Парижанки

Глава тринадцатая

Войдя в апартаменты Коко Шанель в «Ритце», Жози де Шамбрюн и ее милейший муж Рене не удержались от восторженных восклицаний по адресу последнего приобретения кутюрье.

— Это Пуссен[31]? — уточнила Жози, разглядывая горделиво размещенное в центре гостиной огромное полотно, написанное яркими, живыми тонами.

— Лучше, — с довольным видом объявила Шанель. — Это Лебрен[32]. — Она вставила сигарету в янтарный мундштук. — Картине целых триста лет.

— Должно быть, обошлась в целое состояние, — заметила Жози.

Коко просияла:

— Так уж вышло, что мне она ничего не стоила! Один господин еврейского происхождения отчаянно желал избавиться от своей коллекции, прежде чем покинуть Францию.

— Какая находка!

— Настоящий шедевр, — кивнул муж Жози. — Поздравляем, дорогая Коко. — И он снова внимательно оглядел роскошное полотно с изображением полуобнаженной светловолосой женщины, которую пронзают кинжалами солдаты. — Как называется?

— «Жертвоприношение Поликсены», — ответила Коко.

— Кажется, она раскрыла троянцам тайну пяты Ахиллеса, из-за чего и погибла.

— Как ты умен, милый, — с нежностью сказала Шанель.

Граф Рене Альдебер Пинетон де Шамбрюн действительно был очень умен. Он занимался юридической практикой в апелляционном суде Парижа и ассоциации адвокатов штата Нью-Йорк, разбирался в юриспруденции и в людях, а еще очень хорошо разбирался в деньгах. И был адвокатом и другом Шанель вот уже много лет.

Коко проводила гостей к диванам. После пары дней весенних ливней воскресный полдень выдался теплым, и она распахнула окна. Затем подошел Шпац фон Динклаге, и Шанель решила подать чай и сласти.

— К нам скоро присоединится доктор Курт Бланке, — сообщил Рене де Шамбрюн, скрестив длинные ноги. — В немецкой военной комендатуре он заведует еврейскими экономическими связями. — Худой граф де Шамбрюн жадно покосился на блюдо со сластями, но не притронулся к ним. — А именно: занимается исполнением Закона об арианизации[33], конфискует еврейское имущество и предприятия.

Коко оживилась:

— Как раз такой человек нам и нужен.

— Согласен.

В 1920-х годах Коко передала право производства своего знаменитого парфюма «№ 5» Вертхаймерам, и они выпускали духи в огромных масштабах, выплачивая ей десять процентов от дохода. Но доля, поначалу казавшаяся вполне достойной, в конце концов перестала устраивать Шанель. Борьба за увеличение процента превратились для нее в настоящую манию. Де Шамбрюн от лица клиентки подавал один иск за другим, однако результата не добился. Теперь наконец они получили возможность разобраться с евреями по заслугам.

— Впрочем, — продолжил де Шамбрюн, — доктор Бланке намерен проследить, чтобы интересующее нас дело было выгодно и рейху.

Шпац выбрал маленькое пирожное «наполеон».

— Коко уже выделила фонды. Правда, дорогая?

— Да. — Модельер сделала паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного. — Двадцать миллионов франков.

Даже у де Шамбрюна взлетели брови от такой суммы.

— С такими деньгами, уверен, дело быстро продвинется.

Шанель пришлось наступить себе на горло, предложив такие огромные деньги, но Шпац уверял, что это лишь мелкая рыбешка, на которую можно поймать кита. Погоня за богатством требует самых разнообразных жертв. Кто-то жертвует принципами, кто-то — собственной человеческой природой, а иногда приходится жертвовать и своими накоплениями, чтобы в результате получить еще больше.

Если Шанель удастся вернуть доходы, некогда переданные Вертхаймерам, ее богатство станет просто неисчислимым. А де Шамбрюн прекрасно разбирался в погонях за неисчислимыми богатствами. Хотя граф родился в состоятельной семье, он прекрасно понимал Шанель, чья тяга к деньгам тянулась из нищего детства. Вдобавок сейчас во Франции возникли особые условия, которые могли сыграть им на руку.

— У доктора Бланке большой опыт в подобных вопросах, — заявил де Шамбрюн, прихлебывая чай. — Полагаю, сейчас мы как никогда близки к победе.

Как раз в этот момент пожаловал сам доктор Бланке. Даже сегодня, в воскресенье, он прибыл в полной военной форме. Когда гость снял фуражку, оказалось, что волосы у него почти бесцветные, под стать столь же бесцветным глазам. В отличие от прочих, доктор не стал рассматривать роскошное убранство номера и рассыпать комплименты вкусу хозяйки.

— Хайль Гитлер, — произнес он безо всякого выражения и вскинул руку в нацистском приветствии.

— Хайль Гитлер, — отозвались остальные, с разной степенью точности копируя его жест.

В руках доктор Бланке держал портфель, украшенный красной свастикой, с которым не пожелал расстаться даже за столом, положив его себе на колени. Он также отказался от угощения и не стал поддерживать светскую беседу. Даже по воскресеньям он оставался занятым человеком.

— Моя клиентка хорошо известна и не нуждается в представлении, — сказал де Шамбрюн своему коллеге. — Мадам Шанель — добрый друг рейха и оккупационного правительства.

— Как я понимаю, мы обсуждаем вопрос восстановления прав гражданки арийского происхождения на собственность, которая была присвоена евреями? — У Бланке оказался высокий, неприятный тембр голоса, словно пила вспарывала жесть.

Гостю вкратце объяснить детали дела. Он внимательно слушал, делая пометки в блокноте, пристроенном поверх портфеля.

— Совершенно однозначный случай еврейского стяжательства, — изрек он наконец. — Восстановление справедливости для вашего клиента полностью совпадает с основными положениями политики арианизации. Однако все имеет свою цену.

Коко подалась вперед:

— Я предоставляю в ваше распоряжение двадцать миллионов франков.

Нациста совершенно не впечатлила и не удивила предложенная сумма.

— Деньги необходимо внести авансом.

— Не вижу никаких сложностей, — отозвалась Коко.

Бланке кивнул и сделал пометку в блокноте.

— Тогда я немедленно приступлю к действиям.

— Скажите, а все будет сделано законно?

— Не понимаю вашего вопроса, — холодно отозвался доктор Бланке.

Коко нахмурилась. Она уже много лет знала братьев Вертхаймеров. Пьер Вертхаймер, энергичный красавец, обожал ее и даже когда-то делал ей предложение.

— Я не хочу, чтобы происходящее подпортило мне репутацию. Мне просто важно вернуть свое.

Доктор Бланке поднял на Шанель водянистые глаза.

— Все будет сделано в соответствии с законами Третьего рейха.

Модельер обхватила себя тонкими руками, внезапно ощутив странную острую боль в груди.

— С ними будут плохо обращаться?

— С ними будут обращаться так, как они того заслуживают, — отрезал Бланке.

— Но мне… — Она чуть не застонала от нового приступа боли. — Мне не хотелось бы…

— Не тратьте на них свое сострадание, — бросил юрист. — Подумайте о себе. Вы говорили, что всего лишь хотите вернуть свое?

— Да! — выпалила она. Демон, десятилетиями пожиравший ее изнутри, вырвался наружу, точно древний дракон. — Я хочу вернуть свое!

— Тогда предоставьте это нам. — Доктор Бланке закрыл портфель. — Мы решим вопрос. Не забивайте себе голову деталями.

Глаза у Коко защипало от слез. Было ли это отвращение к себе за такой поступок или радость от скорой победы, которой она ждала столько лет, она уже не знала. Стараясь не размазать тушь, она аккуратно промокнула глаза шелковым платочком.

Шанель знала: как только гости уйдут, ей будет очень плохо. Но все-таки она получила то, чего хотела.

Оливия взяла с собой мольберт, холст и краски — так она обычно и собиралась на пленэр до войны. Вид принадлежностей для живописи вызывал странное ощущение и привычное и чуждое одновременно. Ведь с тех пор, как умер Фабрис, в ее душе царили лишь гнев и печаль.

Пробираясь между рядами виноградника, девушка с трудом усмиряла колотящееся сердце. Дожди и солнце благословили лозу, и она буйно разрослась; тонкие усики тянулись во всех направлениях, превращая пологую террасу в лабиринт. В воскресный полдень виноградник на Монмартре многим служил желанным зеленым убежищем, поэтому тут и там раздавались голоса, но их обладателей не было видно за густой порослью. Оливия подумала, что место для встречи выбрано очень удачно: в винограднике легко затеряться. А еще ей стало ясно, что тот, кто устроил встречу, хорошо знал саму Оливию — ведь ее привели именно туда, где она когда-то часто бывала и где сделала столько набросков.

Хижина, представляющая собой увитый плющом сарай, сложенный из старых камней, стояла посередине заброшенного участка земли, идущего под уклон. Поднявшись к ней по забирающей круто вверх тропинке, девушка с досадой заметила там садовника в синем комбинезоне, усердно наполняющего водой медный бак опрыскивателя.

Она тихо чертыхнулась. Возникла непредвиденная сложность: пока садовник не уберется подальше от хижины, нет никакого шанса встретиться со связным. Оливия нерешительно остановилась, держа под мышкой мольберт с кистями и красками. Садовник закончил качать воду и принялся разворачивать резиновый шланг, присоединенный к баку. Когда он поднял кончик шланга, на листву из насадки с шипением стали разлетаться мелкие брызги голубой жидкости.

— Это медный купорос, — вдруг сказал садовник по-английски, напугав Оливию. — Вернее, бордоская смесь. Помогает от грибка и плесени.

Девушка нерешительно подошла к нему.

— Вы…

— Что вы хотели мне сказать? — перебил садовник, сосредоточившись на лозе, которую обрызгивал.

Она замялась.

— Откуда мне знать, кто вы такой?

Мужчина бросил на нее быстрый взгляд, на мгновение показав суровое загорелое лицо.

— Разложите свой мольберт, Оливия.

Он знал ее имя, и это немного успокоило девушку. Но ее по-прежнему не отпускали подозрения.

— Зачем?

— У меня есть причина находиться здесь, — раздраженно пояснил мнимый садовник. — Вам она тоже нужна.

— Ну хорошо.

Она установила мольберт, закрепила на нем подрамник с чистым холстом и разложила краски. Потом взяла мелок и стала делать набросок мужчины быстрыми решительными штрихами.

— Как мне вас называть?

— Джек.

— Вы американец?

— И что?

— Я думала, придет человек из Сопротивления.

— А прислали меня. И я все еще жду ответа на свой вопрос.

— Я работаю горничной в «Ритце», — начала Оливия.

— Это я знаю, — перебил мужчина. — У вас есть информация о Геринге?

Она продолжила рисовать, стараясь передать решительные движения собеседника, и одновременно рассказала о том, что слышала от Геринга о его отношениях с Гитлером. Садовник молча слушал, переходя от лозы к лозе и по-прежнему пряча лицо. В теплом воздухе стоял металлический, но на удивление приятный запах медного купороса.

— Я захожу к рейхсмаршалу в номер каждое утро в десять часов. Мне положено будить его и подавать завтрак до прихода его служащих. Но разбудить Геринга не так просто. Он принимает морфий.

— И что?

— На столе у него всегда лежат бумаги. Официальные документы.

Тут человек, назвавшийся Джеком, замер.

— Как они выглядят, эти документы?

— Обычно напечатаны на темно-желтой бумаге. Вверху страницы изображен орел со свастикой, на некоторых стоит подпись Адольфа Гитлера.

— Вы знаете, как выглядит подпись Гитлера? — удивился ее собеседник.

— Да, он пользуется чернилами особенного цвета.

Мужчина поставил бак на землю и снова стал накачивать в него состав. Наконец-то Джек стал воспринимать ее серьезно: Оливия видела это по изменившимся движениям. Согнувшись над баком, он напоминал какое-то хищное животное, может ягуара, подобравшегося перед броском к цели. Оливия продолжала рисовать, стараясь ухватить эту мрачную решимость, и набросок неплохо ей удался. Она перешла к краскам.

— Вы знаете, о чем говорится в бумагах? — требовательно спросил мужчина.

— Я знаю всего несколько слов по-немецки, но документы похожи на военные приказы.

— На каком языке вы разговариваете с Герингом?

— В основном на шведском. Он неплохо им владеет. Иногда на французском.

— Я иду в хижину. Через несколько минут следуйте за мной.

Он решительно двинулся в увитый плющом сарай, и девушка, как и было велено, спустя пару минут направилась за ним. Но едва она ступила за порог, как увидела направленный на нее ствол пистолета. Мало того, на нем был закреплен глушитель.

Она попятилась к двери, но человек моментально загородил ей дорогу. Она оказалась в ловушке. Раздался рычащий поток слов на немецком, требовательный, вопрошающий. У Оливии все сжалось внутри. Неужели ее предали? Неужели она по глупости добровольно пошла в лапы гестапо?

Она открыла рот, но не издала ни звука. Человек приставил пистолет ей ко лбу.

— Отвечай, — потребовал он. — Или я убью тебя прямо здесь.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, — выдавила она. — Я не говорю по-немецки.

Мужчина щелчком снял пистолет с предохранителя.

— Кто тебя прислал?

— Ты сам знаешь, — она почти задыхалась. — Какого черта! Что ты делаешь?

Он снова заговорил по-немецки, тихо и угрожающе. Оливия прижалась к шершавой стене сарая.

— Я не понимаю. Говорю же, я не знаю немецкого!

Глаза садовника сузились.

— Значит, ты подружилась с Германом Герингом. И насколько вы близки? Ты его любовница?

— Разумеется, нет!

— Зачем ты сюда пришла?

— Чтобы предложить информацию, — яростно зашипела она. — Я американка, черт тебя подери!

— Ты шведка. А шведов на этой войне не отличить от нацистов.

— Я только по происхождению шведка. А ты… — Оливия редко прибегала к бранным словам, но шок от пережитого словно прорвал плотину, и девушка разразилась потоком коротких, хлестких и емких определений.

На удивление, именно ругань убедила Джека в искренности Оливии. Пистолет снова исчез в потайном кармане.

— Если ты предательница, то закончишь на дне Сены, — тихо предупредил он.

Она прижала руки к бешено колотящемуся сердцу.

— Ты напугал меня чуть не до смерти, мерзавец.

— Это еще мелочи. Знаешь, что делает гестапо со шпионами?

— Еще как знаю, черт тебя подери. Гестаповцы убили мужчину, которого я любила.

— Тогда ему повезло. Обычно пленных сначала пытают. Тебе разобьют лицо. Вырвут ногти, будут бить током, пока не потеряешь сознание. Потом тебя приведут в чувство и начнут снова.

— Зачем ты мне все это говоришь? — Ее затошнило от описания пыток.

— Потому что ты все еще можешь собрать вещички и поехать домой, Оливия. Это не игра.

— Я и не считала это игрой.

— Уверена, что готова сделать следующий шаг?

— Иначе я бы не пришла сюда.

Мужчина расстегнул верхнюю часть комбинезона и стянул его до талии. Мускулистый торс под ним оказался обнаженным.

— Снимай платье.

Оливия в ужасе отступила назад.

— Это еще зачем?

— Мы будем заниматься сексом.

— Ну уж нет! — возмутилась она, уже поворачиваясь, чтобы уйти.

— Не глупи. — Джек схватил ее за руку и оттащил от двери. — У нас должна быть веская причина находиться здесь, Оливия. Это первое правило: всегда обеспечь железную причину находиться там, где ты находишься, и делать то, что ты делаешь. Если нас тут застанут, не должно появиться и тени сомнения в том, почему мы прячемся в хижине. Поняла? Теперь снимай платье.

Через минуту, сжав губы, девушка подчинилась. Она все еще дрожала от потрясения. К тому же в сарае было полно старых инструментов, развалившихся корзин и прочего хлама; она ни за что не выбрала бы подобное место для романтического свидания. Стянув платье через голову, в одном нижнем белье Оливия повернулась лицом к Джеку. Он будто даже не обратил внимания на то, что она полуобнажена.

— Долго ты находишься в номере Геринга, прежде чем он проснется?

— Минут пять — десять.

— Можешь прийти к нему раньше?

— Охрана заметит. У его дверей дежурят круглые сутки.

— В комнатах темно?

— Да, пока я не открою шторы.

— Будешь пользоваться вот этим. — Он протянул ей маленький фотоаппарат. — И тебе понадобится свет, так что откроешь шторы.

— И как я пересниму документы, не разбудив Геринга? — спросила она.

— Придумай сама. Камера называется «Минокс». Ее следует держать над документами на определенном расстоянии, определять которое будешь с помощью вот этой цепочки. Прикрепишь ее здесь и будешь опускать камеру над целью. Когда конец цепочки коснется бумаги, объектив сфокусируется там, где надо.

Она взяла у него фотоаппарат в алюминиевом корпусе, оказавшийся совсем крохотным.

— Всех входящих и выходящих из отеля обыскивают, — предупредила она. — Рано или поздно у меня найдут камеру.

— Поэтому ты будешь держать ее в «Ритце» в надежном месте. А мне приноси только кассеты с пленкой: они очень маленькие, и прятать их гораздо проще.

Оливия уже много недель не говорила на английском и соскучилась по общению на языке своего детства, вот только нынешний разговор оказался совершенно не таким, о каком она мечтала. На девушку накатывали волны страха. Ей и в голову не приходило, что придется фотографировать документы в номере Геринга, да еще в его присутствии.

У нее впервые появилась возможность рассмотреть собеседника вблизи. На вид ему было тридцать с небольшим, и выглядел он как человек, много времени проводящий под открытым небом. Говор у него тоже был скорее деревенский, как и у самой Оливии. Скорее всего, связной родом с равнин Висконсина. У него были темные волосы, местами выгоревшие до почти соломенного цвета, а загар явно получил не в шезлонге на пляже. Тело, как и лицо, выглядело жестким и почему-то опасным. Джек напоминал крестьянина, который по субботам ездит в город, чтобы напиться и затеять драку. Единственной чертой, которая выбивалась из образа, были глаза: серые, с умным и прямым взглядом.

— Тебя и правда зовут Джек? — спросила она.

Человек пожал плечами:

— Какая разница?

— Какая разница? — повторила она. — Я ведь тебе свою жизнь доверяю!

— Меня и правда зовут Джек.

Он, скорее всего, лгал. Недействительно, какая разница? Оливия повертела фотоаппарат в руках, стыдясь дрожи в пальцах, но не в силах ее сдержать.

— Мы же не воюем с нацистами. Зачем ты тут?

— Могу задать тебе тот же вопрос.

— Я — то знаю, что я тут делаю, — возразила она. — Ответь мне.

— Люди, на которых я работаю, считают, что рано или поздно США вступят в войну с нацистами, — коротко сказал он. — А еще они считают, что надо к этому подготовиться.

— И кто твои работодатели?

— Те, кто руководит войнами.

— Армия? Военная разведка?

Серые глаза стали каменными.

— Оливия, пожалуйста, сосредоточься. Я покажу тебе, как пользоваться фотоаппаратом.

Камера оказалась довольно простой. Встроенный измеритель освещенности показывал, достаточно ли света для съемки. По счетчику кадров можно было следить, есть ли еще пленка; диафрагма и выдержка затвора выставлялись вручную, а пленка находилась в маленьких кассетах. Съемка не представляла сложности, если не считать того, что грозило Оливии, если ее застанут за этим занятием.

Джек уже снова натягивал комбинезон.

— Я закончу опрыскивание, а ты доделывай набросок. Встретимся в следующее воскресенье, только позже, в шесть тридцать. — Он взял растрепанную соломенную шляпу: — Я буду в этом. Запомни: если шляпы у меня на голове нет — проходи мимо и не оглядывайся. Если она у меня на голове — все в порядке, можно подходить. Ясно?

— Да. — Она надела платье. — Так что мне надо делать?

— Фотографируй все, что покажется интересным. Сохраняй спокойствие. Дыши глубоко. Помни: если не сумеешь сделать четкие снимки, будешь рисковать жизнью понапрасну. В воскресенье приноси пленку мне, даже если она будет отснята не до конца.

Не сказав больше ни единого слова, Джек выскользнул из хижины. Ни похлопывания по плечу, ни ободрений и призывов, ни пожелания удачи. Оливия была сама по себе.

Приведя себя в порядок, девушка вышла и вернулась за мольберт. Джек же переместился на следующий ряд виноградника. Оттуда по-прежнему доносились плеск жидкости в баке, шипение вылетающих из сопла брызг и металлический запах купороса. Но с того момента, как Оливия вошла в сарай, все изменилось. Теперь она превратилась в шпионку.

Она стала частью чего-то важного, и ее место в мире навсегда изменилось. Теперь ей отовсюду грозила опасность. Девушке казалось, что за ней наблюдают невидимые глаза, и теплый ясный день постепенно стал ее угнетать. Ее внезапно затошнило, и она сложилась чуть ли не пополам от спазма в животе — запоздалая реакция организма на шок, пережитый несколько минут назад.

Оливия взглянула на холст. Ей удалось поймать сосредоточенность движений Джека, и она машинально принялась раскрашивать эскиз. Много месяцев она не держала в руках кисть, и теперь та дрожала в неловких пальцах.

Девушке хотелось поскорее вернуться домой, потому что тяжесть фотоаппарата в кармане ее пугала, но она заставила себя сосредоточиться на работе, отражая на холсте изумрудно-зеленые заросли и человека с опрыскивателем, склонившегося над виноградными лозами.

Она слышала, как Джек уходит все дальше вдоль рядов. Когда плеск и шипение совсем смолкли, она быстро собрала вещи и пошла домой, стараясь не думать об этих десяти минутах, изменивших всю ее жизнь.