Парижанки

Глава четвертая

Стоя спиной к задрапированным шелком окнам в своем постоянном номере «Ритца», Габриэль Шанель, известная миру как Коко, демонстрировала идеальные пропорции фигуры. На ней было платье с цветочным рисунком, последний писк моды лета 1939 года. Ее близкие друзья, два Жана — Маре и Кокто[7], — наблюдали за ее быстрыми нервными движениями, пока она доставала из платинового портсигара сигарету и вставляла ее в янтарный мундштук. Неожиданно до изысканно украшенного по вкусу мадам Шанель номера откуда-то из глубин отеля донеслись глухие звуки ударов.

— Какой утомительный шум, прокомментировал Маре.

Общепризнанный первый красавец Франции, атлет, кинозвезда, недавно снявшийся в хулиганском фильме своего любовника Кокто, здесь, в располагающем окружении роскошных тканей и переплетенных в сафьян книг, африканских масок и прочих экзотических безделушек, он сбрасывал свой публичный мужественный образ. Сейчас актер возлежал на обитой бархатом кушетке, опершись о Кокто и держа в одной руке бокал, а другой ероша свои светлые волосы.

— У меня от него скоро голова разболится, — пожаловался Маре.

— Расширяют винные погреба, — пояснил Кокто, нежно касаясь губами его виска.

— Нет, — бросила Коко. — Строят бомбоубежище.

— Просто смешно, Коко, — улыбнулся Кокто.

— Ничего смешного, потому что так и есть. Под садом во дворе оборудуют настоящее бомбоубежище с бетонными стенами в метр толщиной.

— Какой ужас, — сказал Кокто, и его улыбка погасла. — Значит, войны и впрямь не миновать. Владельцы «Ритца» не ошибаются.

— Может, идея не так уж плоха. — Коко закурила сигарету.

— Бомбоубежище?

— Война.

— Ты шутишь!

— Да, нас ждут временные неудобства, но зато с большевиками и евреями будет покончено раз и навсегда.

Мужчины одновременно издали возмущенные возгласы, Коко же отвернулась от них и выглянула в окно. Ей было неприятно наблюдать, как ее старый друг Кокто — пятидесятилетний, обрюзгший и потрепанный безжалостными годами и многолетним пристрастием к наркотикам, увивается вокруг Маре, мальчишки вдвое его моложе.

Коко действительно считала войну полезной. Последние три года хаоса и ужаса подтолкнули ее к выводу о том, что столкновение неизбежно. Оно принесет долгожданное облегчение. Большевики и евреи уже не единожды превращали Париж в поле боя. Мадам Шанель уже видела своими глазами, как обожаемую ею Вандомскую площадь перегородили горящие баррикады, а стычки между орущей толпой и полицией посреди клубов слезоточивого газа переросли в настоящую бойню[8].

В этой неистовствующей толпе были и сотни ее работниц — женщин, которым она давала заработок, чьи семьи содержала. Однако они пошли против нее, наслушавшись коммунистических бредней! Можно подумать, сама Коко не поднялась из нищеты, причем такой, о которой эти неблагодарные девчонки и не слышали. Коко была незаконнорожденной дочерью бродячего торговца бельем, выросла в приюте и с младых ногтей была вынуждена рассчитывать только на себя. Известно ли им, как она карабкалась с самого дня? Как работала не покладая рук, какие жертвы принесла? Неужели они думают, что ей было легко? Что Коко Шанель родилась богатой? Да, сейчас у нее есть деньги, но с серебряной ложкой во рту она уж точно не родилась. Ей пришлось выбираться наверх, не брезгуя торговлей собственным телом. Ничто и никогда не давалось ей даром.

Да, пожалуй, грядущая война пойдет стране во благо. Нацисты умеют обращаться с евреями. Шанель с большим интересом следила за тем, как Гитлер с успехом присваивает богатства этих мошенников, собранные вековым обманом, и заставляет евреев ответить за коварство и постоянные махинации.

Партнеры Коко, Вертхаймеры, выкупили большую часть ее парфюмерной компании задолго до того, как сама она осознала, насколько ценным продуктом станет ее «Шанель № 5». Друзья напоминали, что Вертхаймеры ежегодно выплачивают Коко миллионы, делая ее умопомрачительно богатой, но ей было этого мало. Она получала лишь десять процентов от дохода, который приносил созданный ею аромат. Десять процентов! Да это грабеж средь бела дня! Если нацисты предложат способ вернуть то, что должно принадлежать ей по праву, она с готовностью присоединится к ним, пусть даже их считают солдафонами.

Правда, сколь бы радужными ни казались грядущие перспективы, Коко понимала, что война — не просто временные неудобства. Но если повезет, серьезных сражений здесь не будет. Франция с ее слабым социалистическим правительством поддастся Германии, как масло горячему ножу.

А Коко будет наблюдать за капитуляцией прямо из окон своего номера отеля «Ритц», в роскоши и безопасности. Лишения войны ее не коснутся, а когда все закончится, кругом будет царить новый мировой порядок, и те, кто пострадал от несправедливости, — и она, и ее друзья Виндзоры, все те, кому хватило духу протестовать против евреев и красных, — все они получат место под солнцем, которого заслуживают.

Коко услышала хихиканье Маре и обернулась:

— Что смешного?

— Ты бормочешь себе под нос, — ответил он. — Как старуха.

Она сердито сдвинула брови:

— Как старуха?

Мальчишка еще слишком глуп, чтобы понимать, когда стоит прикусить язык. Не будь он возлюбленным Кокто, ему пришлось бы сильно пожалеть о сказанном. Коко недавно отпраздновала пятьдесят шестой день рождения и, несмотря на уверения, будто возраст для нее ничего не значит, хорошо понимала, что ее жизнь клонится к закату. Она снова повернулась к окну на Вандомскую площадь, которую солнце заливало густым медовым светом.

— В отсутствие разумного собеседника приходится говорить с самой собой.

С карамельного цвета тахты донеслись шепотки, и спустя некоторое время Маре произнес почти смущенно:

— Прошу прощения, если брякнул лишнее.

Коко промолчала, выдохнув целый клуб дыма.

— У меня есть чем припудрить нос, — примирительно предложил Кокто.

Коко вынула сигарету из мундштука и выбросила ее в окно, на площадь.

— Рановато, — решила она. — И не ты ли уверял, что завязал со всем этим?

— Я не прикасался к опиуму уже несколько месяцев, — ответил Кокто. — С того дня, как познакомился с Жаном. Но ты какая-то подавленная последнее время, а это поможет тебе взбодриться.

Она сурово взглянула на друга:

— Значит, я старуха, которой надо взбодриться, я правильно вас поняла?

В ответ он только улыбнулся.

— Если войны и в самом деле не избежать, нам всем не помешает взбодриться.

Коко рассматривала его впавшие глаза и щеки. Она уже оплачивала его лечение, и он клялся, что полностью исцелился. Но Коко знала, что у него те же шансы на полное выздоровление, как и у нее самой. Кокто выкуривал по четыре-пять трубок вдень, она каждый вечер делала себе укол морфия, без которого уже не могла спать. Но Жан прав: она действительно взвинчена и подавлена, и ей необходимо отвлечься.

— Ну что же, — сказала она. — И где твое снадобье?

Кокто достал серебряную коробочку, украшенную эмалью.

— Я достаю его через приятеля в стоматологическом госпитале. Медицинский, чистый. Иди сюда.

Они устроились на тахте поближе друг к другу. Кокто насыпал каждому на запястье небольшую горку порошка специальной крошечной ложкой. Они одновременно втянули наркотик сначала одной, потом второй ноздрей.

Коко сразу почувствовала, как ее наполняет волна оптимизма и уверенности. О, так лучше, намного лучше! Все тревоги бесследно исчезли, а заботы стали казаться мелкими и неважными. В ней снова проснулись желание творить и азарт, которые сделали ее одной из самых богатых женщин мира. Коко засмеялась и вскочила на ноги. Каким бы просторным ни был ее роскошный номер, сейчас ей стало в нем тесно.

Она распахнула балконные двери и вышла на полуденное солнце. Шум моторов и гомон голосов на Вандомской площади сливался в настоящую симфонию. Оба Жана присоединились к Коко, испытывая такой же подъем, но она едва ли замечала их болтовню. Она раскинула руки, пытаясь объять любимый город, ее Париж.

Оливия подошла к служебному входу на рю Камбон, как ей и было велено, и объяснила консьержу причину своего визита. Спустя пару мгновений появилась Мари-Франс и повела девушку узким коридором в закулисный мир роскошного отеля. Встречая важных гостей позолотой, парчой и мрамором, «Ритц» отличался строгой простотой и функциональностью служебных помещений. В воздухе разливался стойкий дух стряпни, обувного крема, вина, масляных ламп, сырой шерсти и увядших цветов. Здесь было темно, тесно и шумно.

Серьезного вида мужчины и женщины в униформе разного цвета и покроя скользили друг мимо друга, сосредоточенно и целеустремленно следуя по своим делам. В этой суете Оливия время от времени теряла из виду Мари-Франс, и снова находила ее только благодаря бряцанью огромной связки ключей, висевшей у той на поясе.

Ключи были всюду, и их было очень много. У каждого работника, похоже, имелась собственная связка, и ключи либо звякали у пояса, либо скрежетали о замки, отпирая очередную дверь, которая, распахиваясь, приоткрывала краешки незнакомых миров: кухни с суетящимися поварами и поварятами в белых колпаках, кладовок, забитых до потолка, прачечных в клубах пара.

Мари-Франс Дарнелл тоже выглядела целеустремленной и крайне деловитой. Она носила простую черную форму, черные чулки и кружевную наколку.

— Здесь все вверх дном из-за бомбоубежища, которое сейчас строят. Пыль теперь везде.

Больше она почти ничего не сказала Оливии, пока они не дошли до двери, медная табличка на которой гласила: «Клод Озелло, директор». Там Мари-Франс повернулась к девушке:

— Управляющий задаст тебе пару вопросов. Отвечай быстро, не волнуйся.

Последняя рекомендация явно запоздала, потому что Оливия уже совсем разволновалась. За прошедшие двадцать четыре часа она успела осознать, насколько ей нужна эта работа, просто необходима. Мир по-прежнему был зажат в тисках Великой депрессии, и работу было найти очень непросто. Когда-то идея уехать в Париж и стать художницей казалась прекрасной, но теперь Оливия понимала, какое глупое и безрассудное решение приняла. А готовность Мари-Франс помочь совершенно незнакомой девушке выглядела проявлением исключительной доброты.

— Я постараюсь.

Мари-Франс кивнула и постучала в дверь.

Директор оказался строгого вида мужчиной, обладателем горделивого носа с горбинкой. Месье Озелло сидел за столом и что-то быстро писал. Поднявшись с места, он одернул старомодный фрак для утренних визитов, фалды которого спускались почти до пят.

Мари-Франс подтолкнула девушку вперед:

— Это Оливия Олсен, месье Озелло.

Управляющий внимательно оглядел претендентку, и с высоты его роста взгляд казался орлиным.

— Сколько вам лет?

— Двадцать два, месье.

— Ваши документы. — Он протянул руку.

Оливия передала ему видна жительство, которое тот изучил со всем вниманием.

— Вы из Швеции?

Именно так и значилось в ее виде на жительство, потому что клерк неправильно понял Оливию, а потом отказался исправлять страну на США.

— Ну, на самом деле…

Но хозяин перебил ее:

— Есть опыт работы в отелях?

— Нет.

Месье Озелло надел очки и с изумлением воззрился на нее.

— Вообще никакого?

— Нет, сэр, но…

Он поднял руку и нахмурился.

— Но кровати вы наверняка умеете заправлять. Да-да. Хотя здесь от вас потребуется не только это. Повернитесь, пожалуйста.

Она медленно повернулась вокруг своей оси, чувствуя себя балериной из музыкальной шкатулки.

— Выглядите вы прилично и чистоплотно. Уже хорошо. Но вам придется многому научиться, и служба будет непростой.

— Я готова учиться и не боюсь тяжелой работы.

— Какими языками владеете?

— Английским, французским и шведским.

Хозяин сложил очки и убрал их обратно в карман.

— Что вы знаете о «Ритце»?

Оливия задумалась.

— Мне говорили, что это лучший отель в мире.

— Верно. — Месье Озелло указал на фотографию, висевшую на стене за его креслом. На ней был изображен господин с бакенбардами, формой напоминающими каре барашка, и лихими усами. — Это мой покойный работодатель, Сезар Ритц, основатель этого отеля. Он был настоящим гением. Теперь честь продолжать его дело досталась мне. — Управляющий говорил отрывисто, на военный манер. — Позвольте вас спросить: кто, по-вашему, важнее, вы или я?

— Вы, конечно.

— Ошибаетесь. Мы одинаково важны. Всякий раз, когда гость взаимодействует с работником отеля, он взаимодействует со всем отелем. В любых ваших обязанностях вы будете представлять Сезара Ритца. Если вы не преуспеете, не преуспеет и «Ритц». Вы меня поняли?

— Полностью.

— Философию отеля можно описать двумя словами: абсолютная роскошь. А с чего начинается роскошь, юная дама? С того, что человек получает все, чего хочет. Внимательно следите за нуждами гостей. В хорошем отеле постояльцам предоставляют то, о чем они просят, — он поднял сухой палец, от которого повеяло ароматом одеколона, — а в превосходном гостю не приходится ни о чем просить.

— Да, месье Озелло.

— В обычных обстоятельствах я не рассматриваю кандидатуры без опыта. Однако большинство наших гостей говорит по-английски, и ваше беглое владение этим языком является преимуществом. И, разумеется, рекомендация Мари-Франс сама по себе бесценна. Я готов взять вас на испытательный срок.

Сердце Оливии забилось от восторга.

— О, благодарю!

— Месяц будете работать без зарплаты., Если я останусь доволен, вас возьмут в штат и подпишут с вами годовой контракт. Если нет, вы покинете отель без единого франка. Вы принимаете условия?

Оливия попыталась скрыть отчаяние.

— Да, месье.

— Мари-Франс объяснит вам ваши обязанности. Делайте все в точности так, как она скажет.

— Да, месье.

— И еще пара советов. Не вступайте в разговоры с гостями: вам дозволяется лишь вежливо приветствовать их. Всегда улыбайтесь. Никогда не говорите просто «да». Правильный ответ: «С величайшим удовольствием». Никакого «простите». Вы должны отвечать: «Пожалуйста, примите мои искренние извинения». И никогда, ни при каких обстоятельствах не говорите «нет».

— Поняла, — чуть слышно произнесла Оливия.

— Очень на это надеюсь. Оправдывайте ожидания. Ни с кем не спорьте и не мешайте. А теперь вы свободны.

На этом собеседование закончилось. Оказавшись снова в заполненном людьми коридоре, Оливия обняла Мари-Франс.

— Спасибо! Огромное спасибо! Я вас не подведу, — пообещала она.

— Я знала, что ты ему понравишься, — удовлетворенно заметила Мари-Франс.

— Месье Озелло решил, что я из Швеции.

— Ну и пусть. Он женат на американке, и супруги не очень ладят. Месье Клод считает американских женщин чересчур современными. Так что продолжай оставаться шведкой.

— Я не против. Но целый месяц без зарплаты! — горько вздохнула Оливия.

Мари-Франс фыркнула.

— Знаешь, сколько девушек просится на это место? Половина Парижа мечтает работать в «Ритце». Не бойся, я не позволю тебе голодать. Ну что же, можешь сегодня и приступать. Пойдем, я дам тебе форму.

Наряд представлял собой темно — синее платье с белыми манжетами, воротничком и передником, который завязывался сзади бантом. На голове полагалось носить накрахмаленный чепец, прикалывая его к стянутым в строгий узел волосам. Оливия переоделась с большим удовольствием. Если честно, то вещи были гораздо лучшего качества, чем ее собственные. Ей вручили двойной комплект униформы и велели следить, чтобы та всегда была чистой и отутюженной.

Мари-Франс улыбнулась, заметив, как радуется молодая художница новой добротной одежде.

— Ты привыкнешь, поверь. На пару дней я поставлю тебя в пару с опытной горничной, поработаешь с ней и поучишься. Давай-ка посмотрим, кто туту нас есть.

Мари-Франс выбрала в наставницы для Оливии немку по имени Хайке Шваб, которая вот уже несколько лет работала в «Ритце». Плотная неприветливая женщина явно не обрадовалась необходимости возиться с ученицей. Когда Мари-Франс их представила, она лишь пожала широкими плечами и зашагала дальше по коридору, катя перед собой тележку.

— Не обращай внимания на ее манеры, — прошептала Мари-Франс, когда Оливия повернулась вслед за наставницей. — Она свое дело знает и не ленива.

Оливия вошла за Хайке в один из номеров и не смогла сдержать восхищенного возгласа: комнаты были великолепны. Она впервые видела легендарное убранство «Ритца», и отель ее не разочаровал. Номер был выдержан в кремовых тонах с золотом. Серебристые обои украшал дамасский орнамент цвета червонного золота, тяжелый шелковый полог над кроватью мерцал бронзой, а на медового цвета мебели поблескивала позолоченная фурнитура.

— Какая красота! — выдохнула Оливия.

— Прежде чем говорить о красоте, загляни в мусорные ведра и бельевую корзину, — мрачно заметила Хайке с сильным немецким акцентом. — Люди грязны. И чем они богаче, тем грязнее. Снимай постельное белье.

Кровать однозначно не благоухала. Похоже, постояльцы занимались в ней любовью, а потом там же ужинали. Женщины работали в основном молча. Коренастая и плотная Хайке выглядела лет на сорок; тяжелая квадратная челюсть и коротко стриженные черные волосы добавляли ей мрачности. Если бы не огромный бюст, выпирающий из-под формы, ее можно было бы принять за мужчину. На немногие вопросы Оливии она отвечала коротко и односложно.

Когда они вытряхивали мусорные корзины, в номер вошел веселый молодой консьерж в полосатом фартуке. В руках он держал сияющие туфли, которые жильцы выставили в коридор для чистки. Он с интересом посмотрел на Оливию:

— Ты новая горничная?

— Я на испытательном сроке, — пояснила она.

— С такой симпатичной мордашкой наверняка будешь получать большие чаевые. Даже самые страшненькие зарабатывают по пятьдесят франков в день. Да, Хайке? — И он заулыбался, поглаживая бакенбарды, которые отпустил, похоже, для того, чтобы прикрыть прыщи. — Если нужна будет помощь, найди меня. Я Виктор. И мне нравятся блондинки.

— Буду иметь в виду, — с иронией отозвалась Оливия.

— У тебя что, работы нет? — пробурчала Хайке.

Молодой человек комично изобразил нацистское приветствие, которое в последнее время часто мелькало на фотографиях в газетах:

— Яволь, майн фюрер!

Когда он ушел, Хайке уперла руки в бока и уставилась на Оливию с такой злостью, что лицо у нее пошло пятнами.

— Легко догадаться, как ты получила работу.

— В каком смысле?

Судя по всему, в немке, как в вулкане, копилась неприязнь к девушке, и сейчас ее прорвало.

— Приходишь с улицы и сразу — раз! — получаешь тепленькое место! — Она щелкнула пальцами перед носом потрясенной Оливии. — А сама толком ничего не знаешь и не умеешь! Или ты думаешь, что я слепая?

— Я не понимаю, о чем ты.

Хайке оскалила зубы в злобной ухмылке.

— Несколько минут на столе Озелло решили все дело, да?

— Что?!

— Ну еще бы! Достаточно задрать юбку, и получишь все, что тебе угодно! А пока ты тут изображаешь принцессу, немецкая лошадка должна одна тянуть плуг?

— Ничего такого не было!

— Вот как? — Хайке выбросила розы из вазы, стоявшей на прикроватном столике, в мусорное ведро и обернулась к Оливии, играя желваками. Ее глаза напоминали угольки. — Тогда объясни мне, почему должность не досталась тем, кто ее больше заслуживал?

Оливия почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она-то знала, что получила работу только благодаря рекомендации Мари-Франс, которую та дала по просьбе Фабриса, явно увлекшегося молодой художницей. Поэтому в обвинениях Хайке нашлось достаточно правды, чтобы смутить девушку.

— Знаю, мне очень повезло, — сказала она. — Но я ни с кем не спала, чтобы сюда попасть, и готова работать с тем же усердием, что и все остальные.

Хайке снова ухмыльнулась.

— Хватит болтать, — заявила она и протянула Оливии ершик для унитаза. — Надеюсь, ты умеешь им пользоваться.

Спорить не имело смысла.

— Да, я умею.

— Тогда вставай на колени.

Под тяжелым взглядом Хайке Оливия принялась драить ванную комнату. Похоже, наставнице доставляло удовольствие видеть ее на коленях: немка лично проверяла, чтобы каждый уголок и каждая поверхность ванны, раковины и унитаза были выскоблены и вычищены до блеска. Оливия старалась не обращать внимания на неприязнь этой женщины. Если Хайке считает, будто Оливия изображает из себя принцессу, остается лишь доказать обратное делом. Но, несмотря на все ее старания, ничто не могло смягчить немку, которая заставляла переделывать работу по нескольку раз, и напряжение между ними лишь возрастало.

Обязанности были несложными: отмыть до блеска все поверхности, повесить свежие полотенца, заменить вскрытые куски мыла новыми и перестелить постельное белье. Если в номере была разбросана одежда постояльцев, ее полагалось собрать, вычистить и аккуратно сложить в шкаф или развесить. По коврам следовало пройтись пылесосом; этим же американским устройством освежали портьеры.

— Ты слишком медленно работаешь, — заявила Хайке. — У нас еще одиннадцать номеров на очереди.

— Если бы ты не заставляла меня все переделывать по три раза, мы бы закончили быстрее.

— Если бы ты сразу справлялась, не пришлось бы переделывать, — зло бросила наставница.

— Я и так справляюсь. Меня с детства приучили держать дом в порядке.

Хайке развернулась к ней и замахнулась огромной ладонью:

— Будешь огрызаться, залеплю прямо по хорошенькой мордашке.

— Только попробуй! — выпалила Оливия с колотящимся сердцем.

В этот момент в номер вошла Мари-Франс со свежим букетом роз.

— Как у вас дела? — спросила она.

— Девчонка ленива и нахальна, — рявкнула Хайке. — Почему ее посадили мне на шею?

— Потому что ты одна из лучших работниц, — спокойно ответила Мари-Франс, расставляя цветы в вазе. — А девочка сегодня первый день. Имей терпение.

— Но она спорит со мной! Возражает, дерзит в лицо!

Мари-Франс покосилась на Оливию:

— Слушайся Хайке. Ты можешь многому у нее научиться.

Оливии показалось или Мари-Франс слегка ей подмигнула? С огромным усилием девушка справилась с гневом и примирительно обратилась к Хайке:

— Прости меня.

Мари-Франс вышла, а немке осталось шипеть от злости и поджимать губы.

Карьера Оливии в «Ритце» начиналась не самым приятным образом, или просто день выдался неудачный, но работа действительно оказалась тяжелой, а присутствие кипящей ненавистью напарницы лишь усложняло дело. Позже Оливия узнала, что горничные работают сменами по двенадцать часов и за это время должны обслужить по двенадцать номеров, не считая поручений, которые им дает экономка. За смену полагался всего один перерыв на обед в столовой, спартанского вида помещении, где подавали скромные порции весьма простых блюд. Остальное время проходилось вертеться юлой, чтобы успеть убрать все двенадцать апартаментов.

К концу рабочего дня Оливия очень устала. Тут требовалось куда больше усилий, чем в живописи. У нее ныла спина, а кожа на руках стала сухой от моющего порошка. Она была крепкой девушкой, но поддерживать темп, задаваемый мощной немкой, оказалось непросто.

Мари-Франс вышла из отеля вместе с Оливией и показала остановку трамвая, который шел прямо до Монмартра. Этот транспорт был хоть и не такой быстрый, как метро, но более дешевый. Они крепко держались за перила на втором этаже в компании рабочих, спешащих домой после трудового дня.

— Устала? — с улыбкой спросила Мари-Франс.

— Привыкну, — отозвалась Оливия.

— Да, привыкнешь. Сегодня ты многому научилась.

— Знаете, на самом деле я вовсе не ленивая и не нахальная.

— Да, знаю.

— Вы мне дали не самую доброжелательную наставницу, — усмехнулась Оливия. — Похоже, она меня невзлюбила.

— У Хайке была подруга, которую недавно уволили. Тебя взяли на ее место.

— Что же вы мне сразу не сказали!

— Та горничная вылетела на улицу заслуженно. Она подворовывала, и Хайке об этом прекрасно знала.

— Не похоже, чтобы у Хайке было много друзей.

— К сожалению, ты права. В молодости она была известной спортсменкой, завоевала множество золотых медалей, но потом ее жизнь пошла по наклонной. Надеюсь, в конце концов она проникнется к тебе теплыми чувствами. Потерпи.

— Я понимаю, что вы помогаете мне из-за Фабриса.

— Вовсе нет, мне самой этого хочется. Юной девушке, оказавшейся с миром один на один, нужны друзья. Если бы моя дочь была жива, ей сейчас было бы столько же, сколько тебе.

— О, Мари-Франс, примите мои соболезнования. Я не знала.

Трамвай резко зашел в поворот, и на мгновение женщины оказались прижатыми друг к другу.

— Она умерла от крупа в три месяца. Фабрису было всего три года, он ничего не помнит. Я очень рада, что вы с ним подружились. До тебя у него не было девушек. — Женщина ненадолго замолчала. — Не подумай, что я ставлю тебе условия, Оливия. Но хочу попросить тебя только об одном: не разбивай сердце моему мальчику.

— Ни за что! — горячо воскликнула девушка. — Мне очень нравится Фабрис. Кажется, он самый умный человек из всех моих знакомых.

Мари-Франс грустно и нежно улыбнулась.

— Да, ума ему не занимать.

— Сейчас еще слишком рано говорить о том, как все сложится. Но могу пообещать вам, что не стану с ним лукавить или давать ложные обещания.

Мари-Франс накрыла руку Оливии своей:

— Тогда будем считать, что мы договорились. Придешь к нам на ужин сегодня?

Оливии хотелось отказаться, но обед в столовой был несколько часов назад и в животе громко урчало, а дома ее ждала только банка фасоли.

— Да, благодарю вас, — кивнула она.