Парижанки

Глава восемнадцатая

На следующее утро у них почти не было времени для разговоров, хотя Оливия твердо настроилась еще раз обсудить судьбу Хайке. Была середина лета, и солнце, яркое и горячее, уже стояло высоко. Они торопливо собрались, разделив на двоих чашку эрзац-кофе. Джек ушел первым, коротко попрощавшись. Близость, возникшая между ними ночью, исчезла, и Оливия со смешанными чувствами наблюдала через окно, как американец шагает вниз по улице с рюкзаком за плечами. Вскоре он смешался с другими мужчинами, которые торопились на работу, грохоча по мостовой башмаками сабо с деревянной подошвой.

Еще вчера девушка считала Джека неизбежным атрибутом военного времени наподобие мешков с песком, которые теперь лежали вокруг каждого общественного здания, или постов с немецкими солдатами, каждый день проверяющими документы. Он всего лишь помогал ей бороться с нацистами. Но теперь, проведя с ним ночь, пусть даже самым невинным образом, она начала задумываться о других, более личных вопросах. Как его зовут на самом деле? На кого он работает? Куда уходит, закончив опрыскивать виноградники и обучать ее вскрывать замки?

Он говорил об отцовской ферме, но сколько тут правды? Женат ли он? Есть ли у него дети? Не может быть, чтобы мужчина в таком возрасте еще не обзавелся семьей. А если семья у него есть, то где она? Скучает ли он по ней? Возможно, Бланш Озелло знает ответы на эти вопросы.

Когда Оливия чуть погодя спускалась по лестнице, мадам де ла Фей высунулась в дверной проем, точно престарелая гарпия, выискивающая жертву:

— Завела нового мужчину, дорогуша?

— Ему пришлось остаться из-за комендантского часа, — стала оправдываться Оливия.

— Пока ты платишь аренду, мне без разницы, чем ты занимаешься, — перебила мадам де ла Фей с хищной улыбкой.

Теперь Оливия платила ей за каждую неделю вперед, поэтому нынешние отношения с хозяйкой можно было назвать мирными.

— Вообще-то, давно пора найти того, кто согреет тебе постель! — крикнула она вслед быстро удаляющейся девушке. — Из мертвецов неважная компания.

С тех пор, как открылся второй фронт с Россией, в «Ритце» изрядно прибавилось военных. Были установлены пулеметы, смотрящие дулом на Вандомскую площадь, а перед входом теперь всегда дежурили два бронеавтомобиля. В отеле то и дело попадались эсэсовцы в серой форме, высоких сапогах и фуражках с серебристым орлом на околыше.

Отряды, ранее охранявшие высокопоставленных партийцев, теперь превратились в небольшую частную армию, которая занималась настолько ужасными делами, что о них решались говорить только шепотом. До сих пор покровительство Геринга спасало Оливию от преследований, но она понимала, что ситуация меняется и эсэсовцы входят в настоящую силу. Их команды звучали все более громко и властно, и даже приближенные Геринга начали заискивать перед солдатами СС.

Бланш Озелло как раз спорила с одним из них в гостиной, где любила перед обедом поиграть в бридж. Худощавая женщина в светло-розовом костюме от Шанель выглядела совсем хрупкой рядом с крупной фигурой в темно-синей форме, угрожающе возвышавшейся над ней. Большие карие глаза Бланш метали в офицера СС сердитые молнии.

— Нельзя же торчать здесь весь день! — выговаривала она ему. — Вы пугаете клиентов. И вообще вы похожи на Бориса Карлоффа[41], только болтов в шее не хватает. Как, по-вашему, гостям расслабиться, когда вы висите над душой?

— У меня есть приказ, — возразил офицер, сверля Бланш не менее пронзительным взглядом.

Партнеры мадам Озелло за игральным столом заметно нервничали, как и другие посетители гостиной, собравшиеся на предобеденный коктейль. Но жену управляющего их реакция не смущала.

Мне нет дела до ваших приказов. Имейте в виду, милейший: это мой отель, и здесь исполняются мои приказы. Или придется сообщить Генриху Гиммлеру, какое безобразие вы тут устроили.

Отвага Бланш внушала ужас и восхищение. Если бы офицер CG знал, что разговаривает с американкой, к тому же еврейкой, ее жизни угрожала бы серьезная опасность. Но, как ни странно, эсэсовец, как громадный доберман-пинчер, на которого набросился пекинес в розовых ленточках, мигом стушевался и покинул гостиную.

Оливия подошла к Бланш, пока та не вернулась к картам. Глаза мадам Озелло светились триумфом.

— Упоминание Гиммлера заставило мерзавца поджать хвост, — похвасталась она. — О нацистах стоит помнить одно: все они боятся друг друга. Сумеешь назвать правильное имя — и дело в шляпе.

— Бланш, можно вас на минутку?

— Конечно, детка. Что такое?

— Мари-Франс собралась увольняться. Мне неловко просить, но я бы очень хотела получить ее место. — Оливия понизила голос до шепота. — Это очень облегчит мою деятельность.

Бланш окинула ее задумчивым взглядом.

— Я поняла тебя. Да и лишняя монета не повредит, правда?

Не успела Оливия ответить, как к ним подбежал посыльный в сюртуке с медными пуговицами.

— Мадам Озелло, вас просят к телефону.

— Не уходи, я сейчас вернусь, — сказала она Оливии.

Девушка устроилась в углу гостиной и стала ждать. Гостиная, одна из самых красивых в отеле, была от пола до потолка отделана панелями из грушевого дерева; на встроенных стеллажах хранились под стеклом книги в сафьяновых переплетах. Глубокие кресла с округлыми спинками, обитые бархатом темно-красного цвета, стояли на обюссонском ковре[42] с легким цветочным орнаментом, созданным специально для этой гостиной. Когда солнце заглядывало в высокие арочные окна, становилось понятно, почему именно здесь состоятельные модницы любят собираться посплетничать. Специально для дам на небольших столиках стояли накрытые высокими стеклянными колпаками блюда с разноцветными пирожными «макарун» и бесперебойно работал бар.

Когда Бланш вернулась, на лице у нее блестели слезы.

— Сволочи, — процедила она сквозь сжатые зубы.

— Что случилось?

— Нацисты снова взялись за евреев. И теперь арестовывают их тысячами. Начали на рассвете, прочесывают Одиннадцатый округ, проверяют документы, заходят в магазины и дома. И всех евреев, которые попадаются им в лапы, сгоняют в грузовики и куда-то увозят. Одному богу известно, что будет с ними дальше.

Оливия сразу подумала о Ласло Вайсе.

— Мой старый учитель живет в Девятом округе. Надо скорее предупредить его!

— Подожди, торопыга, — удержала ее Бланш, положив руку на плечо Оливии. — Ты ему ничем не поможешь.

— Мне пора.

— Не ходи туда! — крикнула Бланш в удаляющуюся спину Оливии.

Вокруг было полно немецких военных грузовиков и черных «ситроенов», которыми пользовались гестаповцы. Иногда в море стальных касок мелькали кепи французских жандармов, которые активно помогали фашистам в рядовых операциях по зачистке. Но на этот раз, как и сказала Бланш, масштаб был несравнимо больше.

На улицах стояли толпы людей в потрепанной одежде, которых сгоняли в грузовики. Некоторые из несчастных держали в руках чемоданы или узлы с небогатым скарбом, другие были в рабочей униформе. Как ни странно, у горожан были совершенно безропотные лица, словно нацисты каким-то образом сумели убедить народ в правомочности своих действий. А может, эти люди просто хотели, чтобы страдания наконец закончились?

Оливию дважды останавливали и проверяли документы, и оба раза разворачивали, заставляя идти другой дорогой. В итоге, выбравшись из крохотной боковой аллейки, она оказалась на рю Лепик. Рынок процветал, несмотря на все тяготы военного времени. Сегодня как раз был базарный день, и местные домохозяйки вовсю торговались, пытаясь хоть немного сбить немыслимые цены и купить еды домочадцам. Жизнь шла своим чередом.

Оливия с трудом пробилась сквозь толпу к дому номер 17 и принялась колотить в дверь. Ей долго не отвечали, потом наконец послышалось тихое шарканье. Когда дверь открылась, сердце у девушки чуть не выскочило из груди. Перед ней стоял не Ласло, а одна из его соседок, маленькая старушка, носившая ему продукты. Ее морщинистое лицо застыло в маске скорби.

— За ним пришли сегодня рано утром. Раньше Ласло не трогали, ведь он совсем ослаб, но сегодня забрали.

Оливия не смогла сдержать слез.

— Его били?

— Он шел как агнец на заклание. Даже, кажется, улыбался в усы. А час спустя солдаты вернулись с другой машиной и вычистили всю квартиру Ласло. — Старушка отперла его дверь: — Вот, полюбуйся.

Оливия перешагнула порог. Мебели в квартире совсем не осталось, но в одной из комнат кучей валялись картины Ласло: разбитые рамы, разорванные холсты.

— Они забрали все его вещи, — пояснила хозяйка. — Даже старую одежду, краски и кисти. А картины уничтожили. Назвали их дегенеративным искусством, не отражающим реальности. — Она погладила по спине Оливию, которая рыдала от беспомощности. — А я вот тебя спрошу: что такое реальность? Кто знает?

— Вот она, реальность, — всхлипнула Оливия, указывая на гору уничтоженных картин. — Работы гения, превращенные в хлам.

— Что поделаешь, — сказала старушка. — Но он знал, что за ним придут, и передал мне кое-что для тебя. Вещица у меня в квартире. Идем.

Оливия поплелась за соседкой, покинув жилище Ласло, которое теперь стало пустым и мертвым, как прошлогоднее птичье гнездо, свалившееся с ветки. Казалось, тут никогда и не жили, а от художника остались лишь обломки искусства, в которое он вложил всю жизнь.

Квартиру старушки окутывал пар с ароматом требухи, которую она варила на плитке. Соседка подошла к шкафу и принялась рыться внутри.

— Ласло попросил хорошенько спрятать подарок. Сказал, что ты обязательно придешь. Куда я ее положила? А, вот же она, прямо у стенки.

Она протянула Оливии маленькую картину в раме. На холсте была изображена сидящая возле окна молодая женщина со светлыми волосами и голубыми глазами. Оливия поняла, что держит в руках собственный портрет, хотя не могла вспомнить, чтобы для него позировала. Наверное, Вайс писал по памяти или делал наброски, пока она занималась своей работой. В полотне безошибочно узнавался свободный, насыщенный жизнью и светом стиль художника, а лицо девушки лучилось надеждой и невинностью. Сквозь слезы Оливия разобрала подпись на обороте: «La Suedoise», «Шведская девушка».

Доктор Бланке принял Шанель с холодной официальностью. Встреча проходила в отеле «Мажестик», огромном дворце на авеню Клебер, где Коко когда-то бывала на роскошных праздниках и приемах. Теперь там размещалось немецкое командование. Именно там окопался доктор Бланке, неустанно руководя конфискацией собственности евреев — от заштатных пекарен до крупных фабрик.

Курт Бланке и в прошлую встречу не показался благодушным, а теперь от него веяло просто арктическим холодом. Когда адъютант проводил Коко, Шпаца и Рене в его кабинет, адвокат бросил на них лишь мимолетный взгляд, блеснув очками, и указал на три жестких стула перед его столом, продолжая что-то строчить.

Коко села на средний стул, а Рене де Шамбрюн и Шпац фон Динклаге, надевший ради такого случая серую военную форму вермахта, устроились по бокам от нее. Коко была в платье из кремового кружева, сшитом по ее эскизу.

Со стены над столом на них смотрели портреты Адольфа Гитлера, Германа Геринга и Генриха Гиммлера. Противоположную стену украшал флаг с огромной свастикой.

Долгое время в кабинете раздавался только скрип пера о бумагу. Коко наблюдала за адвокатом с растущим раздражением. Ей не терпелось узнать, как продвигается ее дело с Вертхаймерами. Наконец Бланке надел колпачок на ручку, сложил бумаги в папку и поднял взгляд на посетителей.

— Ваш иск отклонен, — коротко объявил он.

Коко чуть не вскочила со стула. После всех переживаний, после мук совести и чувства вины она ожидала чего угодно, только не этого.

— Что вы имеете в виду?

— Вами изначально были предоставлены неточные сведения, — ответил гестаповец. — Братья Вертхаймеры ныне проживают в Соединенных Штатах. Компания, производящая духи, находится в собственности Феликса Амио, президента SECM[43]. Профессор Амио — ариец, конфискация принадлежащих ему активов невозможна.

— Но это же просто прикрытие! — взорвалась Коко. — Типичный трюк Вертхаймеров!

— Профессор Амио, — продолжил доктор Бланке, — владеет несколькими патентами на тяжелые и легкие бомбардировщики, которые производит его компания. Он друг и соратник Германа Геринга, вместе с которым занимается реализацией многих проектов люфтваффе.

— Что?

— Сейчас он строит транспортные и военные самолеты для Германии.

— Возмутительно!

Рене де Шамбрюн, уже догадавшийся, в какую сторону дует ветер, стал шептать ей на ухо:

— Коко, ничего не поделаешь. Придется отступить.

— Тебе легко отступать, — огрызнулась она. — Это не твои деньги! — Когда модельер снова обратилась к доктору Бланке, голос у нее дрожал: — Вы хотите сказать, Геринг якшается с этими евреями?

Шпац торопливо схватил Коко за руку, чтобы заставить ее замолчать. Доктор Бланке всего лишь приподнял бесцветные брови, но от этого его гримаса не стала менее угрожающей.

— Советую вам следить за своим языком, мадам, — отчеканил он.

Де Шамбрюн тоже положил руку на плечо Шанель, но она стряхнула ее.

— Я пришла к вам за помощью, а вы хотите сказать, что меня опять обокрали?

— Коко, — пробормотал де Шамбрюн, — ради бога, замолчи.

— Не буду молчать! — взорвалась она. — Это немыслимо!

Доктор Бланке тоже позволил себе проявить эмоции. Его и без того тонкие губы еще больше сжались.

Я оказался в крайне неудобном положении перед рейхсмаршалом. И жалею, что не получил всей информации до того, как начал действовать. Будь обстоятельства известны мне заранее, я не стал бы противоречить интересам Германа Геринга. Должен вам сообщить, что шансов на успешное разрешение этого дела не существует.

— Но вы обещали!

— Дорогая, — быстро заговорил Шпац, — евреи обезопасили свое состояние, и теперь оно находится под зашитой Геринга. Здесь доктор Бланке ничего поделать не может.

Коко умоляюще протянула руки к адвокату:

— Я дала вам двадцать миллионов франков!

— Вертхаймеры предоставили в распоряжение рейхсмаршала сумму в пятьдесят миллионов франков.

— Пятьдесят миллионов? — повторила потрясенная Шанель, осознав, что Пьер Вертхаймер снова ее обсчитал, обхитрил и обошел, выдвинув более выгодное предложение. — А как же мои деньги?

— Средства, переданные вами гестапо, израсходованы. Всего доброго.

Коко открыла рот, чтобы возразить, но, к большому облегчению фон Динклаге и де Шамбрюна, не смогла издать ни звука.

Рене де Шамбрюн поблагодарил доктора Бланке за уделенное время, а фон Динклаге отсалютовал, после чего мужчины подхватили под руки свою оторопевшую спутницу и вывели ее из кабинета, не проронив больше ни слова.

Когда они уже спускались по ступеням крыльца, к Шанель вернулся дар речи.

— Я рыдала от жалости к этому мерзавцу Вертхаймеру! — прошипела она сквозь зубы. — Рыдала! А он меня снова обхитрил!

— Геринг хочет с тобой познакомиться.

Арлетти открыла глаза.

— Зачем?

Зеринг рассмеялся.

— Странный вопрос. Все хотят с тобой познакомиться.

Они лежали в постели в его номере, все еще не размыкая объятий после бурного соития. Кожа Зеринга поблескивала мелкими капельками пота, а Арлетти, как всегда, сохраняла прохладную отстраненность, несмотря на страсть, которой только что отдавалась. Она приподнялась на локте, чтобы дотянуться до бокалов с шампанским, которые стояли на прикроватной тумбочке. Любовник воспользовался этим, чтобы поцеловать ее в грудь, и актриса зарылась лицом в его шевелюру. Арлетти испытывала к этому мужчине почти материнские чувства, которые удивляли ее саму. У нее не было детей, не было даже желания их иметь; видимо, теперь подавленная тяга к материнству проявилась в желании называть Зеринга Фавном и окружать заботой и лаской.

— Он знает о нас? — спросила Арлетти.

— Разумеется.

— Отношения между немецкими служащими и французскими женщинами строжайше запрещены.

Он взял бокал с шампанским у нее из рук.

— Запрещены, но далеко не строжайше, моя дорогая Лань. Достаточно посмотреть вокруг.

— Между простым солдатом, заведшим французскую подружку, и нашими отношениями существует принципиальная разница. Ты сам слышал, как шушукались в зале, когда мы на днях пришли в театр.

— Тебе показалось.

— Вряд ли. Я боюсь Геринга.

— Не стоит. Он очень хорошо ко мне относится, еще со времен Испании. Я его протеже, я ведь говорил. — Ганс-Юрген жадно выпил и протянул ей бокал, чтобы она наполнила его снова. — И он сам пригласил нас на чай в свой номер. Ты очаруешь рейхсмаршала.

— Неуверена.

— Почему ты так пессимистично настроена?

— Я уже назвала причину. К тому же я старше тебя на десять лет. Да и репутация у меня не лучшая.

Зеринг улыбнулся.

— Да, ты действительно старая и коварная хищница.

— А ты просто Фавн на слабых ножках, припавший к моей груди в поисках молока. Будь я твоим отцом или тем, кто питает к тебе отеческие чувства, я бы с большим подозрением отнеслась к такой «лани». А то и взяла бы лук и пустила стрелу прямо ей в сердце

— Не глупи. — Он забрал у Арлетти бокал и поставил на стол, а потом лег на нее сверху, раздвигая ей бедра коленями. Он уже был готов к следующему раунду.

— Ты немец до мозга костей, — промурлыкала она. — Стоит только заговорить про охоту, как ты готов стрелять.

— Я готов любить тебя. Остальное меня не интересует.

Ей нравилась ненасытность Ганса-Юргена, его молодой пыл и выносливость. Ее уже давно, со времен далекой юности, не любили с такой страстью. Прежние любовники актрисы, возможно, были нежнее и искуснее, однако их чувства казались эфемерными. Зеринг умел проявлять мягкость — но не в постели. Он был однозначно образованнее и воспитаннее Арлетти — но не в постели. Он мог быть задумчивым и лиричным но не в постели. А в постели он неизменно удивлял актрису безудержным пылом и неутомимостью.

Она закрыла глаза и отдалась своему Фавну, который стремительно превращался в неистового быка.

Когда вошла Хайке, Оливия, убиравшая номер, инстинктивно отпрянула, шагнув за кофейный столик. Ее маневр не ускользнул от внимания немки, и та усмехнулась.

— Можешь больше от меня не прятаться.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Только сказать auf Wiedersehen[44]. — Она внимательно изучала Оливию черными поросячьими глазками. — Будешь по мне скучать?

— Ты уходишь? — удивилась Оливия.

— Я увольняюсь из «Ритца». Только теперь по своему желанию: нашла место получше.

Оливия постаралась скрыть свои чувства и удержалась от вздоха облегчения. Теперь можно забыть и о страхе перед Хайке, и о перспективе расправы с ней.

— Я рада за тебя.

— Еще бы. Ты сможешь заниматься своими темными делишками, и за тобой некому будет присматривать. Но рано или поздно ты допустишь ошибку, и тогда берегись.

— Ничем таким я не занимаюсь.

— Так я и поверила. Ты не донесла на меня Озелло после того случая в прачечной?

— Нет.

— Почему?

— Это личное дело. — Впрочем, Хайке не знала, что Оливия все же рассказала о нападении, причем тому, кто мог наказать Шваб гораздо строже, чем месье Озелло. — Не хотела, чтобы у тебя были неприятности.

Хайке склонила голову к плечу.

— Или тебе понравилось? Совсем чуть-чуть.

— Нет, ни капельки.

— Может, ты все же меня любишь? Чуть-чуть.

Оливия постаралась поскорее отвлечь немку:

— А что за новое место?

Хайке многозначительно помолчала.

— Я вступаю в ряды гестапо.

— Тебе подходит такая работа, — ровно произнесла Оливия.

— Да, подходит. Я уже давно работаю у них секретным агентом. А теперь мне предложили перейти в штат. Дел невпроворот. Мне выдадут форму и собственную машину. Думаю, мне понравится на новой должности.

— Уверена в этом.

— Если хочешь, заходи ко мне. Гестапо размешается на авеню Фош. Впрочем, ты и сама знаешь. — Хайке усмехнулась. — Но лучше приходи просто в гости, Блондхен. Следи, чтобы я не обратила на тебя внимание по долгу службы. Я-то буду только рада, а вот тебе не поздоровится. — Она нагло помахала широкой ладонью: — До скорой встречи.

Когда Хайке ушла, у девушки закружилась голова от облегчения. У нее словно камень свалился с плеч. Теперь жизнь станет гораздо легче. Во всяком случае, Оливия на это надеялась.