Парижанки

Глава семнадцатая

Мари-Франс шла по коридору с охапкой цветов.

— Не поможешь мне, sheri?

— Конечно, — сказала Оливия, откладывая в сторону охапку белья.

Девушка взяла цветы, и Мари-Франс повела ее в номер, который готовили для гостя японского посла. Букет из красных роз и розовых гортензий стал ярким цветовым акцентом в гостиной, выдержанной в спокойных бежево-серебристых тонах.

— Правда, красивые? — улыбнулась Мари-Франс, устанавливая вазу с цветами на столике. — Такие насыщенные оттенки. Я должна тебе кое-что сказать. Можешь уделить мне минутку?

— Что случилось?

— Я ухожу из «Ритца».

— Не может быть! — ужаснулась девушка.

Мари-Франс сосредоточенно передвигала цветы.

— Я думала об этом с того самого дня, как убили Фабриса. Мне невмоготу здесь больше работать. И дело даже не в том, что очень устаю: я просто не могу видеть, как нацисты каждый день смеются и развлекаются, когда мой мальчик лежит в могиле. Мне даже язык их противен. Я должна уйти.

— Понимаю, — грустно кивнула Оливия. — Но как же вы будете жить?

— Мы уедем из Парижа вместе с сестрой. Вернемся в деревню, там деньги не нужны. Заведем пару кур, посадим несколько грядок с овощами. И будем вспоминать тех, кого с нами уже нет. — Она наконец оставила букет и повернулась к Оливии со слезами на глазах: — Мне грустно расставаться с тобой.

Оливия тоже заплакала, обняла Мари-Франс и тихо пообещала:

— Я буду вас навещать.

— Да, обязательно. Расскажешь, что нового происходит в отеле и в нашем прекрасном городе. А я тебе расскажу, как гусеницы едят мою капусту. — Она погладила девушку по щеке: — Ты займешь мое место экономки.

— Но есть люди опытнее меня, — возразила Оливия, утирая слезы.

— Вот только ни у кого из них нет твоего ума и умения общаться с людьми. Я сама порекомендую тебя месье Озелло. — За последние месяцы Мари-Франс сильно постарела. Волосы у нее совсем поседели, а некогда гордая прямая спина сгорбилась. — Если бы Господь благословил вас с Фабрисом ребенком, мне еще было бы ради чего жить, девочка.

Оливия вздрогнула. Она так и не рассказала Мари-Франс о своей недолгой беременности.

— Простите.

— А теперь я понапрасну трачу свои последние годы. Мне хочется покоя.

— Надеюсь, вы его найдете.

— Я вижу гнев в твоих глазах, — произнесла женщина уже тише. — И понимаю, как тебе тяжело. Ты обязательно встретишь хорошего человека. — Она прижала пальцы к губам Оливии, не давая возразить. — Ты попросту должна его встретить. Эта война когда-нибудь закончится, а тебе надо жить дальше.

Оливия медленно шла к оставленной стопке белья и думала о том, как ей будет одиноко без Мари-Франс. Девушка давно заметила, какой уставшей последнее время выглядит мать Фабриса. Оставив Париж и вернувшись в родную деревушку в Оверне, бедная женщина со временем сумеет обрести покой. Но ничто на свете не вернет ей былое счастье. Больше всего Оливию опечалили слова Мари-Франс о внуках. Их ей не видать, ведь судьба забрала у бедняжки обоих детей, а сестра так и не вышла замуж.

Оливия отвезла белье в прачечную и только собиралась загрузить его в отверстие спускного желоба, как внезапно ее со всей силы ударили по затылку. Девушку отбросило вперед, и она выронила белье, которое не успела донести до люка. Оливия не вскрикнула только потому, что была оглушена и успела лишь схватиться за холодный фарфор раковины, чтобы не упасть. Первым делом у нее мелькнула мысль, что один из охранников нашел «Минокс», спрятанный за трубами именно здесь. Но тут мощные руки схватили ее и отшвырнули в сторону, и девушка увидела Хайке Шваб.

Хайке была крупнее и сильнее, и у Оливии не было бы шансов против немки даже при обычных обстоятельствах, а после первого предательского удара девушка и вовсе превратилась в безвольную куклу. Немка тяжело дышала. Склонившись разгоряченным, потным лицом к Оливии, она прошипела:

— Ты решила, что можешь не обращать на меня внимания? — Ее пальцы цеплялись за пуговицы форменного платья девушки, стараясь добраться до груди; дыхание нестерпимо смердело. — Решила игнорировать меня? Я тебе покажу, кто здесь начальник!

Происходящее не имело никакого отношения к фотоаппарату. Оливия поняла, что ее попросту собираются изнасиловать.

Навалившись всем весом на жертву, Хайке прижала ее к каменному водоотводу, впившемуся Оливии в спину. Девушка попыталась позвать на помощь, но немка широкой ладонью зажала ей нос и рот, перекрывая доступ кислорода. Когда воздуха совсем не осталось, Оливия в отчаянии попыталась вцепиться в лицо нападавшей ногтями. Однако немка ловко, по-боксерски уклонилась, лишь усилив хватку. Хайке прекрасно знала, как обездвижить человека и подчинить его себе. Все это время свободной рукой она старалась задрать подол платья Оливии и забраться ей под нижнее белье, приговаривая:

— Я покажу тебе, мисс Задавака, мисс Недотрога!

Оливия поняла, что вот-вот потеряет сознание. В последнем усилии она укусила душащую ее руку. Хайке вскрикнула и на мгновение ослабила хватку. Оливия выскользнула из-под нее и рванулась к двери, пытаясь спастись, но Хайке успела схватить девушку сзади за шею. Сквозь гул в ушах Оливия слышала хриплое дыхание немки, которая продолжила ее лапать. В отчаянии она стала шарить вокруг в поисках орудия защиты. Руки нащупали тяжелый медный кувшин, но девушка не смогла его удержать, и тот с грохотом упал на пол.

Хайке удачно выбрала время для нападения. Близился вечер, все номера уже были убраны, и большая часть работников находилась в другом крыле здания. Вероятность того, что кто-то услышит шум и придет на помощь, была мизерной. Рука немки, с мощью колец питона сдавившая горло девушке, грозила лишить ее жизни, а вторая по-прежнему шарила у нее между ног. На грани обморока Оливия вспомнила о карандаше, который носила в кармане передника, чтобы записывать пожелания гостей. Он был совсем коротким, всего пару дюймов, зато остро наточенным. Выхватив его, она из последних сил воткнула грифельное острие в прижимающееся к ней сзади толстое бедро.

Питон внезапно ослабил хватку. Хайке с хрипом отпрянула назад. Оливии было больно дышать, перед глазами все плыло. Она попыталась определить, где находится дверь, однако, как только зрение прояснилось, она поняла, что дорога к свободе перегорожена тучной фигурой Хайке.

— Дай пройти! — крикнула Оливия, сжав кулаки.

— Не говори никому. — Голос Хайке вдруг изменился, стал слабым и дрожащим, как у маленькой девочки. Она выдернула карандаш из ноги зажала ладонью рану. Потом неожиданно разрыдалась и, прикрыв лицо другой рукой, завыла: — Пожалуйста, никому ни слова! Прости меня!

— Уйди с дороги!

— Прости! — Громоздкая немка сжалась и ссутулилась, став тщедушной и жалкой. Она потянулась руками к Оливии, заливаясь слезами: — Прости меня! Пожалуйста! Прости! Мне так жаль!

Хотя Хайке внезапно перешла от агрессии к мольбам, Оливия все еще боялась. Она попыталась обойти немку, но та прижалась спиной к дверям, спрятав руки за собой.

— Я больше тебя пальцем не трону, — заговорила она тихо и быстро. — Я знаю, ты что-то задумала. Не знаю, что именно, но я разберусь. Я все время за тобой слежу. Все время!

— Ничего я не задумала!

— Не важно. Я ничего никому не скажу. Ты только полюби меня хоть немного, Оливия. Хоть чуть-чуть!

— Полюбить тебя?

— Хоть немного! Больше я ни о чем не прошу. Оливия, я тебя так люблю!

Это стало последней каплей. Девушка хотела только одного: уйти отсюда как можно скорее.

— Что-то не похоже на любовь, — пробормотала она.

— Знаю. Я впала в безумие, просто озверела! — Шваб начала бить себя кулаками по лицу. — Я зверь, зверь! Всегда была зверем!

— Ради бога, перестань!

— Я так страдаю, когда ты не обращаешь на меня внимания! У меня нет сил терпеть! Только скажи, что полюбишь меня, пусть совсем немного, и тогда я буду счастлива.

Оливия попыталась уклониться от прямого ответа:

— Ты выбрала не ту. У меня другие вкусы. И я не хочу жить с тобой вместе, мы уже об этом говорили.

Плечи Хайке поникли.

— Тогда скажи, что ты меня хотя бы не возненавидела.

— У меня не было и нет ненависти к тебе.

— Даже сейчас?

— Не сказать, что сегодня ты меня порадовала, — мрачно пошутила Оливия.

— Клянусь, я больше не буду тебя преследовать. — Хайке вытерла заплаканные глаза. — Просто ты такая красивая, настоящий ангел. А я сущий демон, и сама это знаю. Я творила ужасные вещи, за которые мне сейчас стыдно…

— Обойдемся без признаний, Хайке. Просто дай мне пройти.

Осознав, что говорить больше не о чем, немка наконец отступила в сторону.

Оливия открыла дверь и на дрожащих ногах бросилась прочь.

Джек разложил в ряд на столе несколько замков. Все они были разные, но, как он объяснил, работали по одному принципу. Любой можно было открыть простыми приспособлениями: шпильками или маникюрными ножницами, которые не возбранялось носить с собой. Самыми простыми для вскрытия оказались замки на портфелях.

— Они нужны больше для видимости, чем для настоящей защиты, — рассказывал Джек, показывая девушке замок, вырезанный из кожаного чемоданчика. — Только надо тщательно следить за тем, чтобы не оставлять царапин, даже малейших, особенно если есть золотое покрытие. Осторожный хозяин обязательно обратит внимание на признаки взлома. Поэтому нужно всегда стараться прикрывать замок, когда… — Он покосился на девушку: — Ты меня слушаешь?

Оливия попыталась взять себя в руки. Ей было противно даже думать о том, чтобы рассказать Джеку о нападении Хайке. Оно стал для нее сильным ударом и оставило ощущение гадливости и стыда. Но сложившаяся ситуация представляла угрозу ее безопасности, что имело прямое отношение и к Джеку, и к их общей цели. Придется найти в себе силы признаться.

— Со мной кое-что вчера произошло, — тихо сказала она.

Джек положил замок и скрестил руки на груди.

— Говори.

Рассказ о предыстории и описание самого инцидента в прачечной не заняли много времени, однако, хотя девушка старалась придерживаться только фактов, ей не удалось сдержать дрожь и приступы тошноты.

Он слушал очень внимательно. Когда Оливия договорила, он некоторое время молчал, вглядываясь в ее лицо, а потом произнес:

— Мне очень жаль, что с тобой такое случилось. От подобного нападения не сразу оправишься.

— Ничего страшного, — заверила она, натянуто улыбнувшись.

— Мы оба знаем, что это не так.

— Я просто не хочу, чтобы посторонние обстоятельства помешали выполнению нашей задачи. Мне пришлось рассказать тебе только потому, что…

— Ты хоть спала прошлой ночью?

— Почти нет, — призналась она.

— У тебя не осталось сил, я вижу по лицу.

— Пожалуйста, не надо меня жалеть, — нервно рассмеялась Оливия. — Иначе я могу расплакаться.

— И поплачь, если хочешь. — Джек начал собирать замки и инструменты. — Обучением займемся в другой раз. Сегодня не лучшее время для уроков. — Он открыл рюкзак, который принес с собой, и достал оттуда флягу, которую протянул девушке: — Пей.

Она с несчастным видом спросила:

— Что это?

— Вкус дома. Фермерский виски из Висконсина.

— То есть самогон?

— Обижаешь.

— Ладно, лишь бы не ослепнуть, — пошутила она и сделала глоток из фляги. Виски оказался крепким, но на удивление мягким, со вкусом зерна и солода. — Ого, совсем неплохо.

— Несколько бочек дожидаются окончания войны в старом красном амбаре. — Джек глотнул из фляги следом за девушкой. — Виски сделан из кукурузы, ячменя, пшеницы и ржи, которые растут на поле рядом с самим амбаром. А бочки сбиты из миссурийского обожженного дуба. Амбар летом прогревается, а зимой промерзает, и мне нравится думать, что в каждом глотке этого напитка можно почувствовать вкус разных времен года: сначала холод и влажность зимы, а потом жар лета.

— Это твоя ферма?

— Моего отца. Он уже немолод. Надеюсь, когда вернусь домой, он встретит меня на крыльце.

Из-за виски и разговоров о доме у Оливии слезы навернулись на глаза.

— Что мы здесь делаем, Джек?

— Мне-то известно, что я здесь делаю. Надеюсь, и тебе тоже.

— Я все время слышу, что это не наша битва и что мне надо вернуться домой.

Он снова протянул ей флягу.

— На одной из фотографий, которую ты сделала, оказалось письмо Адольфа Гитлера к Герингу о разработках стратегического бомбардировщика. То есть самолета, который может взлететь на западе Франции, подняться на высоту двадцать миль и долететь до Нью-Йорка с десятью тысячами фунтов бомбовой нагрузки.

— Немцы собираются напасть на США? — ужаснулась девушка.

— Если мы не вступим войну, ее нам навяжут. Европа послужила только началом. Теперь нацисты вторглись в Россию. Они не остановятся, Оливия. Так что не имеет значения, куда ты поедешь, потому что война доберется и туда тоже. Вот почему ее называют Второй мировой.

— Давай сюда свой виски, — решительно произнесла Оливия, протянув руку за флягой.

Джек стал ходить по студии, рассматривая картины.

— А ты очень хорошая художница, — заявил он со свойственной ему прямотой. Впервые он проявил интерес к ее работам.

— Недостаточно хорошая, чтобы мои работы продавались.

— Размести картины в галерее, и они уйдут за большие деньги. У тебя талант. А все остальное зависит от точки зрения. Бриллиант в канаве будет лишь одним из камней, а в витрине ювелира ему поставят ценник со множеством нулей.

— Ну спасибо за жизненный урок.

— Если забыть о попытке изнасилования, — вдруг сказал Джек, повернувшись к ней, — как думаешь, Шваб может что-нибудь знать?

— Трудно сказать, — протянула Оливия. — Она вечно всех обвиняет. Хайке и до войны была не самым приятным человеком, а после года в лагере для интернированных еще больше озверела. Говорит, что согревалась, избивая других заключенных. Может, она даже убила кого-нибудь.

Джек крякнул.

— Придется с ней разобраться.

— В каком смысле?

— Я вижу три выхода из этой ситуации. Ты даешь ей то, чего она хочет…

— Нет!

— Или продолжаешь делать свое дело, надеясь, что она тебя не поймает.

Оливия нахмурилась:

— А третий вариант?

— Я позабочусь, чтобы она исчезла.

Девушка настолько испугалась, что подавилась виски.

— Ты хочешь сказать, что убьешь ее?

Джек пожал плечами.

— Зачем тебе подробности? Я сделаю так, чтобы она больше тебя не преследовала.

Оливия уставилась на него, вспомнив, как он холодно предупредил ее: если она окажется предателем, то «закончит на дне Сены». И сейчас лицо и голос Джека оставались спокойными, словно речь шла о мелком препятствии, а не о человеческой жизни. Такая черствость задела девушку.

— Не хочу, чтобы это было на моей совести.

— Шваб же сама призналась, что работает на гестапо. Она враг.

— Не убивай ее, Джек.

— В таком деле я не могу руководствоваться твоими желаниями. Хайке представляет собой прямую угрозу тебе. Ты ценный источник, и мой долг тебя защитить.

— Вот, значит, что я для тебя такое? Ценный источник?

Его серые глаза стали холодными и колючими.

— Я предупредил с самого начала: это не игра. Если Шваб одержима тобой и следит за каждым шагом, то рано или поздно поймает тебя. И не верь ее обещаниям, будто она не станет на тебя доносить. Обязательно станет. Тогда пожалеешь, что она осталась в живых. И сама будешь мечтать о смерти.

— Черт тебя побери, — только и сказала она.

Тепло, зародившееся внутри благодаря виски, улетучилось. Для нее напиток сначала раскрылся летним жаром, чтобы потом обдать леденящим холодом.

— Есть еще новости?

— Да, — нехотя кивнула девушка. — Мари-Франс увольняется. Больше не может работать с нацистами. Возможно, я получу ее место.

— Экономки? — Джек в задумчивости покачал головой. — Это отразится на твоем доступе к информации?

— Может быть. Я больше не буду убирать в номерах и менять постельное белье. Но у меня появятся основания входить в любой номер в любое время. Экономки должны проверять состояние комнат после уборки, приносить свежие цветы, наполнять бар напитками и так далее. Мне дадут связку ключей от номеров, и я смогу бывать почти всюду. И не придется спешить: я смогу выбрать время и зайти в комнату в отсутствие постояльца.

— То есть ты окажешься в лучшем положении?

— Я же сказала, пока ничего не решено.

— Ладно. — Он глянул на часы. — Уже поздно. Я заночую здесь. Возражения есть?

— Ты сам сказал, что мои желания не имеют значения.

Джек молча пожал плечами и стал готовиться ко сну. Оливия наблюдала за тем, как он разделся до пояса и умылся в раковине в углу комнаты. Американец обладал сухим, но сильным телом, с широким плечами и гибкой талией. Легко было представить, как он из охотничьего ружья убивает оленя с той же бесстрастностью, с какой говорил об устранении Хайке Шваб.

Однако рядом с ним по необъяснимой причине было спокойно. Мысль о том, что Джек готов убить ради ее защиты, дарила ощущение безопасности. Оливии подумалось, что похожие чувства у нее возникали в детстве, в Линдстреме, где на ферме держали собак. Крупные свирепые звери с острыми клыками, потомки волкодавов, прибывших с первыми эмигрантами из Швеции, были не очень-то домашними, но девочка знала, что псы никого к ней не подпустят.

Пока гость Оливии мылся и вытирался ее полотенцем — разумеется, даже не спросив разрешения, — она переоделась в пижаму и легла в кровать. Джек был первым и единственным мужчиной, поцеловавшим ее после смерти Фабриса, а теперь станет первым и единственным, с кем она разделит постель. В этом девушке виделась горькая шутка судьбы.

Он выключил свет и подошел к кровати.

— Двигайся, селянка.

— Сам двигайся, дурень.

Вместо ответа он бесцеремонно перекатил ее к стене и занял место между ней и остальным миром. Оливия услышала, как скрипят пружины, прогибаясь под его весом.

— Ты прямо как огромный пес, — раздраженно бросила она.

— А ты тогда кто такая? — не остался он в долгу.

Она молча лежала в темноте, глядя в стену и стараясь не касаться соседа. Голова разрывалась на части от мыслей. Наконец девушка тихо попросила:

— Пожалуйста, не трогай Хайке.

— Я не могу позволить тебе рисковать, — возразил Джек. — Не надо жалеть ее потому, что она призналась тебе в любви. Она любит тебя не больше, чем свинья любит яблоки, и может сожрать тебя целиком.

— Она ведь женщина.

— Да, но опасная женщина.

Оливия немного помолчала, а потом призналась:

— Я думала, ты посмеешься надо мной, если я об этом расскажу.

— Почему?

— Не верила, что воспримешь происшествие всерьез. Раньше я и не знала, что женщины способны на такое.

— На такое способен кто угодно, если идет на поводу у собственных желаний. Разве не с этим мы сейчас боремся?

— Наверное, с этим. Только я не хочу, чтобы Хайке убили.

— Давай пока не будем о ней думать. — Джек просунул сильную руку ей под плечи и перекатил девушку к себе, мягко прижав к груди. — Кстати, о твоих картинах я говорил совершенно серьезно. У тебя и правда есть дар. Когда война закончится, возвращайся к рисованию. И на этот раз у тебя все получится.

Его собственническое поведение поначалу заставило девушку напрячься, но потом стало ясно, что это не прелюдия: Джек всего лишь хотел ее утешить. И Оливия постепенно расслабилась. Ей было удивительно спокойно в его объятиях. Она чувствовала, как ровно бьется его сердце у нее под щекой, как тепло и сила Джека окутывают ее, отделяя от всего мира. Вскоре Оливия погрузилась в странное забвение, где не было мыслей, и крепко заснула.