Парижанки

Глава двадцать четвертая

На следующий день Оливия взяла выходной, чтобы сопроводить Арлетти к врачу. На работу девушка не стала заходить и договорилась встретиться с актрисой на противоположной от отеля стороне Вандомской площади. Выдался первый по-настоящему теплый день весны, и от поверхности реки начал подниматься пар, затягивая улицы маревом и размывая силуэты домов, словно на нечетких кинокадрах.

Увидев идущую навстречу Арлетти, Оливия поразилась ее миниатюрности и хрупкости. Быстрая походка и манера расставлять локти в стороны делала ее похожей на марионетку. Почему-то именно эта мысль наполнила сердце девушки теплом и состраданием к немолодой и настрадавшейся женщине.

Подойдя, Арлетти быстро расцеловала девушку в обе щеки.

— Ну что, идем?

— Я готова.

Актриса надела простое коричневое платье в клетку, голову повязала шарфом, а в руках держала большую сумку. На лице не было ни капли косметики, но прекрасное лицо и длинную шею Арлетти узнал бы любой, стоило только присмотреться.

Она нервно сжала руку Оливии, и женщины отправились к улице Сент-Оноре, где их дожидалась малолитражная «симка». Они сели в машину, и водитель сразу тронул с места, даже не поглядев на пассажирок.

Оливия думала, что Арлетти договорилась о визите в шикарную и дорогую клинику, но, к ее изумлению, они поехали вдоль Сены в заводской район за пределы города, в Курбевуа, мимо рядов обветшавших желтых домишек, темных труб и железнодорожных путей.

— Я здесь выросла, — сказала Арлетти.

— Должно быть, у вас было интересное детство.

— Я одна из них. — Актриса указала на группку чумазой детворы, игравшей на углу. — Каждый день после школы я подрабатывала у рыботорговца. До сих пор ненавижу все, что с этим связано: запах, от которого было никак не избавиться, липкую чешую, исколотые руки. Рыбы — злобные создания, им не нравится, когда их потрошат и режут на филе. У меня и сейчас остались шрамы. — Она растопырила пальцы. — Устрицы просто лежали и ждали, пока их вскроют и съедят, а вот крабы норовили сбежать. Тогда я решила, что лучше походить на краба, чем на устрицу. Вот что мне в тебе нравится. Ты тоже краб, а не устрица. Зато в рыбной лавке я научилась разговаривать.

— Разговаривать?

— Ты знаешь, что такое la gouaille[49]?

— На работе так говорят, когда кто-то огрызается.

— Дело не только в остром языке, но и в жизненной позиции, готовности защищаться. Особенно если ты женщина. Надо заставить людей смеяться, краснеть. Именно так я выбралась из Курбевуа. А теперь возвращаюсь сюда. — Она повернулась к окну «симки». — Здесь я сделала первый аборт. Не очень приятная процедура. Та старая карга умерла несколько лет назад. А на что было похоже твое детство?

— Я выросла на ферме. Там не особенно ценили lа gouaille: я бы живо схлопотала от матери оплеуху. Тогда мне казалось, что детство у меня скучное: знай бегай по лугам да смотри на коров.

— Завидую тебе.

— А я завидую вам. Ничто не подготовило меня к нынешним событиям. Если бы я хоть немного научилась la gouaille, мне жилось бы лучше.

— Не похоже, что ты не справляешься, — сухо заметила Арлетти. — У меня дела обстоят гораздо хуже, чем у тебя.

Они приехали на зловещего вида узкую улочку, тянувшуюся вдоль железнодорожной платформы. Дом, возле которого остановилась «симка», прятался в буйно разросшемся саду. Окно закрывали покосившиеся зеленые ставни, а со стен осыпалась розоватая краска, будто струпья с кожи больного.

— Выглядит не очень, — засомневалась Оливия.

— Нам сюда, — уверенно сказала Арлетти и выбралась из машины.

Они постучали, и дверь открыла девочка в грязном переднике, которым она то и дело утирала сопливый нос. Внутри было темно и сильно пахло какой-то химией. Ребенок проводил их на кухню, где очень толстый мужчина в резиновом фартуке разливал какое-то снадобье в выстроенные рядами коричневые стеклянные флаконы. Запах стоял такой густой, что Оливия прикрыла лицо носовым платком.

Толстяк обернулся к ним и поднял очки на лысую макушку.

— Мой рецепт, — широко улыбнулся он. — Гарантированное избавление от плода в течение двенадцати часов.

— Что в составе? — спросила Арлетти.

— Амфетамины, хинин, стрихнин, ртуть.

— Правда помогает?

— А кто знает. — Толстяк пожал плечами. — Есть только один способ выяснить, но это и есть мой заработок. — Он кивнул на Оливию: — Неприятности у вашей дочери?

— Нет, — покачала головой Арлетти. — У меня.

Толстяк посмотрел на нее внимательнее.

— Староваты вы для таких забав. Уверены, что это не климакс?

— Уверена.

Вдруг он покачал пальцем, глядя на нее:

— А я вас узнал!

— Нет, не узнали.

— Хм… Вы правы, не узнал. И вы меня не знаете. — Он расхохотался, и огромный живот запрыгал под резиновым фартуком. — Меня вообще не существует. Деньги привезли?

Арлетти достала пухлый конверт. Когда мужчина попытался его забрать, она не разжала пальцев.

— Мне сказали, вы доктор.

— Ну да, я и был доктором. Пока меня не выгнали.

— За что?

Он нетерпеливо дернул конверт к себе.

— Вам-то какая разница? Помощь нужна или нет?

Вместо ответа Арлетти выпустила деньги. Толстяк аккуратно пересчитал банкноты и сунул конверт в карман.

— Какой срок?

— Думаю, месяца три.

— Ну что, готовы?

— Да.

— Тогда вперед. — Он заковылял в соседнюю комнату.

Побледневшая Арлетти повернулась к Оливии:

— Пойдешь со мной?

Оливия кивнула и последовала за актрисой. Ее подташнивало. Сама мысль о том, что такая великая женщина вынуждена обращаться к подобному «доктору», была невообразима.

Словно услышав, о чем думает девушка, толстяк ощерился на нее:

— Что, не нравится? За такие дела можно познакомиться с гильотиной. Это называют убийством, истреблением младенцев, преступлением против государства. Я рискую жизнью, чтобы помогать людям.

Комната, где они оказались, была оборудована как убогая операционная; посередине стоял стол, покрытый грязной окровавленной тряпицей. Оливии отчаянно хотелось, чтобы Арлетти бежала отсюда со всех ног, но та уже начала раздеваться, и по выражению ее лица девушка поняла, что актриса не передумает.

Впустившая их девочка, видимо, выступала ассистенткой доктора, потому что начала готовить хирургические инструменты и выкладывать их на стальной поднос. Оливия молилась, чтобы они хотя бы оказались чистыми.

Арлетти забралась на стол и легла. Толстый врач с сомнением оглядел ее фигуру.

— Больше похоже на четыре месяца, — заметил он и склонился между белыми стройными бедрами женщины.

Оливия увидела, как та протянула к ней руку, и взяла ее, подойдя поближе. Глаза Арлетти были закрыты, она дрожала всем телом.

Операция оказалась такой жестокой, что девушка отвернулась, не в силах за ней наблюдать. Арлетти в агонии стиснула зубы, а когда боль стала совершенно невыносимой, она впилась ногтями в ладонь Оливии, а девушка гладила ее по волосам в напрасной попытке успокоить.

Наконец толстяк бросил инструменты на поднос.

— Готово. Все закончится к завтрашнему дню. Можете вставать.

Арлетти так трясло, что ей потребовалась помощь Оливии, но и тогда она еле стояла. На линолеуме под ней уже появились капли крови.

— Добавите еще сотню франков и получите вот это. — Мужчина протянул ей не самого чистого вида куски ткани.

— Я принесла прокладку с собой, — дрожащим голосом ответила Арлетти и открыла сумку.

Толстяк гадко усмехнулся:

— Ага, значит, не в первый раз.

Арлетти сложила тканевую прокладку и оделась.

— Что будет дальше? — спросила Оливия доктора, когда они направились к выходу.

— У нее случится выкидыш. Когда остановится кровотечение, можете считать, что все позади. Но не возвращайтесь сюда, что бы ни случилось. — Он подошел почти вплотную к девушке, приблизив к ней лицо со зловещей ухмылкой. — Даже если она умрет. Понятно?

— Да.

— Разве что ты сама окажешься в том же положении, как и мать. — И он мерзко захихикал.

К тому времени, как они вернулись обратно в «Ритц», у Арлетти открылось сильное кровотечение. Оливии удалось довести актрису до номера, не привлекая внимании, и уложить в кровать, подстелив несколько полотенец. Теперь нужно было найти помощницу в прачечной.

— У вас найдется пятьсот франков? — спросила девушка.

Арлетти молча указала на свою сумочку. Оливия взяла деньги и бросилась в прачечную. Одна из тамошних работниц, молчаливая женщина по имени Берти, была матерью большого семейства, и дополнительный заработок был для нее не лишним. Оливия отдала ей пятьсот франков.

— Гостье из триста девятого нужно прокипятить полотенца, но только никому ни слова. Поможешь?

Берти коротко кивнула.

— Зайди в номер через час.

И ровно через час прачка пришла с холщовой сумкой и молча заменила окровавленные полотенца чистыми.

— Она не станет болтать, — заверила Оливия Арлетти, когда прачка ушла.

Заметно побледневшая женщина лежала не шевелясь.

— Ты не могла бы затопить печь? — попросила она. — Мне очень холодно.

Оливия подумала, что только кровопотеря может заставить человека мерзнуть в такой теплый день. Она разожгла печь и закрыла окно. В комнате сразу же стало душно, и она наполнилась густым запахом крови. Девушка села рядом с актрисой.

— Вам надо поспать, Арлетти.

— Возьми меня за руку.

Оливия сжала тонкие холодные пальцы.

— Вам больно?

— Будет хуже. — Она вдруг посмотрела прямо на Оливию: — Чем ты на самом деле занимаешься в «Ритце», девочка? Ты шпионка?

Оливия заколебалась.

— Я не собиралась шпионить.

— Но твой любовник, человек действия, тебя уговорил?

— Нет. Это была моя идея.

— А за Зерингом ты тоже шпионила?

— Нет, к нему в номер я не заходила. Но однажды он меня почти поймал.

На бледном лице появился призрак улыбки.

— Мой Фавн не глупец.

— Фавн?

— Так я его называю. Тебе не кажется, что он похож на бога Пана?

— Он очень привлекателен.

— Говорят, Фавн теперь в Италии. Ты бывала в Италии?

— Никогда.

— Там очень красиво.

Арлетти внезапно вскрикнула, скорчилась на кровати и схватилась за живот.

— Что такое? — испуганно спросила Оливия.

— Начинается.

— Что начинается?

Арлетти застонала сквозь зубы. Оливия с ужасом поняла, что у Арлетти происходят роды.

— Позвать доктора?

— Нет!

— Давайте хотя бы пригласим медсестру!

— Не нужна мне сестра. Они любят болтать. Вытерплю и сама.

Следующие несколько часов были ужасными, но Арлетти почти не кричала, и Оливия удивлялась ее стоицизму. Постепенно процесс подошел к завершению.

Тут раздался стук в дверь, и Оливия осторожно ее открыла. В коридоре стоял месье Озелло.

— Мадам Арлетти заболела? — озабоченно спросил он.

— У нее грипп.

— Я зайду ее проведать.

— Нет, — возразила Оливия. — Она не желает никого видеть.

Озелло опешил от ее резкости.

— Нужно вызвать нашего доктора.

— Мадам Арлетти настаивает, чтобы ее не беспокоили. Прошу вас с уважением отнестись к ее пожеланиям, месье Озелло. — И она закрыла дверь прямо перед носом управляющего.

Когда девушка вернулась, бледная как полотно Арлетти повернулась к ней и попросила:

— Расскажи о своих шпионских делах.

— Не могу.

— Я сохраню твой секрет. — Она положила руку себе на живот. — Как, надеюсь, и ты сохранишь мой.

Оливия промокнула влажной салфеткой вспотевший лоб Арлетти.

— Я просто смотрю вокруг, — пояснила она. — Если замечаю что-нибудь интересное, передаю другим. Вот и все.

— Фавн думает, что Германия проиграет эту войну.

— Даже Геринг так думает.

Когда Оливия вышла за крепким бульоном для Арлетти, в коридоре она наткнулась на Шанель.

— Как там Арлетти? — спросила она.

— У нее тяжелая простуда.

— Понятно. Я и сама пару раз простужалась, — сухо заметила Шанель, а потом протянула Оливии маленькую темную бутылочку: — Дай ей чайную ложку раствора со стаканом воды.

— Что это?

— Настойка опия. Старинный рецепт, но работает. Поможет ей уснуть.

Девушка положила пузырек в карман:

— Спасибо.

— Кто бы мог подумать, — покачала головой Шанель, — она ведь вроде вышла из возраста «тяжелых простуд». Бедняжка. Ей очень плохо?

— Она держится.

— Моя помощь нужна?

— Благодарю, мадам Шанель, но она не хочет никого видеть.

Коко похлопала Оливию по плечу:

— Если станет совсем туго, зови меня.

К вечеру кровотечение так и не остановилось. Берта уже трижды сменила полотенца, и Арлетти слабела с каждым часом.

— Мне надо вернуться на съемки, — все время бормотала она. — Я задерживаю всю группу.

— Вы звезда, — тихо утешала ее Оливия, — вас обязательно дождутся.

— Это моя величайшая роль. — Лихорадочно горящие глаза актрисы не отпускали Оливию. — Я должна сыграть Гаранс. Если я не справлюсь, публика забудет все мои предыдущие работы.

— Такого не случится.

— Случится. Их забудут, потому что я коллаборационистка. Но Гаранс останется навсегда.

У Арлетти поднялся жар. Казалось, силы у нее совсем нет, и Оливия решила, что пришло время маленького флакона от Шанель. Она отмерила чайную ложку, смешала ее со стаканом воды и дала Арлетти. Та сморщилась, но выпила и откинулась на подушки. До сих пор она не плакала, но сейчас две слезинки скатились из-под закрытых век.

— Я предпочитала женщин, чтобы больше не допустить такого. И вот пожалуйста, попалась. Какая глупость. Я так устала, Оливия.

Опий подействовал быстро, и актриса уснула. Девушка укрыла ее, но побоялась оставлять в одиночестве. Она устроилась на диване и попыталась отдохнуть.

На следующий день схватки прекратились, но кровотечение все еще не закончилось. Оливия заплатила Берти еще пятьсот франков за тайную стирку. Арлетти сохраняла стойкость духа, и женщины тихонько разговаривали. Обеих утешало присутствие собеседницы, ведь ни у одной из них не было надежных подруг.

Арлетти пребывала в меланхолии. Впервые с момента визита к врачу она заговорила о ребенке, которого лишилась, и даже спросила Оливию, кто это был, мальчик или девочка. Девушка стушевалась, не зная, как ответить, потому что не приглядывалась, однако, к ее облегчению, Арлетти сама ответила на свой вопрос:

— Ну конечно же мальчик. У Зеринга мог родиться только мальчик. А в мой первый раз была девочка. — В ее огромных глазах сквозили тоска и усталость. — Я ни о чем не жалею. Из меня не вышло бы хорошей матери: я слишком эгоистична.

— Говорят, материнство меняет людей.

— А я не хочу меняться. Я себе нравлюсь такой, какая есть. Мне нравится быть эгоисткой или хотя бы слыть таковой. Потому что выживают только эгоистки: остальных растопчут.

— Неужели нельзя совместить карьеру и детей?

— У меня точно не выйдет, — бросила Арлетти. — А у тебя может получиться. Ты станешь хорошей матерью. Ты не похожа на меня. — Потом ее мысли приняли другое направление: — Как он переживет эту войну, мой бедный Фавн? Он даже пороху не нюхал. Оливия улыбнулась:

— А мне он показался большим и сильным. Девушка уже вторую ночь проводила у Арлетти, а на следующий день актриса решила уехать, хотя Почти не успела оправиться.

— Вам надо отдохнуть, — уговаривала ее Оливия. — И показаться врачу.

Мне пора возвращаться в Ниццу. Сейчас там жарко, и солнце меня в два счета поставит на ноги. Насколько ужасно я выгляжу?

Девушка всмотрелась в лицо Арлетти.

— Вы никогда не были так красивы, — честно призналась она.

Актриса улыбнулась и коснулась рукой ее щеки.

— Какая же ты славная. Лучше любого врача. Оливия помогла ей собраться. Актриса хотела успеть на дневной поезд на юг Франции, где ее ждала съемочная группа. Прежде чем выйти из номера, Арлетти обернулась и взяла девушку за руки.

— Спасибо, — просто сказала она.

— Рада, что сумела помочь.

Женщина надела что-то на палец Оливии. Опустив глаза, девушка увидела на пальце перстень с огромным рубином.

— Это капля моей крови, — сказала Арлетти. — Спрячь кольцо до окончания войны, а потом носи в память обо мне.

— Я не могу его принять! — воскликнула Оливия, но актриса уже пошла прочь.

И даже не обернулась.

Вместе с одной из горничных Оливия подготовила номер для следующего постояльца. Она хотела убедиться, что в спальне не осталось ни следа событий последних двух дней.

Когда девушки закончили, номер сиял безупречной чистотой, храня свои секреты столь же ревностно, как и сам отель. Оливия окинула помещение взглядом, держась за дверную ручку. Подобно красивой женщине, номер скрывал следы мук и печали, крови и слез, оставаясь безмятежным и манящим.

В Ницце стояла жара. Огромная съемочная площадка, которую Марсель Карне организовал для «Детей райка», накалилась от солнца. Место было поистине чудесным: восемьдесят метров безукоризненного городского пейзажа XIX века. Никто не знал, как в нынешние времена, когда не хватало даже простых молотков, режиссеру удалось добыть сотни тонн дерева, гипса, гвоздей и краски, необходимых для постройки декораций.

Но Марсель Карне, скрупулезный, харизматичный и вдохновенный, снова одержал победу над обстоятельствами, и камеры работали на полную мощность.

Снималась сцена в гримерной Гаранс. Лицо актрисы чуть затеняла вуаль. Арлетти сидела за туалетным столиком. Маленького Батиста играл шестилетний Жан-Пьер Бельмон. Хорошенький и спокойный ребенок без труда запоминал длинные реплики и произносил их с очаровательной невинностью, которая ярко контрастировала с миром теней, сопровождающим героиню Арлетти.

— Какой ты милый маленький мальчик, — произнесла Гаранс.

— Вы замужем? — спросил ребенок.

— Нет, — тихо ответила Арлетти.

— Тогда у вас нет своего маленького мальчика?

Не утихавшая боль в животе вдруг резко напомнила о себе.

— Нет, — еще тише сказала актриса после секундной паузы. — У меня нет маленького мальчика.

— Значит, вы совсем одна?

Арлетти снова помолчала. Под вуалью ее глаза блеснули влагой. Микрофон, висевший у нее над головой, еле уловил ответ:

— Да. Я совсем одна.