Парижанки

Глава двадцать седьмая

Услышав новости, Арлетти бросилась домой. Дойдя до угла рю де Конти, она своими глазами убедилась, что слухи не врут.

Чудесную квартиру с видом на Сену и Лувр, которую нашла для нее Жози де Шамбрюн, обстреляли из пулемета. Следы очередей тянулись по стенам длинными причудливыми цепочками. Стекла отсутствовали, дверь была изрешечена в щепки, разбились даже глиняные цветочные горшки на балконе, раскидав землю и ветки герани.

Перед входом в дом стоял представительный жандарм, спрятавший руки за спиной.

— Кто это сделал? — спросила Арлетти, кипя от гнева.

Мужчина даже не повернулся к ней и, глядя в сторону, брезгливо ответил:

— Патриоты, мадам.

— Но такой поступок нельзя счесть патриотическим, — не унималась она. — Это покушение! Будь я дома, меня бы убили!

— Если бы они хотели убить вас, мадам, — ответил жандарм тем же безразличным тоном, — вы уже были бы мертвы. Можете не сомневаться. А это просто салют от избытка чувств.

— Каких еще чувств? — разъярилась актриса.

— Разве вы не слышали?

— О чем, черт подери?

Наконец-то жандарм повернулся к ней, и глаза его сияли триумфом.

— Союзническая армия высадилась в Нормандии. Войска будут в Париже уже через пару недель. Вам пора искать себе другое жилье.

Арлетти оттолкнула жандарма и вошла в квартиру. Пули, влетевшие в окно, раздробили стены и мебель. Жилище было полностью разорено. Пока она беспомощно таращилась на разруху, в глубине квартиры зазвонил телефон.

— Лань! — Это был голос Зеринга. — Я сейчас в «Ритце». Приходи.

Ему дали увольнительную на сорок восемь часов. Тридцать шесть из них уйдут на дорогу обратно на фронт, значит, им оставалось побыть вдвоем всего двенадцать. Фавн выглядел измученным и истощенным, от него пахло войной. Он даже любил ее совсем иначе: молча, грубо, с выражением отчаяния на лице вместо страсти. Взгляд слепо блуждал, не видя возлюбленную, будто Зеринг старался рассмотреть нечто далеко за пределами их вселенной. Но Арлетти ни словом не упрекнула Ганса-Юргена, даже когда он сделал ей больно.

Потом он уснул на целых три часа их драгоценного времени из оставшихся восьми, а актриса продолжала неотрывно смотреть на него. Проснулся Зеринг резко, как от толчка, подскочив в ужасе и крича что-то по-немецки. Арлетти его успокоила. Он встал и принялся обнаженным метаться по номеру с сигаретой в зубах.

— Война проиграна, Лань. Все ist kaputt[54]. Ты должна покинуть Францию.

— Я никуда не поеду, — тихо ответила актриса, глядя на него.

— Но они уже перешли в наступление, — нетерпеливо произнес Зеринг. — Союзнические войска окажутся в Париже уже через неделю или две. Обстрел твоей квартиры — еще цветочки. Бойцы Сопротивления поставят тебя к стенке, как только оккупационные силы покинут город.

— Это хотя бы будет французская стенка.

— Я все приготовил, — продолжал он, не обращая внимания на ее ответ. — Моя семья ждет тебя в Баден-Бадене. Там очень красиво, тебе понравится. Те места не затронула война…

— Фавн, перестань.

— Мои родители позаботятся о тебе. Они все знают…

— Нет.

— Для тебя в Баден-Бадене уже готова комната.

— Нет!

— Это единственное безопасное место в Европе! — Зеринг говорил громко и резко, почти лаял. — Ты погибнешь, если останешься здесь!

— Ты сейчас не на плацу перед солдатами. Не кричи на меня. И если мне суждено умереть, я предпочту встретить смерть в Париже, а не в Баден-Бадене.

— Не глупи! — Зеринг схватил ее за плечи и так сильно тряхнул, что зубы у нее щелкнули. — Как по-твоему, зачем я примчался сюда с фронта? Чтобы заняться любовью? Послушай меня. Ты должна отсюда уехать! Тебя убьют!

Арлетти вскочила, оттолкнув его руки:

— Хватит меня запугивать.

— Ты не понимаешь, что здесь будет твориться! Ты же ничего не знаешь!

Актриса была мертвенно-бледна, в глазах у нее стояли слезы, но она не позволила им пролиться.

— А ты знаешь еще меньше меня. Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти и кто я такая. Вбей же в свой твердый немецкий лоб, что я не поеду в твой чертов Баден-Баден!

В итоге разрыдался именно Зеринг, беспомощно всхлипывая, пока Арлетти прижимала его к себе.

Они слышали, как расстрельные бригады работали днем и ночью: гестапо ускорило казни приговоренных. Никого из заключенных не выпускали из камер вот уже три дня, поэтому было неизвестно, кто погиб, а кто еще жив.

К тому же у Оливии просто не осталось сил бояться. Она находилась на грани смерти от усталости и боли. Месяцы плохого питания и побоев превратили ее в скелет. Некогда сильное тело настолько ослабело, что девушка с трудом двигала руками и не могла пройти больше пары шагов без отдыха.

После смерти Хайке про Оливию все забыли. Ее словно погребли заживо. Больше не было ни допросов, ни избиений: ее ждала долгая и мучительная смерть от голода.

Узников перестали выводить на прогулку еще в апреле, и с того времени Оливия делила камеру с пятью другими заключенными, но за последние дни двое из них умерли. Трупы так и лежали в камере, пока не начали смердеть, и лишь потом охранники выволокли их наружу.

Оставшиеся четыре женщины почти не разговаривали. У них просто не хватало сил, да и о чем говорить, кроме как о неотвратимости смерти. А поскольку последние три дня им не давали ни еды, ни воды, смерть была очень близко.

Наконец выстрелы во внутреннем дворе смолкли.

Потом до узниц донеслись другие звуки: рев двигателей огромных грузовиков, крики на немецком, грохот сапог за стенами тюрьмы.

— Что происходит? — спросил кто-то из женщин.

— Нас повезут в лагеря.

Рев двигателей усилился. Тяжелые машины двигались, хлопали двери, гудели клаксоны. Все звуки смешались в оглушающую какофонию, длившуюся несколько часов.

Потом грузовики один за другим стали удаляться.

— Они уезжают.

Все женщины медленно подняли головы и стали прислушиваться к затихающему рокоту моторов.

— Не может быть.

— Но это правда. Прислушайся.

— А как же мы? — спросила Оливия.

— А мы будем умирать здесь от голода.

Все четверо подползли к дверям и стали вслушиваться в тишину, а потом принялись стучать по двери слабыми руками и звать на помощь. Их крики напоминали плач покинутых душ.

Но ответа не было.

Узницы опустились на пол, с ужасом глядя друг на друга. От жажды у всех потрескались губы: августовская жара оказалась хуже зимнего холода. Женщины даже пытались пить собственную мочу, но она оказалась слишком горькой, и жажда только усиливалась.

Высокое, забранное решеткой окно больше напоминало узкую бойницу, но оно хотя бы пропускало свет, по движению которого заключенные определяли время. Время шло, и они следили за ползущим по полу солнечным лучом. В тюрьме повисла гулкая тишина.

Около пяти часов вечера возле дверей раздался слабый шум: не прежнее уверенное бряцанье ключей, а робкое позвякивание.

Дверь скрипнула и приоткрылась. Женщины попытались загородиться исхудавшими руками от ослепляющего света. Оливия первой поднялась на ноги.

Их спасительница оказалась такой же заключенной, как и они сами. Женщина в полосатой робе держала в руках большую связку ключей.

— Они уехали, — объявила она.

В ее голосе даже не было радости, только удивление. Она повернулась и пошла к следующей двери.

Постепенно коридор заполнялся женщинами, выходящими из тошнотворно грязных камер. Одни обнимались и плакали, узнавая подруг, которые лишь чудом дожили до этой минуты. Другие просто бесцельно бродили вокруг, не понимая, что происходит.

В конце коридора был туалет, и первым делом освобожденные бросились к раковинам и стали жадно, до рвоты, глотать воду.

Утолив жажду, Оливия побрела в сторону двора. На лестнице она, не доверяя ослабшим ногам, старательно держалась за перила, чтобы не упасть. Сейчас ей хотелось только одного: выйти из тюрьмы.

Двор заполнили похожие на тени мужчины и женщины, которые бродили без всякой цели и направления. Тела последних жертв расстрелов так и лежали Трудами вдоль стен, где их бросили. Кому-то из заключенных даже хватило сил найти простыни и накрыть трупы. Гестаповцев нигде не было видно. Они уезжали в такой спешке, что в некоторых кабинетах еще осталась висеть на вешалках форма. Но, как ни странно, пыточные инструменты они забрали с собой.

Когда ворота во двор начали открываться, отовсюду послышался радостный крик, который быстро стих, едва заключенные снова увидели военных, только в другой форме. Солдаты вбежали, держа оружие наизготовку. Во дворе повисла тишина.

Тут Оливия узнала знакомые каски и мундиры.

— Это американцы! — крикнула она. — Американцы!

Заключенные бросились приветствовать своих освободителей, смеясь и плача от радости, но Оливия не могла сдвинуться с места, потому что силы окончательно покинули ее.

Тюрьму Френ освобождали объединенные силы, состоявшие из отрядов «Свободных французских сил», парижской жандармерии и Четвертой пехотной дивизии американских войск. Перед ними стояла сложная задача разделения узников на политических и криминальных. Во двор вытащили стол из кабинета, и судьбу каждого из заключенных решал совет в составе нескольких офицеров.

В разноголосице криков и человеческом водовороте перед Оливией вдруг выросла крепкая фигура в темном костюме. Глаза на печальном круглом лице с подстриженными усами внимательно, но неуверенно рассматривали Оливию.

— Простите, вы не Оливия Олсен? — спросил мужчина.

— Господин Нордлинг, вы меня не узнаете?

Консул Швеции в Париже Рауль Нордлинг всмотрелся еще пристальнее и смутился:

— Прошу прощения, Оливия. Конечно, это вы. Прошу вас, пройдемте со мной.

— Но мои документы все еще здесь.

— Не имеет значения. У меня в консульстве до сих пор лежит ваш американский паспорт. Идемте.

Их ждал знакомый «вольво» со шведским флажком на капоте. Консул помог девушке забраться внутрь и сел рядом. Когда автомобиль тронулся, Нордлинг еще раз вгляделся в лицо Оливии.

— Еще раз приношу свои извинения за то, что не узнал вас, — сказал он. — Меня уже подводит зрение.

— Незачем извиняться, — возразила Оливия. — Могу представить, как я сейчас выгляжу.

— С вами явно плохо обращались.

— Меня пытали.

— Мне очень жаль, — помрачнел консул.

— Ничего, другим пришлось гораздо хуже. К тому же немцы, кажется, совсем забыли обо мне, когда бойцы Сопротивления убили мою дознавательницу.

— Вы побывали в руках Хайке Шваб?

— Да.

— О боже, — выдохнул Нордлинг в явном смятении.

Дальше они почти не разговаривали. Пока машина ехала к центру города, Оливия смотрела в окно. Перед ее взором вставал тот Париж, который она успела забыть за четыре года: купающийся в вечернем свете и плещущий французским триколором на каждом углу.

На улицах не осталось ни одного флага со свастикой. Исчезла уродливая немецкая бронетехника, и вместо нее появились американские «шерманы» и «джипы» с белыми звездами на боках, а ненавистную серую униформу вытеснил цвет хаки.

Пока Оливия с другими женщинами лежали в кромешной темноте, за Париж шла битва. Толстые стены тюрьмы не пропускали шума сражений, однако сейчас Оливия повсюду видела их свидетельства: сожженные машины, следы пуль на стенах, уличные баррикады и разрушенные дома.

В тот чудесный августовский вечер все парижане высыпали на улицы. Женщины, нарядившись в лучшие платья, дарили солдатам цветы. Мужчины приветствовали американские и французские танки, проезжавшие мимо бесконечными вереницами. Покрытые копотью лица солдат, сидевших на орудийных башнях, светились радостью.

Водитель Нордлинга искусно прокладывал дорогу среди толпы. Оливия странным образом чувствовала себя чуждой происходящему, словно она так и осталась лежать на каменном полу камеры. Наверное, у нее просто не осталось сил радоваться освобождению Парижа и даже своему чудесному избавлению. Свет, хоть и приглушенный, нестерпимо резал глаза, а малейшее раскачивание машины причиняло страшную боль истерзанному телу.

— Господин Нордлинг, куда мы едем?

— В американский полевой госпиталь.

— Мне не нужно в госпиталь. Мне нужно связаться с Джеком.

Консул озабоченно посмотрел на девушку:

— Ваш друг Джек может подождать. А вам в первую очередь необходима помощь врачей.

— Но у меня все в порядке. Разве что немного ослабла.

Нордлинг накрыл ее руку своей большой и мягкой ладонью.

— Конечно же, у вас все в порядке, успокаивающе сказал он. — Пожалуйста, не волнуйтесь. И все-таки сначала надо показать вас доктору. А сейчас просто отдохните. Мы уже скоро приедем.

Она очнулась от полного кошмарами сна. Медсестры открывали на окнах многолюдной палаты шторы, впуская утренние лучи. Оливии давали лекарства, от которых ей было трудно говорить и двигаться. Почти все время она лежала в полузабытьи.

Воспоминания о вчерашнем дне спутались в один клубок. Она помнила, что ее осматривали врачи, но подробностей восстановить не могла.

Вскоре возле ее постели собралась группа мужчин — кто в халатах, кто в военной форме. Они изучали ее историю болезни. Оливия не могла толком рассмотреть посетителей и разобрать их слова: перед глазами все расплывалось, в ушах звенело.

— Наша пациентка страдает от истощения и целого ряда травм и повреждений, — услышала она голос с американским акцентом. — Некоторые внутренние органы в критическом состоянии. А особенно меня тревожат ее глаза.

— Состояние достаточно стабильно, чтобы она выдержала перелет? — требовательно спросил еще один голос.

— Да, сэр. Думаю, вполне достаточно.

— Тогда мы немедленно отправим ее в Штаты.

— Есть проблема. Она не хочет туда лететь,

— Не хочет домой?

— Больная все время твердит о каком-то американском агенте. Утверждает, будто работала с ним, за что гестапо ее и арестовало, И отказывается уезжать, не встретившись со своим, связным.

— Она летит завтра, — сухо отрезал второй голос… — Немедленно известите полковника Дэвиса.

Оливия попыталась сесть.

— Я никуда не поеду, — сказала она. Вернее, попыталась сказать: язык почему-то отказывался слушаться. Девушка в отчаянии протянула руки к врачам.

— Сестра! — крикнул кто-то.

К ней наклонилась медсестра в форме цвета хаки и подрегулировала капельницу, откуда трубка тянулась к руке девушки.

На Оливию снова опустилась темнота.

В следующий раз пациентка пришла в себя уже во второй половине дня. На краю ее кровати сидел американский офицер и что-то говорил. Судя по всему, они уже какое-то время беседовали, но Оливия не помнила ни начала разговора, ни его содержания.

— Простите, не могли бы вы повторить? — пробормотала она.

— Я сказал, что вам предстоит долгий путь.

— Какой долгий путь?

— Состояние у вас неважное, мисс Олсен, и сейчас лучше всего отправиться домой, в американский госпиталь, где вас снова поставят на ноги.

— Но я должна увидеть Джека!

Офицер вздохнул. Нашивка на мундире сообщала его имя: полковник Дэвис. Он был средних лет, с успевшей обгореть на солнце круглой лысой головой, которую он то и дело почесывал.

— Да, мне доложили об этом вашем Джеке. Обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы его найти. Но поймите, он мог использовать дюжину разных псевдонимов, поэтому отыскать его будет не так уж просто.

— Но…

— А еще я вам скажу, что УСС не любит выдавать данные о своих агентах. Там живут по своим законам.

— Что такое УСС?

— Управление стратегических служб, наша разведка. Ваш Джек почти наверняка работает на нее.

— Не могли бы вы через УСС передать ему сообщение? — осмелилась попросить Оливия.

— Там не больно-то обрадуются, если к ним обратятся по поводу одного из их полевых агентов. — Дэвис подался вперед, упершись локтями в колени. — Вам бы радоваться, мисс Олсен. Париж-то освободили, но остальная Франция по-прежнему остается сплошным полем боя. И фашисты так просто страну не сдадут. Чтобы выбить их отсюда, уйдут месяцы, если не годы. УСС и Сопротивление сейчас работают вместе, координируя действия с нашими наступательными силами. Я думаю, что ваш Джек сейчас сражается где-то возле Руана. Там сейчас чертовски горячо.

Оливия почувствовала, как защипало глаза, и по щекам покатились слезы.

— А если его убьют? — прошептала она.

Полковник положил руку ей на плечо:

— Не думайте о плохом. Мы все сейчас в руках Господа и должны довериться его милости.

— Пожалуйста, не отсылайте меня домой, — взмолилась она.

— От меня уже ничего не зависит, — вздохнул военный. — Мисс Олсен, вы проявили достойную уважения храбрость. За свои подвиги вы получите медаль, и…

— Да не нужна мне ваша чертова медаль!

Он не обратил внимания на ее выпад.

— Сейчас один из самолетов готовится к отлету в Штаты, и он вас заберет. Ваши родные уже знают, что вы на пути домой. И они будут просто счастливы вас увидеть. Судя по всему, вы уехали четыре с половиной года назад, и семья с ума сходит от переживаний. — Он ненадолго замолчал. — К тому же прошел слух, будто вас уже нет в живых.

— И кто же сказал, что я умерла?

— Женщина, сидевшая в тюрьме вместе с вами. Она заявила, будто видела, как вас расстреливают. Представьте чувства родных, когда они получили такое известие. Вам не кажется, что они уже достаточно настрадались? А теперь отдыхайте. Скоро вы будете дома.

Полковник дал знак медсестре, и та, невзирая на протесты Оливии, снова добавила морфина в капельницу, погрузив пациентку в забытье.

После обстрела квартиры на набережной Арлетти переехала в свой старый номер в «Ланкастере». Она даже не стала скрывать имя и место проживания от властей, хотя друзья, включая Жози, убеждали ее покинуть Францию или хотя бы перекрасить волосы и изменить внешность.

Однако актриса отказалась хитрить и просто ждала, когда за ней придут. О Зеринге она знала только одно: он вернулся в свое подразделение и отчаянно сражается в Польше, пытаясь остановить наступающих русских. Арлетти уже не чаяла с ним встретиться.

И наконец за ней явились инспекторы жандармерии на большом угловатом черно-белом микроавтобусе.

— О, я потрясена, — холодно заметила Арлетти, когда группа жандармов подошла к ней в мраморном фойе «Ланкастера». — Неужели я заслужила такую группу захвата? Вы же знаете, я не умею отказывать мужчинам.

— Посмотрим, как ты будешь шутить, болтаясь на виселице, — мрачно пробормотал один из жандармов. Он достал наручники, и актриса протянула ему руки, которые он тут же туго сковал. — Леони Батиа, также известная как Арлетти, вы арестованы по обвинению в коллаборационизме.

Оливия смотрела на Париж сквозь плексигласовый фонарь кабины бомбардировщика «либерейтор», но ничего не видела из-за потока слез. Пока огромный самолет выруливал на взлетную полосу, город прощался с ней импрессионистским пейзажем: залитыми солнечным светом домами и зеленой травой.

Взревели моторы, и стальной корпус затрясся. А потом их прижало к спинкам сидений, и самолет, завывая двигателями, ринулся вперед. Пассажиры — по большей части гражданские лица, не привыкшие к перелетам, — нервно хватались за любые попавшиеся под руку предметы в поисках опоры.

Нос «либерейтора» задрался, и шасси оторвались от земли. Самолет стал постепенно набирать высоту, и дальше перед Оливией расстилалось только синее небо.