Парижанки

Глава одиннадцатая

В возрасте пятидесяти семи лет Коко Шанель сумела покорить еще одного мужчину из сильных мира сего, победы над которыми коллекционировала. Она познакомилась с ним на юге Франции во время своего томительного изгнания. Он представился как барон Ганс Гюнтер фон Динклаге, но друзья звали его Шпац. Барон осыпал Коко комплиментами и пламенными взглядами, и она отвечала ему без лишнего кокетства. Сближение произошло быстро. Каждый увидел в другом объект желания, которым хотел обладать немедленно. Оба они не могли похвастать молодостью и не собирались откладывать радости жизни на потом. Спустя неделю после знакомства Шпац оказался в постели Коко, где чутким вниманием к ее ощущениям доказал, что интуиция ее не подвела: этот мужчина ей действительно подходил.

Красивый, воспитанный, аристократичный, фон Динклаге умел носить костюмы, заказывать блюда в дорогих ресторанах и заниматься любовью. Он свободно изъяснялся на нескольких языках, и Шанель находила его исключительно очаровательным. Неиссякаемый запас шуток и занятных историй делал общение с ним легким и приятным. В общем, он оказался идеальным спутником.

Разумеется, она знала, что Шпац еще с 1918 года, когда вернулся с российского фронта в щегольском гусарском мундире, является немецким секретным агентом. Равно как и о том, что он убежденный нацист, преданный Адольфу Гитлеру и его идее Германии, стоящей во главе всей Европы, и что он близко дружит с Йозефом Геббельсом, главой отдела пропаганды

Коко нисколько этого не стыдилась — напротив, считала даже достоинством. Он стремился вращаться в высших кругах французского общества, а она хотела комфорта и безопасности и находила особое удовольствие в том, что их интересы так приятно совпали. В смутные времена каждая женщина мечтает о всесильном рыцаре в сияющих доспехах. А Шпац фон Динклаге действительно был почти всесилен. Чтобы Коко смогла вернуться в обожаемый «Ритц», ее приятелю понадобилось всего лишь позвонить военному коменданту Парижа.

Она не сумела занять прежний номер, потому что там жил генерал фон Штюльпнагель, но Шпац выбил для нее просторные апартаменты, выходящие на рю Кам-бон и зарезервированные для французских сторонников нацистского режима. Новое жилище оказалось милым, тихим и удобным. К тому же расположенным вдали от любопытных глаз. Здесь можно было встречать гостей во всем блеске и устраивать небольшие ужины при свечах для влиятельных нацистов, но при этом избежать внимания простых парижан, которые вряд ли оценили бы подобное дружелюбие к оккупантам. Особенно если учесть разнообразие и обилие блюд в меню для гостей, которое повергло бы в шок бедолаг, сидящих на голодном пайке.

— По-моему, стоит начать с шести дюжин устриц, — сказала Коко шеф-повару, который раболепно стоял рядом.

Она знала, что Шпац их обожает, к тому же устрицы оказывали волшебное воздействие на его мужскую силу.

— Нам как раз привезли несколько бочек из Арашона, мадам. Качество отменное.

— Потом ломтики фуа-гра с соусом и свежим зеленым горошком.

— Да, мадам.

Коко постучала кончиком тонкой золотой ручки по зубным протезам.

— Как насчет каре ягненка в качестве основного блюда? — обратилась она к Шпацу.

Барон в тот момент просматривал газету. Он был в красной бархатной домашней куртке. Военная форма висела в шкафу, да он ее почти и не носил в Париже: сейчас уже не требовалось надевать мундир, чтобы продемонстрировать свою власть. Он тепло улыбнулся Коко, и вокруг уголков глаз разбежались лучики морщин, которые ей так нравились. Затем он отложил газету и поднялся с кресла, чтобы присоединиться к ней.

— Прекрасная мысль, дорогая. С картофелем «Анна»[25] и спаржей.

— А дальше, чтобы освежиться, мы возьмем шербет, — сказала она шеф-повару. Ягненок всегда немного жирный.

Повар все записал.

— Конечно, мадам. Шербет «Монраше». Что прикажете подать в завершение?

— Немецким офицерам нравится заканчивать трапезу острыми закусками, — сказал Шпац.

— У нас есть пикантная телятина, месье барон.

— Подойдет.

— Пусть подадут ее запеченной с яйцами en cocotte[26], — решила Шанель. — Со сморчками.

— Прекрасный выбор, мадам.

— Нам нужен пудинг, Шпац?

— Детишек среди гостей не будет, — заметил он.

— Да, детишек не будет, ты прав. Но в конце ужина приятно съесть что-нибудь сладкое.

— Может, тогда закажем десерт из клементинов[27]? — предложил он.

— Какая чудесная мысль. А к коньяку возьмем шоколада. — Она поцеловала Динклаге в загорелую щеку. — Дорогой, ты позаботишься о выборе вин?

Сомелье, дожидавшийся своей очереди, вышел вперед, потирая руки.

К устрицам шабли пятнадцатого года, объявил Шпац, не задумываясь. — «Шато Лафит» к ягненку. И у вас есть что-нибудь двадцать девятого года?

— Уверен, в погребе найдется несколько бутылок, месье.

— Найдите их. Затем, думаю, подойдет хорошее марочное шампанское. «Поммери» одиннадцатого года.

— Очень хорошо, месье.

Коко оставила его обсуждать вина с сомелье. Шпац действительно был настоящей находкой: рядом с таким мужчиной жизнь намного легче и приятнее. Она пошла к телефону и вызвала консьержа.

— Мне нужна та хорошенькая блондинка, не помню ее имени. Вы знаете, кого я имею в виду.

— Оливия, мадам?

— Да, Оливия. Пришлите ее ко мне, немедленно.

— Она вызывает вас, — сообщил месье Озелло Оливии. — Требует «хорошенькую блондинку», и никого другого.

Девушка обхватила руками разрывающуюся от боли голову.

— А нельзя послать кого-нибудь вместо меня?

— Вы меня совсем не слушаете? — рявкнул месье Озелло. Потом, уже тише, добавил: — Гости требуют вас, потому что вы единственная молодая горничная. И быть «хорошенькой блондинкой» весьма полезно. Не упускайте своих возможностей. Сможете получить неплохие чаевые.

— Она пока не дала мне ни единого сантима, — пожаловалась Оливия.

— А вы не забывайте улыбаться.

Оливия устало поднялась на седьмой этаж. Мадам Шанель была со своим новым любовником, этим немцем, которого за глаза называли шпионом. Присутствие в номере шеф-повара и сомелье с блокнотами наизготовку говорило о том, что намечается шикарный ужин. Шанель обернулась к девушке:

— Вот и ты. — Надев очки, она внимательно изучила Оливию. — Почему такое грустное лицо, деточка? Ты ужасно выглядишь.

— У меня мигрень, мадам.

— Тогда возьми себя в руки. Я не позволю тебе разгуливать здесь с кислым видом. Хватит уже и того, что все остальные выглядят так, словно выпили яду по примеру мадам Бовари. Я на тебя рассчитываю.

— Да, мадам.

Удивительно сильными для женщины ее возраста и комплекции руками Шанель схватила девушку за плечи и расправила их.

— Не сутулься, — потребовала она. — Выпрями спину.

Оливия попыталась подчиниться.

— Простите, мадам.

Темные умные глаза Шанель снова внимательно посмотрели на Оливию.

— Что бы тебя ни тревожило, забудь. Ты здесь работаешь. И если не прекратишь думать о своих бедах, то не сможешь выполнять свои обязанности. Ты меня поняла?

— Да, мадам, — сказала Оливия.

— У нас, женщин, бывают моменты отчаяния, — продолжила Коко уже тише. — Судьба порой жестоко испытывает нас. Но не следует показывать свои чувства другим. Выходи к миру и улыбайся.

Девушка собиралась ответить на это бесцеремонное наставление, но Шанель уже повернулась к своему спутнику, который обсуждал с сомелье достоинства семидесятилетнего «Шато д’Икем».

— Дорогой, это та самая хорошенькая блондинка, о которой я тебе говорила. Что скажешь?

Немец бросил на горничную быстрый взгляд. У него оказались умные глаза и чувственный рот. Он разглядывал девушку секунду или две, потом изрек:

— Слегка привести в порядок, и сойдет.

— Хорошо. Ты умеешь прислуживать за столом, деточка? Знаешь, с какой стороны подавать блюда, как держать поднос?

— Я не… не умею.

— Тут нет ничего сложного. Я тебе все покажу. Сегодня я устраиваю ужин. Ты будешь мне нужна.

— Я не могу! — выпалила Оливия. Она отчаянно рвалась домой, чтобы узнать новости о Фабрисе.

— Не беспокойся о комендантском часе. Переночуешь здесь.

— Мне нужно вернуться домой!

— Что у тебя там такого важного?

— Мой… мой жених болен.

— Переживет твое отсутствие одну ночь.

— Это совершенно невозможно! — возразила Оливия, невольно повышая голос.

Глаза Шанель внезапно стали жесткими и колючими.

— Мне не нравится слово «невозможно». И если хочешь сохранить свое место в отеле, советую тебе забыть о подобных словах. Ты мне нужна здесь. Я не допущу, чтобы моих гостей обслуживали ходячие полу-трупы.

Любовник Шанель легко подошел к ним, его глаза улыбались.

— Чем болен ваш жених, юная леди?

Оливия не решилась признаться, что Фабрис в гестапо.

— Он… У него слабые легкие.

— А у него есть мать?

— Да, есть.

— Ну так пусть присмотрит за ним один вечер. Он соскучится и будет еще больше рад видеть вас завтра.

— А я приведу тебя в порядок, — пообещала Шанель. — И переодену. Не следует выходить к гостям в таком затрапезном виде. Мы тебя причешем и почистим. А сейчас иди к столу.

Столовая в этом номере была небольшой и уютной, как раз для ужина на восемь персон. Оливия прилагала все старания, чтобы запомнить объяснения мадам Шанель:

— Когда предлагаешь закуски, опускай блюдо пониже, чтобы гость мог сам положить их себе в тарелку правой рукой. Не касайся поверхностей, на которых лежат угощения, тарелок, с которых едят гости, и краев бокалов. Столовое серебро надо брать только за ручки. Когда я дам тебе знак к следующей перемене блюд, ты должна убрать всю посуду от предыдущей. Всегда начинай с почетного гостя. Он будет сидеть на этом стуле. Ты меня слушаешь? — резко спросила она.

— Да, мадам, — ответила девушка, хотя все ее мысли были с Фабрисом.

— Когда-то ты проявила ко мне доброту, — продолжила Шанель обычным голосом. — Теперь я возвращаю долг. Ты многому сможешь у меня научиться, если не будешь глупить.

Оливия кивнула.

— Я слушаю, мадам Шанель.

— Ты же не собираешься вечно оставаться горничной, правда? А теперь начнем все сначала.

Шанель отпустила ее только через два часа, и девушка вернулась к своим обязанностям. В полном изнеможении она спустилась в комнату горничных и увидела там Мари-Франс.

— Его выпустили? — выдохнула она.

Мари-Франс покачала головой.

— Мне не позволили увидеться с сыном и даже не разрешили подождать в приемной. Лучше уж я побуду тут, на работе.

— Неужели они так ничего и не сказали?

— Нет. — Казалось, женщина вот-вот сорвется. — Боже, Оливия, какое там страшное место. Очень, очень страшное.

Девушка порывисто обняла Мари-Франс, словно испугавшись, что та может упасть. Спустя некоторое время женщина взяла себя в руки и подняла голову с плеча Оливии, вглядываясь ей в лицо:

— Ты сама-то как?

— Мадам Шанель желает, чтобы я сегодня прислуживала ей за ужином. Я говорила, что не могу, но она не стала меня слушать.

— Делай все, что она попросит. Сейчас ты ничем не поможешь Фабрису, к тому же лучше не злить мадам Шанель и ее друзей. Это очень влиятельные люди.

— Хватит ли у вас сил сейчас работать?

— На это у меня силы есть, — тихо ответила Мари-Франс. — Но я уже потеряла одного ребенка. Если у меня заберут и Фабриса, я просто не вынесу.

— Не смейте об этом думать, — велела Оливия. Мари-Франс настолько осунулась, что лицо больше напоминало череп; глаза ввалились. Но обеим женщинам оставалось только одно: работать и молиться о чуде.

Ужин мадам Шанель удался. Шестеро гостей, представители высшего офицерского состава Германии, ели и пили с огромным удовольствием. Голоса становились все громче, смех все безудержнее, на кухне росла гора пустых бутылок. Настал небольшой перерыв между переменами блюд.

Сидя в торце стола, мадам Шанель подала Оливии знак. Девушка изо всех сил гнала мысли о Фабрисе и Мари-Франс, потому что они мешали работать. Повинуясь сигналу, она начала собирать у гостей тарелки. Внезапно на ее запястье сомкнулись чьи-то пальцы. Испугавшись от неожиданности, Оливия подняла взгляд на мужское лицо с орлиным носом.

— Она просто сокровище, Коко. Где ты ее нашла?

— Это моя хорошенькая блондинка. Тебе нравится? Девушка попыталась вырваться, но хватка только усилилась.

— Да, она явно не лишена способностей. Как тебя зовут?

— Оливия Олсен.

— Шведка?

— Да, месье.

Лицо мужчины над тугим воротником с красно-золотыми петлицами расплылось в довольной ухмылке.

— Значит, в тебе течет хорошая арийская кровь. — Он был пьян: глаза налились кровью, щеки алели румянцем. — Ты замужем?

— Нет, месье.

Второй рукой он уже мял ее ягодицу.

— Тогда ты должна родить от меня детей. После ужина придешь ко мне в номер.

Офицеры поддержали его слова криками и смехом.

— Твое время уже ушло, Вальтер! — крикнул один из них.

— Вот и увидите, ушло или нет, — ответил Вальтер, продолжая тискать Оливию. — У меня дома растет пятеро. Пара бастардов лишними не будут. Я заслужил немного удовольствия. Ну, что скажешь, Оливия Олсен? Готова раздвинуть ноги?

Шанель нахмурилась.

— Ты выпил лишнего, Вальтер. Оставь ее в покое.

Немец оскорбился, но девушку отпустил, хоть и со злобным смешком. Та взяла у него тарелку и двинулась дальше вдоль стола, чтобы собрать посуду у других гостей. Шанель в умопомрачительном черно-красном платье с бриллиантовой брошью на плече сочувственно коснулась ее руки. Девушка понесла тарелки на кухню.

Тут из ресторана доставили запеченную телятину в порционных фарфоровых кокотницах, и Оливии удалось аккуратно внести их в столовую и поставить перед каждым гостем. Сверху горшочки были запечатаны слоем теста, и когда гости принялись их открывать, столовую наполнили густые ароматы мяса, специй и грибов. Оливия, за весь день так и не успевшая поесть, почувствовала приступ тошноты.

— Как считаете, так называемое Сопротивление может создать проблемы для нового режима? — спросила Шанель. — Пока обстановка выглядит вполне мирной и благополучной.

— Французы безнадежные трусы, — бросил кто-то пренебрежительно. — Поверьте, они никаких хлопот не доставят. Вот поляки, те дрались как тигры. И датчане тоже. А тут сплошные овцы.

— Просто они знают, как мы действовали в Варшаве, — возразил Вальтер, подливая себе еще вина. — Я там был. После бомбежек Геринга, работы нашей артиллерии и еще кое-каких сюрпризов, которые мы им оставили, города больше не существует. Там одни развалины. — Он коротко хохотнул. — Если парижане проявят характер, их ждет то же самое. Порежем вашу Эйфелеву башню на металлолом.

Раздался смех и стук столовых приборов: гости принялись за новое блюдо и трюфели. Мадам Шанель подозвала Оливию и шепнула ей на ухо:

— Я не позволю им и пальцем тебя тронуть, деточка. Только, ради всего святого, выпрямись и улыбайся!

После того как покончили с трюфелями и убрали тарелки, с кухни принесли десерт из клементинов. Сладкие цитрусовые заморозили, а внутрь поместили ледяные меренги. Гости стали обсуждать первый год войны. Все офицеры оказались свидетелями или участниками боевых действий в самых разных частях Европы и пребывали в сытом и благодушном настроении победителей.

— Вам, господа, повезло, — заявил Шпац фон Динклаге, сидевший во главе стола, напротив Шанель. — Офицеру, распределенному в Париж, приходится сражаться только в двух битвах: за лучший столик в ресторане и за самую красивую женщину в постели.

Снова послышался смех, и гости подняли бокалы за хозяйку, которая с благосклонностью приняла этот знак внимания.

Шанель в совершенстве владела мастерством очарования. Ее возраст приближался к шестидесяти, но в тот вечер она выглядела втрое моложе, и дело было вовсе не в правильном освещении или умело нанесенной косметике.

Оливия, помогавшая Коко подготовиться к приему, прекрасно знала, что секрет заключался в самой женщине, в энергии, которая наполняла ее изнутри. Не верилось, что ослепительная хозяйка сегодняшнего вечера — та беззубая, трясущаяся и совершенно беспомощная развалина, которую девушка нашла в заросшем: грязью номере «Ритца» прошлым летом. Шанель превратилась в обворожительную сирену с манящим блеском в глазах, на которую не могли насмотреться все мужчины, присутствовавшие в комнате.

Она умела и развлечь, и польстить; ее реплики были точными, остроумными и содержательными. Она представляла собой сочетание прагматизма и чувственности, что, по мнению Оливии, оказалось для немцев неожиданным. Мадам Шанель явила себя истинным воплощением сексуальности, настоящей француженкой.

Офицеры склонялись над столом, чтобы налить себе коньяка и кофе и положить сладости, и столовая наполнилась скрипом кожи их сапоги ремней. К завершению ужина воцарилась спокойная атмосфера, на столе появились новые бутылки, запахло дымом сигар, и Шанель наконец отпустила Оливию.

На следующее утро отель просыпался под знакомое дребезжание колес тележек с завтраком. Оливия пробралась в комнату горничных и переоделась в униформу. Мари-Франс нигде не было видно, и никто о ней не слышал. У Оливии сосало под ложечкой. Она вдруг осознала, что не ела со дня ареста Фабриса. Но, несмотря на слабость, при мысли о еде ее начинало тошнить.

Оливия подготовила тележку с принадлежностями для уборки и двинулась по коридору. Стоило ей завернуть за угол, как она наткнулась на крупную, коренастую и очень знакомую фигуру.

Это была Хайке Шваб, которая натянуто улыбнулась.

— Ну что, не ожидала меня снова увидеть?

— Нет, — честно ответила Оливия.

— Знаешь, что со мной сделали? — продолжала вопрошать Хайке. — Сунули в лагерь в горах с каким-то немецким отребьем. Если бы там не было евреев и коммунистов, которых я могла бить, я бы насмерть замерзла. Но теперь я вернулась. Месье Озелло очень удивился, точно тебе говорю. Аж глаза выпучил. — Она скорчила рожу. — Только выбора у него не было, пришлось вернуть мне работу.

— Рада за тебя, — устало отозвалась Оливия.

— Теперь все по-другому, верно? — Хайке уперла мощные руки в бока. — Париж сменил флаги, да и гости в «Ритце» теперь другие. И Хайке вернулась.

— Мне очень жаль, что тебя уволили. Это было несправедливо.

Хайке внимательно посмотрела на Оливию.

— Теперь-то ты сожалеешь, а тогда даже пальцем не пошевелила.

— А что я могла сделать?

— Ничего, я придумаю, как тебе загладить вину передо мной. — Немка мрачно кивнула. — Можешь быть уверена. — Она наконец сделала шаг в сторону и пропустила девушку.

В коридоре один из официантов, идущих навстречу, тихо прошептал, поравнявшись с Оливией:

— Знаешь, кто снова здесь?

— Только что ее видела.

— Берегись, — еле шевеля губами, предупредил официант. — Это настоящая ядовитая гадина.

Однако за сиюминутными тревогами Оливия напрочь забыла про встречу с Хайке. Нет, конечно, она понимала, что следует остерегаться этой женщины, которая способна серьезно подпортить ей жизнь, особенно в нынешней непростой ситуации, но сейчас у Оливии были заботы и посерьезнее озлобленной немки.

Она с трудом нашла в себе силы приступить к утренним обязанностям. Примерно в два пополудни она заметила, как Мари-Франс проскользнула в кабинет месье Озелло, плотно закрыв за собой дверь.

Девушка решила подождать у входа, стараясь унять лихорадочно бьющееся сердце. Наконец Мари-Франс вышла, и Оливия подбежала к ней:

— Есть новости?

— Да, — кивнула женщина. — Новости есть. В гестапо сказали, что мы можем его забрать.

Сердце у Оливии запело.

— Его отпустили!

Мари-Франс выглядела совсем маленькой и совсем старой.

— Нет, Оливия. Фабрис мертв.

Отдел гестапо располагался совсем недалеко от отеля, в большом здании на авеню Фош. Строгий фасад в неоклассическом стиле украшал огромный флаг со свастикой, а у входа располагались посты штурмовиков.

Убитые горем женщины наняли катафалк, и по пути в гестапо Оливия безостановочно рыдала, но Мари-Франс не проронила ни слова. Раньше она говорила, что сойдет с ума, но сейчас выглядела на удивление спокойной.

Их отправили куда-то в торец здания, во дворик; железные ворота открылись, впуская катафалк, и с грохотом захлопнулись за ним. Дежурный велел им дожидаться в машине, и спустя двадцать минут из здания появился немолодой офицер в гестаповской форме, сапогах для верховой езды и повязке со свастикой на рукаве. Знаком он приказал им выйти из катафалка.

— Подпишите, — произнес он на французском с сильным акцентом и сунул Мари-Франс папку-планшет. Та послушно написала свое имя там, куда указывал его обтянутый перчаткой палец.

После этого нацист открепил от планшета пару листов бумаги.

— Свидетельство о смерти. Разрешение на захоронение. — Он обвел женщин холодным взглядом. — Никаких поминальных служб. Похороны должны состояться в течение двадцати четырех часов. Единственная информация, допустимая на надгробии, это имя и даты. Все ясно?

Мари-Франс молча кивнула.

Мужчина развернулся на каблуках и вернулся в здание. Мари-Франс говорила, что это ужасное место, и теперь Оливия поняла почему. Из окна внезапно донеслись пронзительные крики. Несколько долгих минут женщины слушали эти вопли страданий и ужаса, а потом они столь же внезапно смолкли.

Оливия почувствовала рвотный позыв. Желудок был пуст, но все равно пытался вывернуться наизнанку, заставив девушку сложиться пополам. Когда ей стало легче, она вернулась к катафалку и пробормотала извинения Мари-Франс, но та, казалось, ничего не видела и не слышала.

Они сидели и ждали. Время двигалось мимо тяжело и неумолимо, как грохочущий поезд. Крики стихли. Даже шум оживленной улицы за стеной был еле слышен. Оливия остро ощущала вес своего нерожденного ребенка. Понимает ли он, что лишился отца? Какое будущее ждет их с малышом без Фабриса?

Может быть, сердце у нее просто остановится и весь этот кошмар закончится? Тогда Оливия воссоединится с Фабрисом, и если существует жизнь после смерти, они непременно будут вместе. А если нет, хотя бы не будет и боли. Впрочем, девушка хорошо понимала, что нынешняя боль не идет ни в какое сравнение с той, которая ожидает ее позже, когда пройдет первый шок от потери. Впереди ее ждали целые годы и океаны боли.

Грубая команда вывела Оливию из оцепенения. Водитель катафалка и его помощник открыли задние двери, а со стороны здания показались два солдата, которые несли фанерный ящик — казалось, слишком маленький, чтобы туда поместилось человеческое тело, некогда принадлежавшее Фабрису. Ящик бесцеремонно сунули в катафалк и жестом велели выезжать к воротам, которые уже начали открываться.

Машина тронулась под шелест хлопающего на ветру огромного красно-черного знамени со свастикой. Катафалк медленно ехал на Монмартр. Оливия положила руки на дешевую фанерную крышку гроба, а Мари-Франс не сводила опухших глаз с выданных ей бумаг, пытаясь прочесть написанное.

— Тут сказано, он умер от сердечного приступа, — бесстрастно произнесла она. — Ему было всего двадцать шесть.

Ящик выгрузили в гостиной Мари-Франс. Водитель пообещал вернуться с приличным гробом завтра утром, сразу после окончания комендантского часа. Мари-Франс открыла металлические защелки, и они заглянули внутрь.

Из одежды на Фабрисе было только исподнее. Тело, которое Оливия так любила, которое светилось изяществом в каждом своем движении, теперь было изломано до неузнаваемости. Бледная кожа превратилась в карту странного мира с континентами и островами, где синими и алыми пятнами было отмечено шествие боли. Вмятины указывали на сломанные ребра, а выступы обозначали места, где сломанная кость выпирала наружу.

Оливия страшно закричала от ужаса и боли. Мари-Франс какое-то время стояла молча, глядя на сына.

— Помоги его оттуда вытащить, — сказала она наконец. — Надо его обмыть и одеть. Сумеешь?

— Да, — прошептала Оливия.

Кожа Фабриса показалась ей страшно холодной, а руки и ноги — неподъемно тяжелыми. Истинная причина смерти стала ясна, как только они вынули тело из ящика. Светлые волосы Фабриса еще были влажными, а когда голова запрокинулась, изо рта потекла вода с кровью.

— Они держат головы узников под водой, — бесцветно произнесла Мари-Франс, — и бьют резиновыми шлангами, чтобы те вдохнули воду. Его утопили.

— Фабрис, о Фабрис! — всхлипывала Оливия.

— Это стало для него избавлением, — так же спокойно сказала Мари-Франс. — Они не знали, что у него слабые легкие. Так он хотя бы спасся от дальнейших мучений.

Фабрис претерпел немыслимую боль. А пока его избивали и пытали, Оливия подавала нацистам фуа-гра. Она помогала Коко Шанель набить их животы лучшими блюдами своей страны, напоить лучшими винами

в то время как сами французы голодали. Она смотрела, как немцы потягивают шампанское и бордо, когда легкие ее возлюбленного в агонии заполнялись водой. Его избивали и душили, а сидевшие за столом офицеры смеялись и шутили над народом, который завоевали, издевались над слабостью французов, высмеивали их унижение.

Оливия почувствовала, как в ней что-то изменилось. Заливавший грудь и живот ледяной холод превратился в жар. Он прокатился по телу, высушил слезы и дал сил приподнять на руках безжизненное тело Фабриса и подготовить его к похоронам.

Когда она обтирала его влажной губкой, живот пронзила резкая боль, и Оливия закричала. Мари-Франс бросила на нее внимательный взгляд, но девушка покачала головой и ушла в ванную. Раздеваясь, она уже знала, что увидит.

У нее пошла кровь. Их маленькая надежда тоже умерла.