Парижанки

Глава двадцатая

В декабре наконец случилось то, чего все ждали. Америка вступила в войну.

В начале месяца Япония атаковала Перл-Харбор. Неделю спустя Германия объявила войну США, и Рузвельт начал мобилизацию. Спящий гигант очнулся и полез за своей дубиной. Мир замер на две недели, а потом пришло Рождество.

Париж Оделся в снежный покров, но праздничная погода не принесла радости горожанам. Вернее, некоторым все же принесла, потому что мужчинам в форме и женщинам в шелках смена сезона принесла желанное разнообразие в развлечениях. Все поздравляли друг друга со снежным Рождеством, и даже короткая прогулка по Вандомской площади в мехах, купленных за ничтожную долю их стоимости, превращалась в настоящее приключение.

В «Ритце» устроили грандиозное празднество. Здесь, в самом сердце замерзающего и голодающего Парижа, в каждом камине пылали дрова, а столы ломились от угощений. Оркестры играли сентиментальную немецкую музыку, под которую танцевали пары и вручались дорогие подарки. Генерал фон Штюльпнагель добыл огромное святочное полено[46], которое несколько дней тлело в камине гостиной. Отель украсили блестящей мишурой, а огромная ель, установленная возле парадной лестницы, неизменно вызывала у посетителей восхищенные вздохи. Среди привычных украшений на елке мелькали шары со свастикой, а макушку вместо звезды украшала серебряная голова Гитлера.

Хотя в праздничные дни работникам отеля приходилось трудиться гораздо больше, после Перл-Харбора люди с трудом сдерживали радость. Они наконец увидели надежду в безнадежном ходе войны. Баланс сил не может не измениться! Нацистская Германия не сумеет противостоять США!

В сочельник все собрались вокруг радиолы в столовой для старшего персонала. Прослушивание иностранных радиопередач каралось смертью, но в «Ритце» научились хорошо прятать приемник и внимательно следили за дверями.

Передавали речь президента Рузвельта из Вашингтона, когда он зажигал огни на рождественской ели в Белом доме. Уинстон Черчилль, который в это время был в США с визитом, тоже сказал пару слов. Вальяжные уверенные голоса государственных деятелей сопровождались мелодией звездно-полосатого гимна. Оливия и все остальные работники обнимались и целовались, дарили друг другу приятные мелочи и сласти.

Последовавшее празднование Нового года прошло еще веселее. Самые важные германские лидеры — Геринг, Гиммлер и Борман — вернулись на родину, и оставшиеся офицеры резвились как дети без родительского присмотра.

Майор Зеринг в приступе озорства съехал по перилам лестницы с четвертого этажа, что само по себе было спортивным достижением, если учесть количество поворотов. Впрочем, удивляться не приходилось, поскольку Ганс-Юрген был олимпийским атлетом, в свое время занимавшимся конным и лыжным спортом.

Офицеры люфтваффе сражались на дуэлях багетами и устраивали соревнования, кто выпьет больше шампанского. В ресторанах собиралось столько народу, что танцующим парам в праздничных колпаках, которые раздавал отель, удавалось разве что слегка покачиваться в унисон впритирку друг к другу.

Ресторанная кухня приготовила роскошный ужин на самый изысканный вкус, а в полночь раздался оглушительный салют из петард, трещоток и игрушечных труб, после которого гости выбежали на снег и некоторые излишне возбужденные натуры даже стали палить в небо из табельного оружия. Дамы визжали и рвались обратно, под укрытие крыши, боясь, что пули начнут падать вниз. Бо́льшая часть работников отеля, наевшись и напившись остатков с праздничного стола, заснула на полу в дальней комнате, не в силах вернуться домой.

Однако вскоре жизнь вернулась в привычное русло. Вступление Америки в войну не принесло быстрых результатов. Бои по-прежнему шли на дальних фронтах, и для большинства горожан реальность сводилась к борьбе за еду и топливо. Париж в окружении холода и мрака казался подземным городом-призраком, лишенным света и тепла, и первыми жертвами лишений вновь стали старики, дети и ослабленные болезнями жители.

А в середине апреля, когда в саду Тюильри зацвели вишни и магнолии, Оливию арестовало гестапо.

Сам арест произошел с хорошо отрепетированной легкостью и простотой, которые можно было даже принять за вежливость. К девушке подошли двое в гестаповской форме, обратились к ней «мадемуазель» и попросили поехать с ними в штаб, чтобы ответить на несколько вопросов.

— Всего на час или два, — заверил ее один из них.

Оливии, которая была слишком удивлена, чтобы испугаться, позволили снять форму экономки и переодеться в повседневную одежду. Однако девушка сохранила ясность мыслей и успела спрятать наполовину отснятую пленку среди мусора, а сам «Минокс» засунуть в привычный тайник за трубами с горячей водой. Из «Ритца» на рю Камбон ее перевезли так быстро, что этого почти никто не заметил. Снова пошел снег, скрывая следы происшествия.

Только когда Оливию затолкали в кузов грузовика, она начала паниковать.

Там вместе с ней оказалось еще несколько женщин. Девушка попыталась поздороваться с ними, но солдат, сопровождавший заключенных, наставил на нее винтовку.

— Никаких разговоров. Побереги голос, чтобы было чем кричать. — И он толкнул Оливию с такой силой, что та упала навзничь.

После этого солдат закрыл откидной борт кузова, и внутри стало совсем темно.

Пока грузовик грохотал по мостовым Парижа, женщины потихоньку шептались. Две из них, мать и ее дочь-подросток, были еврейками: у них на пальто виднелись нашивки с желтыми звездами. Их арестовали за попытку передать швейную машинку родственникам в грешно. Префект полиции объявил, что перемещение из Парижа любой собственности, принадлежащей евреям, карается законом.

— Они собираются открыть специальный магазин, — прошептала женщина, — где будут продавать конфискованную у евреев домашнюю утварь.

Раньше Оливия ни за что на свете не поверила бы в такую дичь, но теперь уже знала, что может произойти все что угодно.

Остальных женщин в грузовике арестовали либо за проституцию, либо за торговлю на черном рынке. Одна из них подтянулась к крошечному окошку, забранному решеткой.

— Нас везут во Френ, — объявила она.

В ответ ей раздались возгласы отчаяния. Оливия поначалу думала, что их везут в кабинет дознавателей гестапо на авеню Фош, и похолодела. В городке Френ к югу от Парижа, где размещалась крупная гестаповская тюрьма, заключенных могли сразу казнить. Шансов выбраться оттуда через пару часов практически не было.

— Френ — самое худшее место, — проворчала одна из проституток. — Тюрьма находится в нескольких милях от Парижа, и обратно заставляют идти пешком.

— Если отпустят, — мрачно отозвалась другая. — Потому что оттуда много народу отправилось прямиком в Аушвиц.

Самая молодая из женщин расплакалась. Ее арестовали за детоубийство: она только что сделала подпольный аборт и кровь еще не остановилась. Оливия попыталась утешить бедняжку, обняв ее и отдав свой носовой платок, чтобы та смогла унять кровотечение.

Они ехали еще около часа и прибыли к воротам тюрьмы под сильным снегопадом. Опустив головы, дрожа в неподходящей одежде, женщины вылезли из грузовика, после чего их развели в разные стороны.

Оливия оказалась в одиночной камере с голыми стенами из влажного кирпича и единственным зарешеченным окном, расположенным слишком высоко, чтобы в нет можно было выглянуть. Вместо кровати прямо на полу валялся соломенный матрас, кишащий насекомыми.

Какое-то время она просидела на корточках в дальнем от матраса углу, обхватив колени руками. В голове роились вопросы. Ее арестовали из-за американского гражданства? Или нацисты схватили Джека и он под пытками выдал ее имя? Или на нее донесла Хайке Шваб, давно грозившая ей подобным исходом?

Девушка лишь надеялась, что камеру так и не обнаружили, хотя кто-то из работников отеля мог заметить ее за фотографированием и сдать гестапо.

Сможет ли она вытерпеть пытки? От этого зависела безопасность слишком многих людей: Джека, четы Озелло и всех тех, кто слушал в «Ритце» радиопередачи Би-би-си или позволял себе шутки над немцами.

Дверь с треском распахнулась, вырвав ее из мрачных размышлений. Вошел тюремный охранник, неся в руках тюремную одежду и пару деревянных сабо. Она переоделась под его бдительным взглядом, отвернувшись к стене, и солдат забрал у нее одежду. После этого Оливию снова накрыла тишина, прерываемая только тихим далеким плачем. Наступил поздний вечер, она дрожала от холода, голода и нервного напряжения, как вдруг дверь снова открылась. Два охранника вывели девушку в длинный коридор. Одна из выходивших в него дверей была распахнута, и Оливия увидела, как пожилой уборщик вытирает большую лужу крови на полу камеры. Она тут же отвела взгляд от ужасного зрелища.

Ее привели в кабинет, где за столом сидел офицер гестапо. Рядом стоял охранник с резиновой дубинкой в руках, оценивающе поглядывая на Оливию, точно мясник на тушу перед разделкой.

Толстый и лысый офицер носил круглые очки на манер своего шефа Гиммлера, чей портрет украшал стену у него за спиной. Жирные щеки гестаповца лоснились, будто он только что плотно поужинал, да и манера его обращения казалась тоже какой-то сальной. Он весь сиял притворной любезностью.

— Оливия Олсен, вы американка? — спросил он.

— Я знаю английский, — ответила девушка. — Но я шведка.

— Да, в самом деле, у меня же здесь лежит ваш паспорт. — Он пролистал страницы документа. — Выданный очень кстати всего год назад. Как вы это объясните?

— Мой старый паспорт истек, — заявила Оливия, следуя инструкции Рауля Нордлинга. — Поэтому новый пришлось получать здесь, в Париже. А старый у меня забрали в консульстве.

— Ах вот как. Это все объясняет, не правда ли?

— Это и есть правда.

— Так вы не американка?

— Нет!

Гестаповец просиял:

— Не надо бояться. Мы, немцы, не воюем с невинными женщинами. Вы можете спокойно признаться в своей национальности, не боясь последствий.

— Я шведка. И уже говорила вам об этом.

Он сцепил пухлые пальцы и подался вперед.

— В подвале этого здания находится одна очень известная дама. Ее зовут мадам Гильотина. Она так красива, что многие при встрече с ней теряют голову. Если продолжите лгать, рискуете потерять и свою.

— Вы же говорили, что не воюете с женщинами.

— С невиновными женщинами. Но вы к ним не относитесь, ведь так, Оливия Олсен? Вы шпионка, не так ли?

— Я не шпионка!

Гестаповец принялся перебирать лежащие у него на столе бумаги.

— Два старших офицера люфтваффе, расквартированных в «Ритце», написали рапорты о том, что застали вас роющейся в секретных документах у них в номерах.

— Чушь, — уверенно заявила Оливия. Она сама удивилась неколебимости в своем голосе.

Гестаповец, казалось, был озадачен ее спокойствием. Он моргнул, а она продолжила:

— Я экономка, и моя работа заключается в том, чтобы следить за порядком в номерах. В мои обязанности входит и уборка за гостями. Если старшие офицеры люфтваффе позволяют себе разбрасывать секретные документы, оставляя их на виду, пусть они и отвечают на ваши вопросы вместо меня!

— Вы отвергаете обвинения?

— Разумеется, отвергаю. — Девушка решила разыграть козырную карту: — Я убираю номер самого герра рейхсмаршала Геринга. Видите, каким доверием я пользуюсь?

— Вот именно. Мы знаем о ваших отношениях с Герингом. Он называет вас своей маленькой шведкой, не так ли?

— Он ко мне очень добр.

— Да. Но рейхсмаршала не назовешь образцом осторожности и соблюдения секретности.

— Непременно передам ему ваше мнение.

Офицер расплылся в елейной улыбке:

— К сожалению, Геринга здесь нет и спросить его мы не можем. В настоящий момент он находится в рейхе.

— Он скоро вернется, и тогда я ему расскажу.

Гестаповец пристально изучал девушку масляно поблескивающими глазками за круглыми линзами очков.

— Вы слишком дерзко отвечаете. Возможно, вы не понимаете принципов закона военного времени. Я могу приговорить вас к смерти, руководствуясь одним подозрением в вашей виновности.

Девушка постаралась скрыть, в какой ужас привели ее эти слова.

— Почему вы мне все время угрожаете? Я не сделала ничего дурного. Пригласите сюда шведского консула.

— Чего вы надеетесь добиться?

— Швеция соблюдает нейтралитет. Вы не можете держать меня здесь без оснований.

— Я могу держать вас здесь по любой причине и сколько захочу. — Он помахал рукой. — Вас отведут обратно в камеру, пока мы соберем доказательства обвинения.

— Какие доказательства?

Но ее уже вытолкнули из кабинета в темный коридор, ведущий к камерам. Больше в тот день Оливия никого не видела. Хоть она и храбрилась в кабинете у дознавателя, но в одиночной камере почувствовала настоящий страх. Даже кирпичи, из которых была сложена тюрьма, казалось, источали угрозу. Здесь она была никем и ничем, всего лишь одной из сотен запертых в камерах заключенных, ожидающих приговора. Никогда еще Оливия не чувствовала себя такой беспомощной и одинокой.

Рано утром следующего дня ее покормили. К тому времени по ней уже ползали обитатели тюремного матраса, которым ей пришлось воспользоваться, потому что спать на холодных каменных плитах было просто невозможно. К тому же насекомые быстро освоились в ее грязной тюремной одежде.

На завтрак подали водянистую вонючую кашу в мятой жестяной миске, но Оливия так проголодалась, что вылизала посудину дочиста. Прошло еще два или три часа, и ее снова вызвали на допрос. На этот раз на узницу надели тяжелые наручники, соединенные длинной цепью. Как ни странно, это приспособление больше сковало ее дух, чем тело.

Толстый офицер гестапо, которого, как она потом узнала, звали капитан Келлерман, по-прежнему сидел за столом. Охранник с резиновой дубинкой снова топтался рядом.

— Надеюсь, отведенное вам жилье было удобным? — поприветствовал ее Келлерман деланой улыбкой. — Жалоб нет?

Но Оливия не позволила спровоцировать себя.

— Никаких жалоб, — сухо ответила она.

— Прекрасно. — Гестаповец продолжал улыбаться. — В таком случае перейдем к делу. Вам вменяется в вину прослушивание пропагандистских радиопередач вражеских станций. Что вы на это скажете?

Девушка принялась лихорадочно размышлять. Нацисты панически боялись Би-би-си, которая транслировала новости, описывая события со своей точки зрения, и прослушивание британских передач считалось преступлением, за которое сурово наказывали. Тем не менее лишь единицы не слушали радио хотя бы время от времени. Дознаватель сформулировал обвинение обтекаемо, а значит, просто проверял почву, надеясь заставить признаться без предъявления серьезных доказательств.

— Кто бы вам об этом ни сказал, вас ввели в заблуждение, — объявила Оливия. — Иностранные радиостанции меня не интересуют.

— Разве у вас в «Ритце» нет радиоприемника, настроенного на волну Би-би-си?

— Разумеется, нет. Во всяком случае, я ничего подобного не слышала.

— Как вы шустро отвечаете, — промурлыкал он. — Вас неплохо подготовили к допросам, фройляйн Олсен.

— Никто меня ни к чему не готовил.

— Ваш любовник, Фабрис Дарнелл, был членом Сопротивления.

— Фабрис был обычным журналистом, — зло бросила она. — И за это ваши люди его убили. Я хочу увидеться со шведским консулом.

— Шведский консул не собирается вам помогать, — спокойно заявил Келлерман. — Теперь, когда ему объяснили, что вы американская шпионка, он не желает иметь с вами ничего общего. Он подтвердил, что выдал вам поддельный паспорт по вашей настойчивой просьбе.

Оливии показалось, что под ней разверзся пол.

— Не верю, — выдохнула она.

Черные маслянистые глаза Келлермана внимательно изучали ее реакцию.

Он сам нарушил международный закон и в два счета окажется здесь. — Капитан постучал пальцем по столу перед собой. — У меня уже есть его признание.

— Этого просто не может быть, — возразила Оливия, пытаясь восстановить дыхание. — Потому что мой паспорт в полном порядке. Я гражданка Швеции и требую встречи с работником моего консульства!

Гестаповец бросил на стол какой-то предмет, который оказался блокнотом для рисования. Девушка всегда носила его в кармане своего фартука.

— Вы рисовали портреты немецких офицеров. Вы собирались передать их Сопротивлению, не так ли?

— Это смешно! Я художница!

— Ну да, в одной руке ночной горшок, а в другой палитра? — усмехнулся Келлерман.

— И на эскизах запечатлены работники «Ритца», а не офицеры. Немцы слишком уродливы, чтобы их рисовать.

Он рассмеялся в искреннем удивлении.

— Неплохо, неплохо. Вам надо выступать на сцене.

Допрос продолжился еще три часа и вращался вокруг одних и тех же вопросов. Она лгунья. Она американка, а не шведка. Ее паспорт — подделка. Фабрис был анархистом и борцом Сопротивления. Она шпионила за офицерами люфтваффе, проживающими в «Ритце», и передавала информацию союзникам врага. Она слушала Би-би-си. Она связана с Сопротивлением и передавала партизанам рисунки, чтобы организовать нападение на изображенных там офицеров. Ее казнят за эти преступления, если она немедленно в них не сознается.

Все это время девушка стояла, и у нее разболелись ноги и спина, а сознание начинало путаться. Она держалась только потому, что понимала: Келлерман ничего не знает. Он не упомянул о Джеке, «Миноксе» или мадам Озелло. Оливия тоже старалась о них не думать, чтобы случайно или от усталости не назвать имена своих соратников. Но придерживаться роли простой шведской девушки, горничной и экономки, становилось все труднее. Время от времени Келлерман подбрасывал вопросы об Америке, например, упоминал названия фильмов или джазовых групп, чтобы она проявила знания, которых не могло быть у шведки.

Елейный тон капитана постепенно менялся. Вопросы становились все острее и нетерпеливее. Казалось, он теряет терпение.

— Это для вас добром не кончится, — угрюмо объявил он под конец. — Отведите ее обратно в камеру.

Экипаж грохотал колесами по мостовой, покачиваясь из стороны в сторону. Лошадь была старой, а кучер почти дремал на козлах. Арлетти и Зеринг молчали большую часть пути. Минувший вечер нельзя было назвать приятным. Актриса привела любовника на вечеринку в дом известного парижского драматурга, который целый час проговорил с Зерингом, попав под очарование его идеального французского и прекрасного чувства юмора. Но потом хозяин дома отвел ее в сторону и спросил:

— Кто твой потрясающий спутник, дорогая?

Узнав о том, что Зеринг — офицер оккупационных сил, драматург побледнел и в ярости отпрянул от Арлетти.

— У тебя не было права приводить его сюда! — воскликнул он во всеуслышание.

Они ушли оттуда рано, и даже напитки, заказанные в стильном баре «Мерис», не смогли поднять им настроения. Так они и отправились домой: угрюмый Зеринг и раздраженная Арлетти.

Когда экипаж ехал по мосту, женщина открыла портсигар и взяла сигарету. Ее гладкие щеки осветил огонек зажигалки, потом портсигар со щелчком закрылся.

— Как же я ненавижу эту проклятую штуку, — пробормотал Зеринг.

Без единого слова Арлетти открыла окно и выбросила портсигар в темноту за мостом. Золотая безделушка блеснула глянцевым боком и исчезла в воде.

— Ты сошла с ума? — воскликнул Ганс-Юрген.

— Я не хочу, чтобы между нами что-то стояло, — спокойно ответила актриса.

— Да он же стоит баснословных денег!

— Надеюсь, ты не рассчитывал, что я отнесу его скупщику. Это ниже моего достоинства, дорогой Фавн. Портсигара больше нет.

— Ты и впрямь сошла с ума! — Он во все глаза смотрел на ее темный профиль. — Я ведь не просил выбрасывать портсигар.

— Не собираюсь тратить время на ссоры, — заявила актриса. — Неизвестно, сколько нам его отпущено.

Зеринг поерзал на сиденье.

— Сейчас, наверное, не лучшее время об этом говорить.

— Говорить о чем?

— Я запросил у Гиммлера разрешение на заключение брака между нами.

Некоторое время Арлетти молчала.

— Жаль, что сначала ты не спросил у меня.

Зеринг не обратил внимания на ее тон.

— Геринг был счастлив. Знаешь, его жена тоже актриса. Судя по всему, он в восторге от тебя. Он поздравил нас и пообещал как можно скорее поговорить с Гитлером.

— С Гитлером?

— Да. Фюрер лично дает разрешения на брак немецких офицеров с женщинами иностранного происхождения.

— Ты совершил ужасную ошибку. — Огонек сигареты красными отблесками отражался в глазах актрисы.

Теперь Ганс-Юрген уже не мог игнорировать ее слова.

— Я думал, ты будешь счастлива.

— Я вовсе не собираюсь выходить за тебя замуж.

— Почему? — изумился он.

— Я не создана для брака. Мы уже говорили об этом.

— Но я люблю тебя, Лань!

— И я тебя люблю.

— Я хочу провести с тобой всю свою жизнь. Разве ты не хочешь того же?

— Мне наш роман видится немного иначе. Я просто не хочу тебя потерять.

— Не беспокойся, Гитлер время от времени разрешает подобные союзы. Надо просто поймать его в хорошем настроении.

— Гитлер отклонит твое прошение, и ты будешь выглядеть дураком. Но что еще хуже, дураком будет выглядеть и Геринг. Тебя отзовут в Берлин. Мы больше не увидимся.

Зеринг рассмеялся.

— Иногда ты такая пессимистка! Все будет в порядке, вот увидишь.

Арлетти отвернулась и стала смотреть в темную синеву ночи.

— Теперь я жалею, что лишилась портсигара.