.

— Твоему целомудрию ничего не угрожает. — В золотистой бороде снова мелькнула прежняя полуулыбка… — Я живу с матерью, и готовить ужин будет она. Мой вклад ограничится тем, что я откупорю бутылку вина и разолью его по бокалам.

Мысль о настоящем ужине в уютном семейном кругу казалась непреодолимо привлекательной. Оливия дрогнула.

— Ну…

— Когда я утром выходил из дома, мама уже ощипала. славную упитанную курицу, — вкрадчиво произнес Фабрис. — Может быть, она даже потушит птицу в вине.

Оливия чуть не захлебнулась слюной.

— О боже!

Мы живем недалеко отсюда. Я зайду за тобой сегодня в семь.

— Хорошо. Но без глупостей!

— Разве я похож на глупца? — Фабрис поднялся, собираясь уходить.

— Я не буду отвечать на этот вопрос. Не забудь свой портрет.

— Спасибо. Мама будет счастлива: это подарок для нее. Но ты его не подписала, — заметил он.

— Ох, совсем забыла! — Оливия взяла кисточку и поставила обычную подпись: «О. Ж. Олсен».

— А что обозначает буква «Ж»? — спросил Фабрис.

— Живерни.

— Как та деревенька, где…

— В молодости мама переписывалась с Моне, а незадолго до свадьбы ездила к нему с визитом. С тех пор она без конца говорила о его саде.

Фабрис с интересом посмотрел на нее.

— Мне нужны подробности.

— После ужина расскажу.

Оливия обернула картину коричневой бумагой, чтобы защитить от пыли, и проводила гостя до двери. Она прониклась к молодому человеку теплыми чувствами в благодарность за похвалу и почти с нежностью смотрела, как он спускается по лестнице. А выкуренная сигарета и перспектива поужинать курицей в вине и вовсе привели ее в приподнятое настроение.

Фабрис не обманул: дом Дарнеллов и вправду стоял в паре кварталов от ее дома. Узкое и длинное здание ютилось между более крупными постройками, но стоило Оливии войти внутрь, как ее окружили доброжелательность и уют. Обстановка не отличалась роскошью, но здесь было безукоризненно чисто и уютно, а волшебный аромат курицы, тушенной в красном вине, прямо-таки опьянял.

Мать Фабриса появилась со стороны кухни и, вытирая руки о фартук, подошла приветствовать гостью. Она оказалась энергичной женщиной чуть за пятьдесят с крепким рукопожатием. Судя по всему, именно она наградила Фабриса такой приятной внешностью: тонким носом и ослепительной улыбкой. В общении женщина была дружелюбна, но не навязчива, а в карих, как и у сына, глазах светился живой острый ум.

— Вы написали очаровательный портрет сына, — сказала она Оливии и указала на стену, куда с гордостью повесила картину. — Спасибо!

— Не благодарите, прошу вас, мадам. За работу мне хорошо заплатили. Да и модель попалась отличная, — с улыбкой ответила она.

— Зовите меня Мари-Франс, — объявила женщина с той же решительностью, что Оливия уже видела в ее сыне. — А я вас буду звать Оливией.

Ужин удался на славу, и не только благодаря кулинарному искусству Мари-Франс. С самого дня отъезда из Америки Оливия отчаянно скучала по теплу домашнего очага, и семейство Дарнеллов, хоть и было не велико, приняло ее в свой круг. Почивший глава семьи взирал на них с портрета над небольшим буфетом.

— Отец был великим человеком, — сказал ей Фабрис. — Выдающимся мыслителем и гуманистом. Это он написал вон те книги. — И молодой человек показал на полку под фотографией, где стояли пять или шесть томов. Во взгляде бородатого мужчины с портрета сквозила меланхолия, словно он сокрушался, что потратил жизнь на серьезные книги, вместо того чтобы насладиться радостями бытия.

— О чем он писал? — спросила Оливия.

— Отец был анархистом.

— Боюсь, мне это ни о чем не говорит, — произнесла она извиняющимся тоном.

— Основная его мысль — убежденность в том, что человек по сути своей добр. — Как и обещал Фабрис, его роль за ужином до сих пор ограничивалась обязанностями сомелье, которые он исполнял с мастерством и грацией, но теперь юноша по-настоящему оживился. — Анархисты считают, что для организации общества нет необходимости в насилии или принуждении. Никакие правительства или полиция не нужны: просто добровольное сотрудничество между гражданами и полная свобода личности.

— Ты тоже анархист?

— Разумеется. Я пишу для ведущих анархических изданий. — Он достал из ящика газету и показал ей. — Мои статьи публикуются каждую неделю.

Оливия рассматривала газету, которая называлась Le Libertaire[6] и впечатляла крупными черными заголовками, плотными колонками текста и почти полным отсутствием иллюстраций. Она нашла имя Фабриса на второй странице, под длинной статьей, которая называлась «Война тиранам!».

— Но ты же не бросаешь бомбы? — уточнила Оливия.

— Я довольствуюсь силой пера. Бомба может избавить мир от одного тирана, а верное слово способно уничтожить сотни.

— Во всяком случае, в теории, — добавила Мари-Франс. Она смотрела на сына со странной смесью гордости, любви и грусти.

— Они все получат по заслугам. Гитлер, Муссолини, Франко…

— Не произноси их имена, — перебила его мать. — Ужасные люди.

— Ужасные или нет, им не сносить головы и не миновать возмездия.

Последние несколько месяцев в газетах и в беспокойных письмах из дома Оливия то и дело натыкалась на упоминания о возможной войне, но ее слишком занимали собственные дела, чтобы следить за политикой.

— Не хочу думать о страшном, — призналась она. — Неужели после прошлой войны кто-то еще хочет крови?

— Тираны ею подпитываются, — объявил Фабрис.

Мари-Франс накрыла рукой руку сына.

— По-моему, нам не помешает еще одна бутылка вина, дорогой.

— Конечно, матушка. — И он вышел.

Пока его не было, Мари-Франс повернулась к Оливии.

— Ты очень талантлива, — сказала она.

— Я учусь, хотя понемногу и очень медленно.

— Фабрис говорил, что тебе пришлось отказаться от уроков. Это правда?

— Мне больше нечем за них платить, — честно ответила Оливия. — Я не рассчитывала, что продавать свои работы будет так трудно. — Она вздохнула. — Дома у меня все получалось. Наверное, здесь просто выше конкуренция.

— Очень смелый поступок: приехать сюда, в совершенно незнакомый город в чужой стране, — мягко произнесла Мари-Франс.

— Это все благодаря маме. — Оливия улыбнулась. — Я с самого детства слушала ее рассказы о Париже. Она была тут в молодости. По ее словам, этот город полон волшебства, но на самом деле здесь нелегко живется.

Мудрые глаза Мари-Франс обратились к портрету над буфетом.

— В случае Фабриса во всем виноват его отец. Он наполнил голову мальчика возвышенными идеями. И Фабрис тоже избрал непростой жизненный путь. Маленьким сын чуть не умер от туберкулеза, а потом нашел свое призвание в политической борьбе. Да, сейчас у молодых непростая жизнь.

— Это точно.

— Нельзя сказать, что Фабрис хорошо зарабатывает своим пером, — продолжила Мари-Франс. — В Le Libertaire ему платят дару сотен франков, не больше. К счастью, у меня есть постоянная надежная работа. Он не говорил тебе, чем я занимаюсь?

— Нет.

— Я работаю экономкой в отеле «Ритц».

— Должно быть, тоже не самое простое занятие.

— Да, далеко не простое, но оно неплохо оплачивается. И если повезет, то к зарплате добавляются чаевые. К тому же иногда нам кое-что перепадает с кухни, и мы можем принести продукты домой. — Она вдруг замялась. — Послушай, Оливия, не хочу тебя обижать, но…

— О чем вы?

— Жизнь и нужда иногда толкают женщину на куда худшие способы заработка. А у нас дела идут неплохо, отель постоянно полон. И как раз сейчас нам нужна еще одна горничная.

— Горничная? Вы предлагаете мне попытать счастья?

— Я почти двадцать лет проработала в «Ритце». С моими рекомендациями тебя обязательно возьмут. К нам все время приходят девушки, но «Ритц» — особое место, и всех подряд туда не берут. — Она внимательно посмотрела на Оливию. — Правда, ты можешь счесть эту работу ниже своего достоинства.

— Что вы! Я помогала маме по дому сколько себя помню и работы не боюсь. Вот только у меня не останется времени для живописи. Возможно, в итоге придется отказаться от своей мечты, какой бы глупой она ни была.

— Или это будет не отказ, а лишь отсрочка, — мягко возразила Мари-Франс. — До той поры, пока снова не встанешь на ноги. Времени на искусство у тебя и в самом деле не останется, но ты хотя бы сможешь платить за комнату, покупать продукты и даже иногда баловать себя. Надеюсь, мои слова не кажутся тебе бестактными.

— Похоже, Фабрис успел обо мне рассказать, — грустно улыбнулась Оливия. — Нет, вы вовсе не бестактны. Напротив, очень добры.

— Подумай над моим предложением, и если оно покажется тебе интересным, приходи в «Ритц». Спросишь меня у служебного входа с рю Камбон.

Тут вошел Фабрис с вином, и разговор вернулся к прежним темам.

Когда после ужина около полуночи молодой человек провожал Оливию домой, она чувствовала приятную сонливость и сытость — давно позабытые ощущения. Теплый вечер наполнял ее счастьем и умиротворением.

— Мама не упоминала вакансию в «Ритце»? — деликатно спросил Фабрис.

— Упоминала, и спасибо, что представил меня матери голодающей бродяжкой.

— Надеюсь, тебя ее слова не задели?

— Разумеется, нет, глупенький. Очень мило со стороны Мари-Франс предложить мне помощь.

— Меня, впрочем, не радует, что она служит богатым лентяям, — мрачно добавил Фабрис. — Некоторые слишком горды, чтобы самостоятельно заправлять постель или стирать собственную одежду.

— Но раз уж Мари-Франс тебя кормит, ты находишь силы договориться со своими моральными принципами?

— Это мамино решение. Каждый человек имеет право сделать личный выбор и следовать ему. В этом и заключается суть анархизма.

— Судя по всему, очень удобная философия.

Лицо Фабриса застыло.

— Я благодарен матери за заботу. Но мне невыносимо видеть, как она становится жертвой эксплуатации и продает свой труд циничным капиталистам, пусть даже обеспечивая нам бесперебойный доступ к куриному рагу. — Фабрис бросил на Оливию странный взгляд. — Ты примешь ее предложение?

— Я подумаю. В любом случае лучше уж так, чем голодать.

— Рад, что мы будем видеться чаще.

— Неужели? Ты так в этом уверен? — поддразнила она.

— Абсолютно.

Они подошли к ее дому. Фабрис положил ей руки на плечи и по-свойски расцеловал в обе щеки. Почувствовав укол бороды, Оливия решила: если они действительно начнут встречаться чаще, ему придется расстаться с растительностью на лице. В тусклом свете фонарей перед домом мадам де ла Фей глаза Фабриса тепло поблескивали.

— Спокойной ночи, моя дорогая. Встретимся завтра?

— Слишком скоро. Пойдут разговоры.

— Тогда в пятницу?

— Только если принесешь сигарет. Американских сигарет.

— С тобой сложно договариваться.

— Я вообще сложная женщина.

По дороге в спящий дом Оливия обернулась через плечо и улыбнулась Фабрису.