Поезда туда не идут

9

Новый год прошел без радости. Собирались елку поставить в доме — не поставили, не до нее было. Собирались на лошадях покататься — не получилось. В город была дума съездить, к родным, тоже не вышло. От компании у бухгалтера колхоза отказались, сказали: будем Новый год дома встречать.

Вечером Саша собрала праздничный ужин, но настроение у нее было совсем не праздничное. Майя сидела за столом молча, есть ничего не хотела. Злясь на нее, Саша спросила:

— Что тебе надо? Отшлепать и спать уложить?

— К бабушке хочу, — протянула Майя.

— Еще чего!

— К бабе…

— Летом поедем.

— Я сейчас хочу!

— Тебе пора спать, вот ты и куксишься.

Вмешался Кондрашов:

— Если ты хочешь, я отвезу тебя к бабушке. Только не сейчас. Посмотри в окно, на дворе ночь, куда ехать? Скоро отвезу, побудь немного у нее. Как захочешь, назад привезу.

— Зачем ты ей обещаешь? — сказала Саша. — Никуда она не хочет, лишь бы похныкать.

— Пусть поживет недельку. И тебе будет легче, меньше забот.

— У меня каникулы, две недели дома сидеть.

— Так поезжай и ты!

Она не ответила. Вздохнула, прошла к окну, поглядела в ночь, словно хотела убедиться, можно ли отсюда добраться до города.

— Съезди, Саша! — повторил он.

Эта мысль показалась ему наиболее разумной. Занятий в школе не будет, почти две недели жена свободна. Отчего бы не поехать к родным, немного рассеяться, как говорят, сменить обстановку. Тяжело ей, Кондрашов видит, вот и надо поехать. Потом снова будет встреча, разговоры: как там мать, как отец, кого видела из знакомых. И он тут поработает побольше, не станет каждый день торопиться домой. Дел осталось совсем мало, поскорее бы их свернуть да браться за что-то новое.

— Поезжай, Саша! Майка сильно скучает о бабушке.

Господи, неужели можно уехать домой? — думала она, глядя на снежную гору за окном. Взять и уехать? Кажется, ее дом стоит сейчас за тысячи километров и ехать до него надо очень, очень долго. Неужели действительно она может добраться до города, открыть дверь, сказать: «А вот и мы!» Как обрадуется мать! И отец. Но больше всех будет рада Майка. Бабушка вынянчила ее, в детский сад водила, сказки рассказывала. Не отходила, когда Майя болела. Сходить бы квартиру свою посмотреть… Но как Владимир останется один? Он так радовался, когда они приехали! Трудно ему сейчас, да что изменишь? Апеллировать не хочет, как Саша ни уговаривала. И Харитонов. И парторг колхоза. Уважают его здесь, любят. Дело свое знает, со временем не считается, характером добрый, отчего не уважать? Упрям иногда, если что-нибудь не так, так это тоже хорошо, нельзя во всем быть подпевалой. Поживет неделю один, жил ведь, пока они были в городе.

— Что же ты молчишь? — встал, подошел к жене, обнял ее за плечи. — Думаешь, в шутку тебе говорю? А после, когда согласишься, стану упрямиться? Нет. Сейчас самое удобное время, потом до лета придется ждать.

— Как я хочу домой! — вырвалось у нее.

— Вот и съезди. Молодец Майка, подсказала, не догадались бы сами. Пойдем за стол. Встретим Новый год, а утром поедешь. Идем, без восьми двенадцать. Как хорошо, что мы сегодня одни! Я согласен так встречать каждый Новый год, вдвоем с тобой!..

Саша доехала хорошо. Всю дорогу была радостно возбуждена, показывала дочери степь, встречные машины. Когда подъезжали к городу, ей захотелось сойти с машины и дойти до дому пешком. У нее было состояние странника, который многие годы провел где-то в чужих краях, в чужих землях, навидался всего и натерпелся всего и вот возвращается к родному очагу. Усталый, он останавливается у стен города и долго смотрит на знакомые крыши, на дома, на людей, дышит родным воздухом, который дает силу, наливает тело. Как это хорошо! Никто еще не знает, что человек уже вернулся, никто еще не ждет, а он уже здесь, сейчас пройдет городские ворота и… Плохо, что нет теперь городских ворот, хотя бы символических, без стен и стражи, но обязательно с гербом города, с флагом. Ведь каждый город имеет свою историю, свои особенности.

Дома была мать, когда Саша вошла в квартиру своих стариков. Майя видела, как мать бросилась к бабушке, а бабушка к матери, обнялись, обе заплакали. Зачем плакать, если доехали хорошо, рады встрече? Взрослых не поймешь, они делают все наоборот, заключила Майя.

Дедушка пришел через час. Снял в коридоре пальто, увидел Майю.

— Ты откуда здесь? — спросил удивленно.

— Приехала, — сказала Майя.

— Одна?

— С мамой.

— А папа?

— Он остался там, в деревне.

— Совсем приехали?

Этого Майя не знала. Конечно, лучше бы, если бы совсем.

Сразу сели пить чай. Дедушка попросил рюмку водки. Сказал, что у него радость, дочь и внучка приехали, это дело надо обмыть. Но обмывать дед водкой ничего не обмывал, а выпил ее. Наверно, водки бабушка дала мало, всего рюмку, потому дед не стал ее тратить на обмывку, а то пить было бы нечего, подумала Майя.

После чая дедушка сказал:

— Мне надо поговорить с Александрой, побудьте на кухне, — посмотрел на бабушку и Майю.

— Я пока в магазин сбегаю, — ответила бабушка.

— Я с тобой пойду? — запросилась Майя.

Саша знала, что отец подробно расспросит про жизнь в деревне, надолго ли она намерена там застрять. Но он спросил другое:

— Решилась?

Она не поняла вопроса:

— Вот… приехала.

— И слава богу, что решилась. Поживешь у нас. Сестре твоей я сам скажу, чтоб квартиру побыстрее освободила.

— Зачем же, пусть живет.

— Так ты с нами хочешь? Тесновато, ну ничего, поместимся. С нами тебе первое время будет лучше. За Майкой приглядим, мать-то как о ней все вспоминает! На днях директора твоей школы встретил, говорит, пускай Александра Савельевна возвращается, идет в свой класс. Там какую-то молоденькую поставили, видать, мало толку.

Она вздохнула: ее класс теперь далеко от города!

— Ничего! — рассудив вздох по-своему, проговорил отец. — Когда-то надо было решиться.

«О чем он?» — подумала Саша.

— Я предполагал, что долго твоя жизнь этак продолжаться не будет.

— Как? — спросила она.

— В деревне! С твоим дураком.

— Зачем ты так говоришь о Владимире?

— А что, умный он? Только ты ничего не замечаешь, а я вижу! Сидел, сидел месяц дома, да и рванул, будто в городе работы нет. Что деревня? Понятно, хлеб сеют, скот разводят, сам жил, хлебопашеством занимался. А строить что? Чему его в институте учили?.. Правильно, что ты уехала от него. Пусть себе ломает голову, тебя не таскает за собой.

Отец думает, что она совсем вернулась в город.

— Я приехала на несколько дней, папа. У нас каникулы.

— Как это, на несколько дней? — переспросил он. — А потом что?

— Вернусь назад!

Это удивило его. Он не стал слушать о деревенской жизни, о школе, о Кондрашове, встал, сказал, что ему надо куда-то, и ушел.

Скоро вернулась мать. Майя с порога крикнула:

— Мы видели деду!

— Прошел, как бык, — добавила мать. — Поругались, что ли?

— Нет, — ответила Саша. — Он думал, что я совсем приехала.

— Он тебя все время ждал. Иди, Майя, на кухню, положи рукавички погреть на плиту.

— Он хочет, чтобы я ушла от Володи, — проводив Майю, сказала Саша.

— Все уши пробубнил. Не любит его.

— Ради этого надо расходиться?..

Пять дней пролетели незаметно. Погода стояла теплая, с утра с крыш начинало капать, словно апрель, не январь! Два раза Саша ходила с дочерью в кино, на мультипликационные фильмы, потом смотрели детский спектакль про Красную Шапочку и Серого Волка. Побывали и в своей квартире. Увидев непромытые полы, затоптанную дорожку в коридоре, беспорядок в комнатах, Саша расстроилась. В августе, четыре месяца назад, полы красились, а теперь превратились бог знает во что. И эти дурацкие картинки из журналов, прибитые на стены гвоздями. Красивый диван весь в пятнах — его сестра обещала накрыть и беречь.

Она долго жаловалась матери на сестру. Но, жалуясь на сестру, она жаловалась на свою жизнь. Ради чего бросила город, свои светлые чистые комнаты, уехала от матери, от друзей по работе? Разумеется, ради мужа, ради сохранения семьи. Но семью можно было сохранить и здесь, никуда не уезжая. Отец прав: Владимир думает только о себе и меньше всего о Саше и дочери. Пройдет еще несколько дней, она должна будет возвращаться в занесенную снегом деревню, в убогий домик, топить печь, видеть клетки маленьких окон. Воду таскать из колодца. Зачем эти никому не нужные жертвы? Не хватало еще простудить Майю. Ковер на полу у кровати от сырости всегда влажный, пол к утру остывает, как в конюшне. Она слишком поспешила с переездом! Следовало поехать, посмотреть, потом решать. Собственно, это не поздно сделать и сейчас, отец с радостью примет Сашу к себе. Потом вернутся в свою квартиру. А как будет Владимир? Пусть поживет в деревне, скорее переберется в город. Заметил кто-нибудь его подвижничество? Ни один человек! Мало того, говорят: Кондрашов, видать, действительно наделал дел, коли сбежал из города! Сбежал! — вот как люди расценивают его работу в «Красном луче». Даже обком партии не обратил внимания на его переезд в деревню. Мать, видя ее состояние в тот день, сказала:

— Может, вернешься? Пойдешь в свою школу.

— Ох, как бы я сейчас хотела вернуться! — воскликнула Саша.

— И давай. Тяжело тебе, вижу. Отведем Майку в детский сад. И Володя скорее приедет домой, одному ему там надоест.

— Не знаю, мама. Уже стала было привыкать, а побыла дома — все вылетело.

— Оставайся, Саша. Съезди или напиши ему, что будешь у нас. Или я отца пошлю, он скоро уговорит Володю.

— Не знаю. Надо подумать. Лучше бы я не приезжала сюда!

Эта раздвоенность не покидала ее. А вечером случилось неожиданное: пришел Макарьев. Его привел отец.

— Гость к нам! — выкрикнул от порога. Саша вышла и обомлела: Славка!

— Соберите-ка на стол! — скомандовал отец.

Хорошо, что Майя уже заснула. Саша подошла к ней, поправила одеяло. Зачем-то, сама не зная, подбежала к окну, плотно закрыла занавески, словно боясь, что кто-то обязательно будет подсматривать и выдаст приход гостя. Зачем его привел отец, где он его разыскал, как Слава не постеснялся идти!

Макарьев тоже немного растерялся. Протянул руку, признался:

— Не ожидал вас встретить, Саша. Здравствуйте!.. Вы же уехали…

— Да, я живу в деревне.

— Но…

— Каникулы сейчас…

Чем-то далеким-далеким повеяло на нее от знакомого голоса Макарьева.

— Проходи, товарищ капитан! — позвал отец. — Зови его, Александра!

Саша повернулась и ушла в кухню.

— Взбесился, дурень старый, — зашептала мать. — Привел… — но, когда взглянула на дочь, осеклась: Саша стояла раскрасневшаяся и, как показалось матери, счастливая. — Не могли пораньше, — быстро перестроилась мать. — Принеси капусты из кладовки. Да сверху не бери, мягкая она, поглубже достань… Чай греется? Ладно. В буфете рюмки… — и еще раз взглянула на дочь.

Мать ошиблась: радости от встречи с Макарьевым Саша не испытывала. Сначала она испугалась: зачем он пришел? Потом стало стыдно: она в домашнем платье, — знала бы, так оделась получше. Тут же подумала: а к чему? Она уйдет в кухню и пробудет там, пока отец сидит с ним. О чем ей говорить с Макарьевым? В самом деле, зачем он пришел? Похоже, что они уже где-то приложились к горлышку, отец заметно «на взводе». Раньше товарищ лейтенант совсем не пил, а стал капитаном — разрешил?

— Неси на стол хлеб, рюмки, — сказала мать.

— Ну их к черту, — зло огрызнулась Саша.

— Ты что?.. Иди, переоденься.

— Была нужда!

— Ко мне он пришел? — сердито сказала мать, имея в виду Макарьева.

— А что, ко мне?..

— Тише, услышат!

Она сама понесла на стол тарелки, хлеб, вилки, рюмки. Вернулась, взглянула на Сашу:

— Сходи, переоденься, позовут.

— Ничего, сама с ними посидишь…

Пойти к столу пришлось. Отец сам пришел за Сашей, коротко сказал: «Не дури!» — таким тоном, за которым явно обозначался скандал, если бы она заупрямилась.

Тот раз она видела Вячеслава в шинели и фуражке. Теперь на нем были гимнастерка, брюки галифе и хромовые сапоги. В такой форме она никогда раньше его не видела.

— А старая форма была лучше, — садясь за стол, сказал Вячеславу отец. — Стройность дает, подтянутость, — погладил усы. — Нынешние блузки офицерские мне не нравятся.

— Новая форма удобней, — ответил Макарьев.

— Может, и удобней, да кому как по вкусу. Ну что, давайте выпьем, пожалуй! — подвинул рюмки, стал наливать. — Тебе, мать, красненького? Нальем. А тебе, Александра?

— Я не хочу.

— Какого тебе? — словно не расслышав, переспросил он.

— Я не буду пить, чаю налью.

— Значит, тоже женского, — поднял бутылку, строго поглядел на дочь. — Нальем красненького.

Рюмку она выпила. Потом другую. Молчала, слушала. Отец говорил с Макарьевым о старой армии и о новой, о силе возможного нынешнего огневого удара, еще о чем-то, в чем только они оба и разбирались. Зло на Макарьева постепенно проходило. Стало грустно. Когда-то она считала своего Славку самым умным, красивым. Он и сейчас красив, посмотри! Папа — известный конструктор, мама — врач-невропатолог, Слава — единственный сын любящих родителей. Тебе он нравился. И отцу с матерью. Ты не оттого злишься, что он незванно явился в дом. Раньше ты всегда была рада его приходу. Ты злишься, что он не твой, этот элегантный офицер. Потому, что у тебя произошла катастрофа, а он, как и раньше, чист и непогрешим. Он и сейчас еще немного твой, капитан Макарьев. Это ради тебя он пришел сюда, разговаривает, делает вид, что ему безразлично, сидишь ты рядом или нет…

— Ты так и не женился? — спрашивал отец.

— Все некогда, — отшутился Макарьев.

— На это дело много времени не надо!

— Три года на севере прослужил, потом еще кое-где побывал, все как-то в стороне от жилых мест. Служба такая.

— Часть особого назначения, как говорится, — сказал отец.

— Не совсем особого, но…

— Ты же был в артиллерии?

— Я и сейчас в артиллерии.

— Ракетчик, выходит? Слышь, Александра, вот кто теперь бог войны, Вячеслав! Мы в гражданскую кавалерией врага давили, а ныне — нажал кнопку и будь здоров!.. Налей нам, мать, за современную технику.

Чокаясь, Макарьев пристально посмотрел на Сашу. Нет, она не изменилась. Лучше стала. В кого только у нее немного курносый нос? Если бы тогда он женился, у них были бы дети. Двое. Или трое. Почему у Саши один ребенок?.. Он сам напросился на север, чтобы уехать подальше, не встречать ее. Теперь опять здесь…

Она опустила глаза. Не оттого, что он смотрел на нее. Подумала: вдруг сейчас вошел бы Владимир!.. Ужас! В гостях Макарьев, на столе вино. В честь чего торжество? Стыд, стыд! В постели Майя, проснется — увидит, опять будет спрашивать: а кто этот дядя, почему он приходил к нам?.. Хватит, пора кончать, такие вещи к добру не приводят. И зачем? Поздно теперь, Славка, поздно…

Она поднялась. Макарьев грустно посмотрел, сказал:

— Вы не хотите выпить со мной?

— Александра! — строго приказал отец. — Сядь!

Она выпила еще рюмку и ушла.

Зачем, зачем все это? Володя сидит один в пустой, может быть, нетопленой избе, занесенной снегом, думает о ней, а она здесь… Прости, Володя, ты же видишь, я ушла. Ушла! Сама. Ну, была, сидела, выпила немного и — ушла. А завтра уеду, хватит гостить, буду с тобой. Уеду, не веришь? К чему мне Славка? Поздно… поздно… Я же ничего не позволила плохого, он даже руку мне не поцеловал. И не позволю, ты меня знаешь. Верь мне, Володя…

Будь Кондрашов рядом, она упала бы к нему на грудь, может, заплакала, если б он хоть немного сомневался, не верил ей.

Макарьев вышел в коридор. Отец сказал: «Вот твоя шинель». Значит, уходит. И хорошо. А завтра Саша уедет…

— Александра! Где ты?

Она промолчала.

— Александра! — повторил отец. — Не слышишь?

— Что?

— Иди сюда! Накинь пальто, проводи Вячеслава!

— Иди, Саша, — шепнула мать, — хоть на минутку. А то этот старый черт… Только бы ему по-своему…

Чтобы скорее вернуться, она набросила лишь пуховый платок на голову. Дойдет до ворот и довольно, не заблудится он, знает дорогу…

На дворе было тепло. Спускаясь с крыльца, Макарьев взял ее под руку. Она не стала противиться: ничего, сейчас уйдет.

Молча прошли до ворот. Остановились. Сейчас он скажет «до свиданья» и… все, забыть этот вечер, все забыть!

— Ты не хотела меня видеть, — заговорил Макарьев. — Я тебя понимаю… прости. Сейчас уйдешь домой и забудешь обо мне. А я все годы рвался к тебе! Не было дня, чтобы я не думал о тебе, о нашем городе, в котором встретил тебя. Помню, как увидел тебя в первый раз, в парке, у киоска с газводой. Ты стояла в розовом платье и сердилась, что какой-то мужчина поил целую компанию. А тот вечер помнишь, когда мы бродили по городу? Пошел дождь, мы спрятались в подъезде, не зная, что делать… я первый раз поцеловал тебя.

Саша молчала. Помнила ли она? Все, все! — до мельчайших крупиц.

— Выскочила собака, и ты закричала, — тихо говорил он, прижимая к себе ее руку. — Я потом рубашку сушил у вас, помнишь? Дождище шел, как из ведра… Знаешь, мне ведь сейчас надо быть дома, у родных, у меня третий день отпуска! А я здесь. Ты приехала во вторник, я видел. Мне так хотелось встретиться! Мы теперь с тобой долго не увидимся, даже не знаю, сколько — пять, десять лет, может, больше. Послезавтра я уезжаю и… кажется, далеко. А в следующем году иду учиться в военную академию. Спасибо тебе, что нашла немного времени постоять здесь, проводить меня. Тебе холодно? — распахнул шинель, прижал Сашу. Она молча дала накрыть себя полой шинели. Слышала, как вздрогнули его руки, как тяжелее стало его дыхание. — Ох я и счастлив, знала бы ты! Ты уже совсем забыла меня…

Саша молчала. Хотелось вырваться и убежать, и хотелось стоять и слушать. Что в том преступного, постоять со Славой?

— Прости за вопрос: ты счастлива с Владимиром?

Он не повторил вопроса, хотя Саша и не ответила.

— Как бы я был счастлив, если бы ты хоть раз в год присылала мне письмо!.. Мне тебя все время не хватает. Только фотография твоя живет со мной. Та, где ты снята в полосатой кофточке. Такая задиристая девчонка, которую я всегда считаю своей, а она…

Саша не слышала больше его слов, не слышала, как он нашел ее губы. Не сопротивлялась, когда стал целовать. Одно было в голове: он уедет! Ей тоже хотелось уехать, куда — она сама не знала.