Парижанки

Глава шестнадцатая

Арлетти не столько услышала, сколько кожей ощутила молчание, накрывшее зал, едва они вошли в ресторан отеля «Ритц».

Она привыкла к тому, что ее везде узнают, но теперь впечатление было другим. Стоило им с Зерингом появиться, воцарялось мертвое молчание. Люди прерывали разговоры и оборачивались, чтобы посмотреть на актрису и на человека в форме рядом с ней, а потом начинали шептаться.

И дело не в том, что в ресторане не было француженок рядом с мужчинами в немецкой военной форме. Один из самых больших столов как раз занимали три такие пары, которые уже достаточно угостились шампанским и оглушительно хохотали. При виде молодых красавиц рядом с пожилыми обрюзгшими нацистами публика привычно пожимала плечами.

Однако Арлетти знала, что ее судят по-другому и появления с Зерингом ей не простят. Стенки сияющего кокона ее счастья задрожали, и она кожей ощутила прикосновение холода.

Но тут Зеринг взял ее за руку, и кокон тут же восстановился, засияв ровным золотым светом.

Поль, вышколенный метрдотель ресторана «Л’Эспадон», незаметно отвел их к самому уединенному столику, расположенному в углу зала. Там они были не видны остальным посетителям — если только две дамы, сидевшие за соседним столиком, не станут беспардонно оборачиваться, бросая на пару осуждающие взгляды. Впрочем, судя по всему, пресловутые дамы, разряженные по последнему писку моды, собирались сполна удовлетворить свое любопытство. Кокон снова замерцал.

— Ты побледнела, — заметил Зеринг, как только они уселись на обитые бархатом стулья друг напротив друга. — Тебе нехорошо?

После поразительной близости, которая возникла между ними в консерватории, актриса внезапно почувствовала себя неловко в его присутствии.

— Возможно, нам не стоило сюда приходить.

— Разве ты не рада нашей встрече?

— Очень рада. Вот только…

— Только что?

— Сам знаешь.

Зеринг подался вперед:

— Не обращай на них внимания. Эти люди не имеют к нам никакого отношения, как и мы к ним.

Его взгляд был способен стереть все дурные предчувствия и опасения Арлетти. Или почти все.

— Я для них нечто вроде символа.

— Символа прекрасной Франции?

— Я не настолько самонадеянна. Но кое-что все же значу. И публике не нравится видеть меня…

— Со мной, — тихо произнес Ганс-Юрген, закончив фразу за нее.

— С представителем оккупационных войск. — Актриса улыбнулась. — Который к тому же красив как бог.

— Ты хотела сказать, как дьявол.

— Между богом и дьяволом не такая уж большая разница. Но остроконечные уши определенно указывают на принадлежность к дьявольскому лагерю.

— Пусть на нас глазеют сколько угодно. Мне ничто не испортит этот вечер.

— Мне тоже. Приятно показаться в обществе с обладателем таких ушей. Жози говорит, что тебя надо воспринимать как Юлия Цезаря, явившегося приобщить к цивилизации галльских варваров.

— По-моему, все обстоит как раз наоборот. Я явился, чтобы ты приобщила меня к цивилизации.

Официант подал меню, и они выбрали шатобриан и «Сент-Эмильон» 1900 года.

— Как жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах, — заметил Зеринг, когда они сделали заказ. — Мне отвратительна эта война. Да и все войны. Я достаточно насмотрелся на сражения в Испании.

Взгляд Арлетти скользнул по ленточкам за участие в операциях на кителе Зеринга и по ордену Железного Креста.

— Ты был в Испании?

— Да, в составе легиона «Кондор»[38].

Это название повсюду сеяло ужас.

— И повинен в тех зверствах?

— Зверства там были повсюду.

— Но ты в них не участвовал?

— Участвовал. Не могу сказать, что на моих руках нет крови невинных.

Арлетти посмотрела ему в глаза:

— Но ведь ты нацист?

— Да, я вступил в партию в тридцать восьмом. Поздновато, чтобы сделать карьеру, но как раз вовремя, чтобы принять участие в войне. Отец давно меня подбивал, и надо было его послушать. Он очень мудрый человек, многого добившийся на дипломатическом поприще.

Арлетти переплела пальцы и оперлась о них подбородком.

— Расскажи о себе.

— Тебя ждет история разочарований, — предупредил Зеринг. — В молодости я решил искать удачи в Южной Америке. Но, увы, не проявил никаких талантов в бизнесе и уехал оттуда беднее, чем прибыл. Потом мне доверили представлять Германию на берлинских Олимпийских играх тридцать шестого года в конных видах спорта, но прямо накануне я самым глупым образом сломал руку. Поэтому пришлось только смотреть с трибуны, как наша команда легко собирает все золотые медали. Я писал стихи, но ни один издатель не согласился их публиковать. Смирившись, я решил остановиться на юриспруденции.

— Ты специально рисуешь себя трагическим героем, чтобы я прониклась к тебе сочувствием?

Ганс-Юрген расцвел в замечательной улыбке, демонстрируя идеальные зубы:

— Ты слишком умна для этого.

— А теперь расскажи, как все было на самом деле.

— В смысле, все остальное, кроме неудач? Ну что же, я родился в Стамбуле, где служил мой отец. Получил хорошее классическое образование и, помимо глупейших приключений, занимался изучением права в Берлине, Лейпциге, Гренобле, Клермон-Ферране, Париже и Лондоне. Говорю на английском, испанском и французском, ну и на довольно приличном немецком. В тридцать седьмом от скуки вступил в люфтваффе, и в ходе Испанской войны мне повезло привлечь внимание Германа Геринга. Благодаря ему я дослужился до звания майора, чем сейчас и пользуюсь.

— Так ты тот самый арийский сверхчеловек, о котором мы все столько слышали. — Арлетти шутила лишь наполовину. — Причем тебе едва исполнилось тридцать.

— Мне тридцать два.

— А знаешь, сколько мне лет?

— Надеюсь, для тебя это не имеет значения, потому что мне совершенно не важен твой возраст. — Зеринг впился в нее взглядом. — Ты величайшая актриса столетия. И я у твоих ног.

— Надеюсь, ты собираешься подняться чуть выше.

На мгновение глаза у немца расширились, но потом он расхохотался.

— Однако ты прямолинейна.

— Иначе не умею.

— У тебя было много любовников?

— В основном любовниц.

— Женщины? — Зеринг выглядел озадаченным. — Я говорю о романтических отношениях.

— Я тоже.

— Но тогда ты…

— Нет.

— Я не понимаю!

— И не обязательно понимать. Тебе это никак не помешает.

Ганс-Юрген растерялся:

— По-твоему, тебе захочется быть с мужчиной?

— Мой дорогой Фавн, мужчина способен повторить любое действие женщины. Однако ты обладаешь тем, чего у женщин попросту нет. — Смущение молодого офицера развеселило Арлетти и позволило вернуться к амплуа сложной и опытной женщины. Она снова стала собой, дразнящей и ироничной. — Помнится, ты проделал путь в сотню километров, чтобы познакомиться с моей полной версией без цензуры. Именно это я тебе и даю.

Подали «шатобриан» — нежный стейк, нарезанный ломтиками и истекающий розоватым соком. Возможно, в качестве знака внимания Зерингу, мясо подала по-эльзасски, с томленой квашеной капустой и тонкими пластинами бекона. Сомелье торжественно открыл вино для пробы, и только после этого они начали есть.

— Ну конечно, — донесся женский голос от соседнего столика. — Она же играет шлюх в кино. Чего еще от нее ждать?

— О да, — живо откликнулась вторая кумушка. — Для такого выбора ролей должна быть причина. Но когда видишь подтверждение этому в реальной жизни, прямо-таки кусок в горло не лезет.

Намеренно громкие голоса давали понять, что представление устроено для зрителей.

Арлетти замерла, а ее спутник невозмутимо поднес бокал к губам.

— Они приходят сюда специально для того, чтобы оскорбить таких, как мы, — произнес он. — Считают себя патриотками. А их мужья тем временем ведут дела с Берлином и зарабатывают огромные деньги.

— Терпеть не могу таких женщин, — заявила первая соседка еще громче. — Меня от них тошнит!

Зеринг отложил салфетку и развернулся лицом к говорившим.

— Известно ли милым дамам, — произнес он на безукоризненном французском, — что оскорбление офицера немецкой армии карается минимум пятью годами заключения? Но если услышу еще хоть слово, специально для вас добьюсь приговора лет на десять.

Ответом ему было полное молчание, и Зеринг спокойно вернулся к своей тарелке. Буквально через минуту Арлетти заметила, как побледневшие соседки поспешно покинули ресторан, оставив на столе почти не тронутые блюда.

Актрису охватили противоречивые эмоции. Она содрогалась в отвращении, но была в восторге; стыдилась, но в то же время торжествовала. В Зеринге чувствовались подспудная сила и власть, и это придавало потрясающий оттенок их отношениям. В силу происхождения Арлетти часто приходилось терпеть издевки и оскорбления, несмотря на известность. Но теперь, когда рядом с ней Зеринг, никто не посмеет даже бросить кривой взгляд в ее сторону. Ее положение в «избранном кругу», как называла его Жози, обрело незыблемую прочность.

Ганс-Юрген с тревогой покосился на нее:

— Надеюсь, ты не расстроилась?

— Будь ты на десять лет старше, — пробормотала она, — ты вряд ли поступил бы вот так.

— Но я не старше на десять лет, — спокойно и уверенно ответил он. — Я такой, какой есть. И любому, кто тебя заденет, придется иметь дело со мной.

Арлетти положила нож с вилкой на стол.

— Давай поднимемся к тебе в номер.

Спустя три недели, направляясь на встречу с Джеком, Оливия и тревожилась, и радовалась. К этому времени уже должны были проявить отснятые ею пленки и оценить пользу от ее усилий. Было бы замечательно сбить спесь с Джека, но вдруг ее ждет откровенная издевка?

Когда девушка подошла к хижине, дверь была распахнута настежь. Джек сидел за импровизированным столиком из перевернутой бочки, на котором разместились бутылка вина, два спелых персика и домашний крестьянский пирог.

— Воскресный обед, — лаконично провозгласил Джек, жестом приглашая девушку присесть на перевернутое ведро. — Надеюсь, тебе нравится tarte de brie[39].

Я постоянно голодная, — призналась Оливия. — И готова съесть что угодно. Что за повод?

— Небольшой праздник.

Она всмотрелась в лицо американца.

— Ты хочешь сказать, что снимки вышли неплохие?

— Не просто неплохие. — Впервые за все время их знакомства она увидела, как Джек улыбается: словно солнечный луч блеснул над скалистой горой. — Они чертовски хороши!

— Правда? — Оливия вспыхнула от удовольствия.

— Почти все кадры получились идеально. — Джек протянул ей бутылку: — Вот, выпей.

— Спасибо!

— Неужели руки у тебя совсем не дрожали?

— Я старалась не думать о том, что делаю. — Оливия сделала глоток прямо из горлышка, наслаждаясь терпким вкусом вина. — Выходит гораздо проще, если не задумываться.

— Верно. — Джек разрезал сырный пирог складным ножом. — И не только в съемке.

Девушка принялась жадно есть, спросив с набитым ртом:

— А что там было, в этих бумагах? Что-нибудь важное?

Джек улыбнулся ей с видом дрессировщика, который угощает рыбиной морского котика после удачного трюка:

— Некоторые документы очень важны: сообщения люфтваффе о производстве новых самолетов и подготовке новых экипажей. Оценка успешности бомбардировок Британии — кстати, совершенно неверная. Доклады о новых моделях самолетов, которые разрабатывают нацисты. — Джек забрал у Оливии бутылку и отпил немного вина. — Самое удивительное то, что Геринг не отвечает на сообщения из штаба. Берлин прямо-таки с ума сходит.

— Я слышала, как офицеры жалуются, что рейхсмаршал общается только с торговцами предметами искусства. А еще он наркоман.

Джек кивнул.

— Ты дала нам чрезвычайно важную информацию о положении Геринга в нацистской иерархии. Оказывается, оно еще слабее, чем мы думали. Геббельс, Гиммлер и Борман борются между собой за влияние и хотят оттеснить Геринга подальше от Гитлера. Они убеждают фюрера, что на люфтваффе больше нельзя положиться и что виной всему Геринг. А значит, немцы будут все меньше задействовать воздушные силы. Эта информация бесценна.

Оливия купалась в его похвале.

— Я же говорила, что мне нужна еще пленка!

— Согласен. Но из корреспонденции Геринга много не вытянешь. По-настоящему важными вопросами он не занимается, слишком занят своей коллекцией живописи. Бо́льшая часть самых ценных сведений, которые ты нам дала, поступили от его штабных. Тебе следует сосредоточиться на них.

— Тут все гораздо сложнее, — с тревогой заметила Оливия. — Геринг почти всегда сонный, а вот они настороже. Меня недавно чуть не поймали за руку. — И она рассказала о взбешенном гестаповце, который грозился ее расстрелять.

Впрочем, Джека история не впечатлила.

— Ты же выкрутилась?

— Да, но еле-еле.

— Проблема в том, что мы не можем ждать, пока нацисты забудут на столе важные документы, чтобы ты их сфотографировала. Тебе придется самой открывать портфели и заглядывать внутрь, лазать по ящикам письменных столов.

— Это будет непросто, — возразила девушка. — У меня не так много времени. К тому же важные бумаги запирают на замок.

— Это не помеха. Я научу тебя открывать практически любой замок самыми простыми предметами. Если поймешь принцип и хорошенько наловчишься, сможешь управиться за две минуты.

Теплое чувство гордости своими достижениями сменилось леденящим страхом.

— По-моему, меня уже подозревают, — призналась девушка.

— Здесь не удастся тебя натренировать, — продолжил Джек, будто не слышал ее. — Слишком открытое место и слишком много любопытных глаз, чтобы практиковаться вскрывать замки. К тому же надо усовершенствовать твои навыки фотографа. На следующей неделе я приду к тебе в студию.

— А это безопасно?

— Мы же любовники, — напомнил Джек. — По-моему, легенду мы уже создали. — Он внимательно на нее посмотрел. — Если боишься, можешь отказаться.

Девушка сделала еще один глоток вина. Судя по словам американца, ей придется подвергнуться еще большей опасности. Но Оливия сама выбрала этот путь. Она хотела отплатить нацистам за смерть Фабриса и уже сейчас испытывала некоторое удовлетворение. Однако теперь стало ясно: каждый холм, на вершину которого она взбирается, лишь открывает перед ней новые высоты. Если она струсит, то предаст память Фабриса и собственное обещание отомстить за него. Пока рано сдаваться.

Оливия кивнула:

— Хорошо, я согласна.

— Отлично, — отозвался Джек. — Встретимся у тебя в среду вечером. Я дождусь твоего возвращения с работы.

Девушка вздрогнула, вспомнив, что когда-то ее возвращения из «Ритца» ждал Фабрис, но твердо ответила:

— Договорились.

— Еду и вино забери с собой, — сказал Джек, вставая. — Тебе понадобятся силы.

— Это правда?

Арлетти подняла взгляд от столика в баре «Ритца», где читала «Пари-суар». Она не видела Антуанетту уже несколько недель, и за это время ее подруга сильно изменилась. Она похудела и побледнела, прическа растрепалась, а горящие глаза неотрывно смотрели на Арлетти.

— Словам доктора Геббельса можно доверять, — ответила она с легкой иронией. — Садись. Судя по виду, выпивка тебе не помешает.

— Это правда, что ты завела любовника-нациста? — потребовала ответа Антуанетта, не желая садиться.

— А я думала, ты про новости с фронта. — Арлетти кивнула на передовицу, где упоминалось, что Германия напала на Россию и образовала новый фронт от Арктики до Черного моря.

— Не увиливай! — В голосе Антуанетты зазвенел надрыв.

— Где уж мне увиливать, — спокойно ответила актриса. — Мировая война явно важнее маленькой Арлетти.

— Отвечай! — Герцогиня яростно топнула ногой.

На нее начали оглядываться. Фрэнк Майер, почтенный бармен «Ритца», деликатно поспешил к ним от стойки под фресками со сценами охоты.

— Мадам д’Аркур, добрый вечер, — проворковал он. — Какая радость снова видеть вас после долгого перерыва. Могу я предложить вам бокал шампанского?

— Я ничего не хочу, — буркнула Антуанетта.

Но Фрэнк, прекрасно умевший разрешать подобные острые ситуации, уже подвинул стул и усадил герцогиню. У Антуанетты просто не осталось выбора, кроме как послушно опуститься на кожаное сиденье.

— Сию секунду пришлю вам шампанское, — шепнул Фрэнк. — За счет заведения, разумеется. — И бистро удалился.

Арлетти оглядела напряженное лицо подруги, прекрасно осознавая, что за ними теперь следит весь бар.

— Ты плохо выглядишь, — тихо сказала она.

— Спрашиваю тебя последний раз: это правда?

— Да, правда.

Арлетти заметила, как вытянулось лицо у Антуанетты. Герцогиня сорвала одну из своих коричневых перчаток и подняла руку, чтобы отвесить актрисе пощечину. Но та не стала уворачиваться или пытаться защитить себя, а продолжала спокойно смотреть ей в глаза.

Тогда Антуанетта бросила перчатку на стол и заплакала.

— Как ты посмела?!

— У меня не было особого выбора, — пожала плечами Арлетти. — Я влюбилась.

— Влюбилась? В мужчину, да еще и младше тебя на десять лет? В нацистского офицера?

— Похоже на то.

— Ты предала не только меня, ты предала свою страну!

— Я и раньше не блистала патриотизмом. Ты же сама как-то сказала, что женщины моего класса не имеют четких представлений о морали, в отличие от таких, как ты.

— А представления о верности у тебя есть?

— По-моему, верность переоценивают. Обычно о ней вспоминают, когда требуют поставить чужие интересы превыше собственных. Верная собака, верный работник, верная жена, верная француженка. Я не подхожу ни под одно из этих определений.

— Господи! Похоже, я и не знала, какая ты на самом деле!

— Может, и не знала.

Один из официантов в белом сюртуке принес Антуанетте бокал шампанского, который та опрокинула одним махом. Когда официант очистил пепельницу и удалился, Арлетти продолжила:

— Я люблю тебя, Антуанетта, но ты мною не владеешь. Я не твоя собственность. И позволь тебе напомнить, что ты оставила меня еще до того, как я оставила тебя.

— Я оставила тебя, чтобы сражаться в рядах Сопротивления! — воскликнула Антуанетта.

— Ради бога, говори тише, — оборвала ее Арлетти. — Если не хочешь оказаться в застенках гестапо.

— Ты уже меня уничтожила, и мне нет дела до того, что со мной будет дальше.

— В любом случае, сейчас уже поздно сопротивляться. Если бы вы не пустили сюда немцев, мне не с кем было бы спать.

— Это твое оправдание?

— Мне не нужны оправдания, дорогая. — Арлетти взяла со стола серебристый сифон и добавила содовой себе в коктейль. — Однажды воскресеным днем в Курбевуа я вышла из церкви в слезах. Мне было двенадцать, и на исповеди падре задавал мне разные вопросы. Он хотел знать, забавлялась ли я с собой, снимала ли трусики перед мальчиком и тому подобное. Мой отец пришел в ярость. Он прибежал в церковь и выволок падре из исповедальни, вопя ему прямо в лицо, что свернет ему шею, если тот еще раз полезет к дочери с такими вопросами. А падре, маленький рыжий человечек, скулил и вилял хвостом точь-в точь как пес. — Арлетти покачала в бокале напиток. — В тот день я узнала, что священник — всего лишь человек со своими грязными мыслишками. И Бог ничем не лучше.

— Ты отвратительна!

— Я честна, — пожала плечами Арлетти. — Церковь, правительство, государство — сплошь мошенники. Вся Франция раздвигает ноги перед немцами. Я хотя бы получаю удовольствие. И я рада, что ты не ударила меня по лицу: синяк под глазом испортил бы мне вечер. — Она взглянула поверх плеча Антуанетты. — Кстати, у тебя есть шанс познакомиться с моим нацистом. Он как раз сюда идет.

Антуанетта рывком развернулась. Сегодня вечером Зеринг был не в мундире, а в вечернем костюме, идеально подходящем к ситуации. Молодой офицер выглядел невообразимо роскошно — во всяком случае, по мнению Арлетти, — хоть и слегка хмурился, подходя к их столику.

— Антуанетта, позволь представить тебе Ганса-Юргена Зеринга. Но я зову его Фавном, потому что нашла его блуждающим по лесу, после того как его бросила мать. Поэтому я вылизала его с ног до головы и привела домой. Фавн, это моя подруга, Антуанетта д’Аркур.

Зеринг церемонно поклонился, но садиться не стал. Антуанетта уставилась на него; лицо герцогини исказила гримаса ненависти пополам с восхищением.

— Вижу, что соперничать бесполезно, — пробормотала она.

— Между друзьями не бывает соперничества, — возразила Арлетти.

Но Антуанетта уже была на ногах.

— Желаю вам насладиться друг другом, — язвительно бросила она и выскочила из бара.

Зеринг задумчиво проводил ее взглядом.

— Я еще у дверей догадался, кто она такая, — признался он. — Наверное, надо было повернуться и выйти.

— Разрыв был неизбежен, — пожала плечами Арлетти. — И он случился. Со временем она смирится.

— Сомневаюсь. — Зеринг сел. — Она питает к тебе настоящую страсть.

— А я питаю настоящую страсть к тебе.

Голубые глаза Ганса-Юргена тревожно потемнели.

— Я столько всего о тебе не знаю. И никогда не узнаю.

— Готова ответить на любой твой вопрос.

— Вот уж нет. — Он покачал головой. — В тебе слишком много тайн.

— Неправда. Я открытая книга.

— Но твое прошлое…

— Никогда не оглядывайся на прошлое, — перебила она. — Иначе оно схватит тебя за горло, как бешеная собака.

— Не очень-то утешительно.

Подошел официант, и Зеринг заказал вермут.

— Мне не нравятся истории о бешеных собаках твоего прошлого.

— Ты точно не ревнуешь?

— Я знаю, что не должен… — Он еще больше помрачнел.

Арлетти было невыносимо видеть любовника таким печальным. Она взяла его руку и поднесла к губам.

— Не стоит меня ревновать, Фавн. Ты же видишь, как я счастлива с тобой. — Она заглянула ему в глаза. — Посмотри на меня, я целую тебе руку на публике, ради тебя посылая свою репутацию ко всем чертям.

— Прости. Теперь мне стыдно. Я не настолько хорошо владею собой, как ты.

— А я люблю в тебе эту неспособность владеть собой. — Она сладострастно улыбнулась. — Когда в постели ты зовешь меня по имени, когда дрожишь и прижимаешься ко мне всем телом, тогда я знаю, что ты полностью мой.

Зеринг покраснел.

— Ты открываешь мне невообразимые ощущения.

Арлетти нравилась стеснительность любовника, которая проявлялась в самые неожиданные моменты, проникая в трещины его самоуверенности. Проявления его яростной ревности она тоже любила. Ревность Антуанетты была приторной и несносной, а ревность Фавна — чудесным фимиамом, принесенным к ее алтарю, хотя сама актриса не сумела бы объяснить разницу.

— А мне даже не нужно рассказывать, что ты со мной делаешь: ты и сам это видишь. Я как сад, долгие годы не знавший дождя. Сейчас я купаюсь в тебе, и кожа моя превратилась в цветущий луг.

Зеринг улыбнулся, просияв от удовольствия. Потом взял в руки газету, которую она читала.

— Ты уже в курсе последней затеи фюрера?

— Да.

— Он загубил войну.

— Ты серьезно?

Ганс-Юрген отбросил газету.

— Разумеется, я не такой гений стратегии, как Адольф Гитлер, — иронично заметил он, — но даже я знаю, что нельзя вести успешную войну на двух фронтах. Гитлер считает, что наши силы безграничны, но на самом деле мы уже на пределе возможностей. Теперь Германии не победить.

— Ты не кажешься расстроенным.

— Я могу думать только о тебе.

Они собирались в театр. Арлетти забрала свою накидку в гардеробе, Зеринг взял шарф, и они вышли на Вандомскую площадь. Такси в городе почти исчезли из-за нехватки бензина, и вместо них вернулись конные экипажи, словно призраки Belle Epoque[40], появившиеся из полузабытых конюшен на окраинах Парижа. Зеринг мог бы вызвать служебный автомобиль, но им обоим нравились повозки, лошади и кучеры.

Заказанный экипаж уже ждал на улице. Швейцар открыл и придержал для них дверь. Пара поднялась по ступеням и устроилась в экипаже. Слушая стук копыт и колес о мостовую, Зеринг выглянул в окно и указал на Марс — красноватую искру над потемневшим городом.

— Вот где сейчас идет война, — объявил он. — На другой планете, между странными существами, к которым мы не имеем никакого отношения. И которые могут творить такое, чего мы никогда не поймем. Да и не захотим понимать.