Парижанки

Глава двадцать шестая

Хайке изменилась.

Оливия вспомнила, как Джек рассказывал ей о пристрастии немки к мужской одежде и короткой стрижке, но все же была поражена внешним обликом Шваб. Лицо Хайке стало шире, волосы на висках и затылке были подбриты, как у мужчин, и только на макушке оставались длинные пряди. Хайке стала еще коренастее, и серая гестаповская форма туго обтягивала ее телеса. Но была и другая странность: исчез некогда выдающийся бюст. Теперь фигура совсем не походила на женскую.

Хайке отвела Оливию в комнату для допросов, где стояли стол и стул, а в стену были вбиты металлические кольца, к которым пристегнули наручники девушки. Немка отпустила охрану, и они остались одни.

— Я говорила, что так и будет, — напомнила Хайке. Даже голос ее теперь звучал грубее. — Я знала, что рано или поздно тебя поймают с поличным.

— Я не сделала ничего дурного.

— Как считаешь, я изменилась? — спросила Хайке, пропустив ее слова мимо ушей.

— Ты выглядишь иначе.

Немка усмехнулась.

— И как же?

— Сильнее.

— Я и правда стала сильнее. Во всех отношениях. Стала другим человеком. Сейчас я тебе покажу. — Она расстегнула пуговицы и распахнула форменную рубашку, открыв грудную клетку. Вместо грудей на торсе красовались два крестообразных шрама.

— Что с тобой случилось? — Оливия была потрясена.

— Я удалила грудь. — Немка спокойно сняла форму и переоделась в жилет и шорты наподобие боксерских. Руки и ноги немки перевивали жгуты мышц. — Мне они и раньше не были нужны, а на новой работе даже начали мешать. Немецкие врачи давали мне гормоны, и результат получился вполне удовлетворительный. У меня развилась мускулатура. Я теперь боксирую с мужчинами, и они меня боятся. У меня исчезли все бабские слабости. А вот с грудью ничего нельзя было поделать, только удалить.

— Что же ты с собой сделала… — прошептала Оливия.

— Удивлена, Блондхен? — Хайке рассмеялась. — Жаль, меня не было, когда ты сюда прибыла, иначе я бы сама тебя поприветствовала. Я занималась бойцами Сопротивления. Мне передают на допрос женщин, которые участвуют в отрядах. Дознаватели-мужчины — сплошь чистоплюи, им не добиться результатов.

— Я такого не заметила, — тихо возразила девушка.

— В прошлый раз, когда я пыталась тебя поцеловать, ты меня отвергла, помнишь? Сбежала. Теперь, если я захочу тебя поцеловать, бежать будет некуда. Ты рада?

Оливия задергалась, пытаясь увернуться, но одна мощная рука вцепилась ей в волосы, не давая шевельнуться, а вторая полезла под тюремную рубаху.

— Мне все еще нравится женская грудь, — объявила немка, тиская и щипая девушку. — Только не у меня. — Тут она расхохоталась. — Ну и рожа! Видела бы ты себя! — Она внимательнее всмотрелась в Оливию. — Этот идиот Келлерман поджарил тебя как яблоко на палочке. Жалкий любитель, корчащий из себя следователя.

Она отошла к столу, потом вернулась с белой стеклянной баночкой. Когда Хайке открыла крышку и зачерпнула толстым пальцем содержимое, до девушки донесся запах питательного крема. Гестаповка принялась размазывать его по лицу зажмурившейся Оливии. Сначала кожу защипало, потом пришло ощущение прохлады, и ей стало много легче.

— Что бы я с тобой ни делала, — говорила Хайке, втирая крем, — можешь не сомневаться: лицо я оставлю напоследок. Мне нравится смотреть на хорошенькие мордашки во время работы. Но когда я разобью тебе личико, так и знай: конец уже близок.

Оливия услышала, как Шваб закручивает крышку на баночке с кремом, и медленно открыла глаза. Немка вернулась к столу, который стоял в углу, и стала просматривать документы в папке.

— Они сглупили, отпустив тебя в прошлый раз. Приехал этот швед, сующий свой нос куда не надо, и Келлерман не выдержал. А у меня выдержки хватит. Если уж я начинаю дело, то обязательно довожу его до конца. И теперь у нас с тобой достаточно времени, чтобы получше узнать друг дружку.

Она закрыла папку и вернулась к девушке. Теперь Хайке уже не улыбалась: глаза смотрели с жестким прищуром, как у бойца на ринге.

Оливия очнулась на полу своей камеры. Все тело от головы до пят болело от мастерских побоев Хайке. Немка даже не пользовалась дубинкой, предпочитая работать кулаками. Надев боксерские перчатки, она избивала жертву с невероятной силой и методичностью, не ломая костей, но буквально пронзая Оливию ударами, достигающими почек и печени. Теперь внутренности девушки пульсировали болью, даже когда она не шевелилась.

Прикованная к стене Оливия могла разве что кричать и плеваться, поливая насильницу самыми гадкими словами, которые знала. Но Хайке только возбуждало сопротивление жертвы, и вскоре девушка могла лишь глухо стонать.

Но по-настоящему невыносимым допрос делало откровенное сладострастие Хайке, которая перемежала истязания жадными поцелуями и грубыми ласками.

Отрицать американское гражданство больше не было смысла, немка и так все знала, поэтому Оливия назвала настоящее место рождения, образование и дату прибытия во Францию.

Однако она не отступала от легенды о причине своего интереса к документам. Она настаивала, что была воровкой, а не шпионкой. Оливия утверждала, что именно это было «у нее на уме», как выражалась Хайке, что она попросту обворовывала богатых гостей отеля, которые точно не заметят недостачу пары купюр.

Немка не верила ни единому ее слову, но девушка нашла в себе силы стоять на своем. Она спрятала правду глубоко внутри, постаравшись забыть о ее существовании.

— Нам некуда спешить, — заявила наконец Хайке, зубами развязывая шнуровку на перчатках. — Мне слишком нравится наше общение, чтобы быстро его заканчивать. У нас еще много тем для бесед. Завтра продолжим.

И вот завтра наступило.

Скрежет ключа в замке заставил Оливию съежиться. Ей очень хотелось держаться смело и спокойно, но тело, помня боль, предало свою хозяйку и сжалось в дрожащий комок, как напуганное израненное животное. Охранники насильно подняли узницу на ноги и поволокли по коридору навстречу судьбе.

Этим утром Хайке пребывала в приподнятом настроении. Она курила сигару, откинувшись на спинку стула и забросив ноги на стол. Вместо того чтобы приковывать Оливию к кольцам в стене, она жестом пригласила девушку сесть напротив.

— А ты крепче, чем я думала, Блондхен. Держишься. Не то что другие, которые воют после первого же шлепка. Мне нравится такая твердость. Тем приятнее будет тебя сломать. Я ведь умею пользоваться кулаками, да?

— Да, ты умеешь пользоваться кулаками, — повторила Оливия бесцветным голосом.

Хайке рассмеялась и со стуком опустила ноги на пол.

— Я тебе кое-что покажу, — сказала она, поднимаясь.

Оливия приготовилась к очередному избиению, но немка лишь взяла несколько фотоальбомов и разложила их на столе. Потом она встала радом с девушкой и, одной рукой разминая ей шею и плечи, второй стала перелистывать страницы. Там было много снимков Хайке с мужчинами-боксерами в боевых стойках.

— Я билась со всеми ними. Они профессионалы, но я их побеждала. Я спортсменка, Блондхен. Я рождена одерживать победы. Ты знала, что у меня есть золотые медали за метание копья и спортивную борьбу?

В других альбомах были сотни фотографий Хайке на самых разных спортивных мероприятиях. Оливия невидящими глазами смотрела на изображения своей мучительницы, поднимающей штангу, готовящейся метнуть диск, в купальнике и на борцовском ринге. А сама немка, прищурившись от дыма сигары, зажатой в зубах, рассказывала о своих победах в 1920-х и 1930-х годах.

Наконец она долистала до последней, самой ранней фотографии: со снимка улыбалась стройная юная Хайке с завитыми локонами и в модном платье.

— Вот кем я была раньше, — бросила гестаповка. — Слабой хорошенькой дурочкой. Как и ты сейчас. Что скажешь?

— Ты очень изменилась.

— О да. Вот только когда я начала становиться собой, меня сочли уродцем. Мне не давали соревноваться и побеждать. Запрещали заниматься спортом. Но фашисты разглядели мои истинные возможности. С их приходом все изменилось. — Ее хватка на шее Оливии стала жестче. — Теперь я могу быть кем хочу. Разве не это самое важное в жизни? — Наконец она отпустила девушку и стала убирать альбомы. — Пошли, Блондхен, я покажу тебе, чем занимаюсь.

Она повела Оливию через анфиладу комнат, примыкавших к ее кабинету. Девушка с ужасом поняла, что это пыточные камеры. Здесь, в гестапо, причинение боли превратилось в бюрократическую обыденность, став чудовищно безликой рутиной.

Оливия увидела приспособление для выдергивания ногтей, основательно сработанное каким-то столяром, помеченное инвентарным номером и аккуратно прикрученное к столу для удобства применения. Там были гильотина для отрубания пальцев и ванна, где заключенных часами морозили в ледяной воде или окунали с головой, пока те не начнут захлебываться, чтобы потом привести в чувство и топить снова.

Тут же стоял генератор в стильном коричневом корпусе из бакелита; провода от прибора подключали к ногам жертвы и пускали мощные электрические разряды. Еще там был поршневой насос, с помощью которого кишечник жертв накачивали водой, пока он не лопался.

Оливии было так страшно, что на середине экскурсии ее вырвало. Хайке резко наклонила ее голову над ведром, пока желудок девушки выворачивался наизнанку.

— В финале я тебя убью, Блондхен, — спокойно сказала она. — Но сначала ты познаешь все эти радости от моей руки. Эти и многие другие. Я же сказала, нам с тобой предстоят длинные беседы. — Хайке за волосы развернула к себе лицо девушки. — Знаешь, мне ведь наплевать, шпионка ты или нет. Можешь говорить все что угодно, это меня не остановит.

Оливия плюнула ей в лицо, сотрясаясь от ярости и отвращения.

— Ты ненормальная, — бросила она.

Немка вытерла плевок пальцем.

— Однажды я спрошу, что ты выберешь: поцеловать меня или лишиться еще одного ногтя. И тогда ты будешь молить меня о поцелуе. Жду не дождусь этого момента. А пока давай-ка займемся спортом. — И она взялась за боксерские перчатки.

Оливия снова превратилась в тренировочную грушу, но на этот раз удары были еще более жестокими. Хайке со вкусом выбирала цели и наслаждалась болью беззащитной жертвы. Когда она закончила, дыхание у нее срывалось от возбуждения, а лицо налилось густой краской.

— До чего же приятно, — выдохнула садистка, снимая перчатки.

Оливия не смогла подняться на ноги, поэтому в камеру ее тащили волоком.

Шпац фон Динклаге и Коко Шанель ужинали à deux[53] в своем номере «Ритца». Однако, хотя кухня по-прежнему была на высоте, а марочное шампанское охладили до идеальной температуры, оба пребывали в мрачном настроении.

Они только что вернулись из Испании, куда ездили с секретным заданием от имени Генриха Гиммлера, шефа СС. В Мадриде Коко отправилась в британское посольство на встречу с дипломатами высокого ранга, чтобы передать им сообщение Гиммлера: он готов сместить Гитлера и лично возглавить Третий рейх. При этом рейхсфюрер обещал положить конец войне между Германией и англо-американскими силами и убеждал союзников для защиты общих интересов объединиться с нацистами и уничтожить Советский Союз.

Его предложения казались Коко замечательными и звучали как победный марш. Лично ей такие перемены сулили возможность вырваться из затягивающейся петли и снова взлететь. Однако унизительный отказ во встрече с послом стал для Шанель болезненной и отрезвляющей оплеухой. Их миссия провалилась, не успев даже начаться. Один из младших атташе с ледяной холодностью проинформировал ее, что у Британии нет ни малейшего намерения завершать войну, равно как и предавать русских союзников. А потом указал ей на дверь. Они со Шпацем отправились восвояси с поджатыми хвостами.

— Это все потому, что нас вынудили разговаривать с ничтожествами, — проворчала Коко, без аппетита ковырял рагу из перепелок. Из маленьких птичек вынули костей и нафаршировали малиной и лесными грибами. — Если бы только удалось пробиться напрямую к Черчиллю! Я непременно убедила бы его принять это предложение. Он влюблен в меня долгие годы!

— Не сомневаюсь, дорогая, — заметил фон Динклаге, тщательно следя за тоном. — Но, боюсь, ничего не выйдет.

— А ты не можешь отправить меня в Лондон? Просто посадить на самолет под покровом ночи?

— И выкинуть с парашютом на Трафальгарскую площадь? — сухо осведомился ее любовник.

— Если я окажусь лицом к лицу с Уинстоном, он не сможет мне ни в чем отказать.

— Это не обсуждается, — покачал головой Шпац.

Шанель отодвинула тарелку и взяла бокал с шампанским. Она терпеть не могла, когда ей отказывали, а сейчас, поскольку война могла закончиться совсем не так, как они предполагали два года назад, Коко и вовсе металась, точно кошка на раскаленной крыше. Нервы у нее натянулись до предела, и аппетит совсем пропал. Сейчас модельер думала только о шприце с морфином, лежавшем возле кровати и обещавшем забытье хотя бы на ночь.

— А почему это не обсуждается?

— Потому что мы больше не можем вести переговоры с позиции силы, — терпеливо объяснил фон Динклаге.

— Ты о чем?

— О том, что война уже проиграна, Коко. Гиммлер об этом знает, Черчилль об этом знает, и только Гитлер обманывает себя, надеясь на победу.

Ей было невыносимо слушать ответ любовника, такой спокойный и взвешенный, будто им совершенно не о чем беспокоиться.

— Я не сомневалась, что нам удастся договориться о соглашении!

— Никакого соглашения не будет. — В отличие от Коко, фон Динклаге не стал отказываться от перепелок и сейчас с удовольствием макал хлеб в оставшийся соус. — Будет только расплата.

— Расплата за что?

— Разве ты не слышала о подвигах нацистов в Восточной Европе? О целых морях пролитой крови? Гиммлер со своей кликой убил в лагерях миллионы мужчин, женщин и детей. Гитлеровцам не будет никакого прощения. Их повесят, потому что иначе не умиротворить нашего врага. Черчилля еще можно было бы уговорить, а вот Сталина — исключено.

— Но…

— А еще должен сказать, дорогая, — продолжил фон Динклаге, разливая оставшееся шампанское по бокалам с золотой каймой, — мы с тобой совершили непростительную ошибку, взявшись передать предложение Гиммлера. Поскольку тебе могут предъявить обвинение в сотрудничестве с СС.

У Коко свело спазмом желудок, как всегда в тревожные моменты.

— Ты меня даже не предупредил!

— Поскольку надеялся на успех. Но холодный прием в Мадриде отнял последнюю надежду. Мы рискнули и проиграли.

— Если бы я только могла переговорить с Уинстоном, — снова заныла она.

— Дорогая, — перебил Шпац, — сейчас нам пора подумать о том, как сохранить собственную шкуру. Наступление союзных войск ожидается уже через пару недель.

Кутюрье откинулась на спинку кресла — маленькая съежившаяся фигурка в черном.

— Наступление?

— Разведка доносит о крупном скоплении войск вдоль береговой линии Англии. Там сотни тысяч солдат, плюс танки, бронеавтомобили, самолеты, корабли. Вопрос только в том, где именно они высадятся. Но высадка неизбежна.

Шанель была в ужасе.

— Какой кошмар!

— Как и многие неотвратимые события в жизни.

Она схватила бокал обеими руками и теперь глядела на собеседника поверх золотого ободка, будто испуганный ребенок.

— Что же нам делать?

Шпац фон Динклаге посмотрел на любовницу, к которой с годами проникся нежнейшим чувством, хоть и не позволял эмоциям влиять на собственные решения. Он выбрал Шанель в 1939 году в результате тщательных расчетов и размышлений, зная, что она сможет принести пользу рейху. Но теперь толку от нее не было, что недвусмысленно показала поездка в Мадрид.

Скоро не станет и самого рейха. Германию разбомбят до руин, ее захватят британские, американские и — он содрогнулся от одной только мысли — советские войска. Союзники разделят страну между собой как курицу, а потом станут глодать ее кости. Немцев ожидали тяжелые времена.

Коко больше не представляла никакой ценности для рейха, однако у нее было кое-что крайне ценное лично для Шпаца: деньги. Крупное состояние Шанель после войны способно обеспечить им обоим вполне комфортное существование. Предположим, где-нибудь в Южной Африке. Говорят, в Панаме тоже неплохой климат. Ну или можно выбрать более цивилизованное место вроде Швейцарии. Там, вдали от народной ярости и счетов, предъявленных победителями к оплате, они заживут в комфорте и роскоши. Что ни говори, а в Швейцарии — стране, которая признает лишь ценность денег, — они будут в неприкосновенности.

Осталось объяснить ситуацию Коко. Вскоре «Ритц» захлопнет перед ней двери. Как и Париж, да и вся Франция. Разумеется, она станет проливать горькие слезы изгнанницы, но их легко осушить удовольствием от вкусной еды, хороших вин, роскошного дома и приятных воспоминаний.

Фон Динклаге промокнул губы салфеткой и подошел к любовнице. Усевшись на подлокотник кресла, он положил руку ей на плечо:

— Не пугайся, Коко. Выслушай меня. Нам надо кое-что обсудить.

По тюрьме побежал ропот. Заключенные перекрикивались даже сквозь стены камер, не обращая внимания на разъяренных охранников, которые силились заставить смутьянов замолчать.

Оливия подползла к дверям — из-за постоянных побоев она теперь передвигалась как старуха — и попыталась прислушаться. Голоса были тихими, едва различимыми, но девушка смогла уловить два слова: «Она мертва».

Смысл сообщения оставался неясным до самой прогулки. Одна из узниц, которую всегда ставили в их группу, тощая девушка лет семнадцати-восемнадцати по имени Жанна, иногда передавала остальным дошедшие до нее слухи. Она овладела искусством чревовещания и умела говорить практически не шевеля губами.

— Члены Сопротивления подкараулили их на сельской дороге.

— Кого?

— Хайке Шваб и еще одну гестаповскую сучку. Наши мальчики бросили гранату им прямо в машину. Убили обеих.

— Это точно? — прошептал кто-то из женщин.

— Точно. Она больше не вернется.

Кто-то чуть слышно просвистел пару нот из «Марсельезы», но на заключенных тут же бросился охранник с занесенным прикладом. Однако большинство женщин продолжало улыбаться. Все они либо уже побывали в руках Хайке, либо вскоре должны были оказаться там.

Оливия не то чтобы обрадовалась, но ощутила огромное облегчение. Хайке избивала ее каждый день, и девушка нисколько не сомневалась, что немка обязательно сдержит слово и замучает ее насмерть. Какая бы судьба ни ждала теперь Оливию, гибель от руки Шваб ей уже не грозит. Что же касается причин, которые превратили Хайке из обычной женщины в садистку и чудовище, они навсегда останутся тайной, которую унесла с собой та, чей труп нашли на дальней сельской дороге.

Вернувшись в камеру, Оливия заметила какой-то предмет, непонятным образом оказавшийся на каменном полу.

Это был грецкий орех в плотной зеленой кожуре.