Поезда туда не идут

26

Надо было ехать в трест. Его ждали там третий день. Надо было ехать в райком, он условился с Жандарбековым, что будет в субботу. Но ни в трест, ни в райком Кондрашов не поехал. Сначала думал отправиться после обеда, потом закружился на дамбе, у могильников.

Особых бед ураган не принес. Не сумев ничего сделать с бетоном, ветер вволю натешился над землей. Три первых пикета не пострадали, грунт был спланирован, укатан, делать ветру оказалось нечего. На четвертом пикете земля была снята сантиметров на двадцать, а на пятом настолько занесена пылью, что трудно было установить, где работали машины, что сделали и что надлежало сделать. Один скрепер, оставленный в выемке, оказался более чем на половину захоронен, в другом забита пылью кабина, у алимбаевского бульдозера оторвана дверка кабины.

День субботний оказался на редкость прохладным, работалось хорошо. Кондрашов сам пошел посмотреть, с какой стороны подступаться к могильникам, к городищу: надо же помочь Капитолине Михайловне, одна она со своими юнцами ничего не сделает.

Его удивила ее осведомленность в «фортификационных» работах предков. Один могильник она собиралась разрезать пополам, рассчитывая прямо попасть на захоронение, три других в верхнем ряду намеревалась раскапывать с боков, входить в них туннельным путем.

На городище ее помощники расставили белые и красные флажки, означавшие, где можно спокойно снимать наносной слой земли, и где с осторожностью, чтобы не попортить стен.

Вечером Капитолина Михайловна занялась стиркой. О вчерашнем разговоре даже не заикалась, словно его не было. Ходила веселая, независимая, даже, казалось, помолодевшая, все время что-то напевая. Перед сном, сложив выстиранное белье в ведро, ушла в палатки к рабочим, видно, еще раз поговорить о завтрашнем дне.

Кондрашов лег в вагончике. Ворочался, думал: рассердился Жандарбеков, надо было поехать в райком. Придется работать или нет — не в том суть, зачем портить отношения?.. Подумал о доме. Почему сегодня не поехал к семье? Завтра он на участке не нужен, командовать будет Капитолина Михайловна. Найдет что или нет? — интересно! А настойчивая она. Говорит: не уходите с участка! Не надо уходить! В самом деле, поехать в трест и сказать: раздумал я увольняться. Заявления-то не писал! И к вам не хочу идти. Остаюсь в Елесе. Сами бы сняли с работы? А не сняли бы. За что? Где-то дальше, через три, четыре месяца, могли бы придраться, но сейчас не к чему.

Утро наступило, казалось, апрельское, когда солнце бывает слишком молодым, не искушенным в любви к земле, немного любознательным, не торопится отдавать миру весь пыл и жар. В такую пору в скверах и парках на деревьях лопаются почки, меж ветвей шныряют грачи, каждая заплата на утоптанной земле покрывается щетинистой зеленью. Но в Елесе не было деревьев, грачей, трава давно пожухла, пожелтела, высохла, иллюзии весны не получалось.

Так же, как на работу, люди поднялись рано, завтракали торопливо.

На раскопках талант организатора проявился у Капитолины Михайловны особенно ярко. Кондрашов тоже получил лопату, встал рядом с одним из парней, начал обкапывать юго-восточный угол городища. Видел, как послушно отрывали землю Папин, Еремин, остальные рабочие, как подтянулись к курганам оба бульдозера и оба скрепера. Угол этот, где копал Кондрашов, немного спускался в котловину будущего второго водохранилища. Восточные ветры постоянно обдували его, и наносной земли было мало. После дождя глина оставалась еще влажной, лопата легко брала верхний слой. Но и глубже копать оказалось нетрудно: снизу вверх, вдоль и поперек земля была прорыта, проточена многочисленными ходами каких-то жуков и, лопаясь на этих ходах, отваливалась кусками.

Отсюда впадина видна была как на ладони. Вода из Елеса образовала большое озеро, затопила траву на дне, и стеклянистая гладь зеркально блестела под солнцем. Паводок спадал, но вода в отвод все еще шла и шла.

Часа через два пористая земля кончилась, лопата ткнулась в другую почву. Кондрашов кликнул парня из экспедиции, показал. Тот присел, осмотрел грунт, поковырял его палкой, сказал, что это уже стена городища. Светлые волосы его, казалось, совсем выцвели и торчали из-под широкой соломенной шляпы мокрой соломой.

— Ты давно работаешь с археологами? — спросил его Кондрашов.

Оказалось, второй год. А те двое уже в четвертой экспедиции, добавил он с завистью. Все они члены кружка при краеведческом музее. Каждый год в каникулы отправляются на поиски древностей.

— Интересная работа! — гордо добавил он. — Побудете с нами недельку, сами начнете приглядываться к старине. Может, и откроете что-нибудь: вам хорошо, всегда ездите, строите, часто, наверно, встречаете памятники прошлого?

— Да как сказать? — Кондрашов пожал плечами. — Не часто, но бывает.

— Глаз у вас еще не наметан. У меня тоже не особенно, а Юрка с Владиком — те пуд соли сожрали на этом деле. Еще с нами Костя Линевский собирался, тот тоже три лета провел на раскопках. Но Костя арап, — доверительно признался юноша.

— Как это понимать?

— Найдет черепок и доказывает, будто это инвентарь Александра Македонского. Ни за что не переубедишь!

— Инвентарь?

— Ну, в целом. Посуда там, украшения или снаряжение воина, это у нас идет как инвентарь, под своим номером в описи и так далее.

— А… человека найдете, он как будет значиться?

— Если целый скелет, то экспонат, а череп, к примеру, деталь. В целом тоже экспонат, но не полный. Вот я или вы, что бы мы представляли из себя без головы? Или наши головы без остальных деталей?.. Осторожно! — схватил Кондрашова за руку. — Можно повредить кладку!

Соскоблил палкой землю, достал из кармана жесткую кисточку, очистил то место, где считал, что уже идет кладка стены. Работая, продолжал говорить, поучая Кондрашова.

— Археология — дело тонкое… И нужное не меньше, чем геология, метеорология и другие науки. Только многие не понимают этого. Смеются иногда: покойников, говорят, раскапываем. В корне неверный взгляд. Вот вы, например, строите здесь что-то. Кто узнает тысячи через две лет, что вы строили? Только археологи! — Не замечая улыбки Кондрашова, убеждал его: — Придут, увидят курганы на месте вашей стройки. Стоп! Откуда? Какой эпохи? Начнут копать. И установят все подробно. Интересно будет узнать жителям земли тысячи через две лет, как строились современные плотины, как полагаете?

— Думаю, интересно, — согласился Кондрашов.

— Найдут, например, детали машин, кости, может, и целые скелеты людей, установят средний рост человека нашей эпохи, получат другие данные… — Показал: — Вот этот кусок отвалите, пожалуйста, только осторожно, чтобы… вот так, хорошо… Найдут, и мы с вами тоже можем оказаться экспонатами. Совершенно запросто!

Кондрашов с удовольствием посмеялся бы над ним, но боялся обидеть. Поддакнул.

— Это так. Только теперь хоронят без курганов. Затеряться можно, не разыщут. Или спутают с другой эпохой.

От курганов кто-то прокричал:

— Владимир Борисови-и-и-и-и-ич!

Кондрашову махали. Он положил лопату, сказал, что скоро придет.

С курганов были видны несколько легковых машин, люди у палаток.

Еще с дамбы он узнал двоих: Пивоварова и Жандарбекова. Потом разглядел Ильяса. И председателя райисполкома. Уже вблизи увидел заведующего строительным отделом обкома партии Есенжанова, с ним Кондрашов был давно знаком. Остальных не знал.

Что-то тревожно постучалось в сердце: зачем приехали? Посмотреть, чтобы найти причины для снятия? Все видели, что он идет, но никто не направился навстречу, стояли, говорили, разглядывали подходившего Кондрашова. Когда подошел, услышал голос Пивоварова:

— Ну вот и виновник нашей поездки — начальник участка!

Кондрашов по очереди всем пожал руки. Жандарбеков спросил:

— Не отдыхаете разве сегодня?

Кондрашов ответил, что организовали нечто вроде воскресника, в день отдыха помогают археологам раскапывать старые захоронения.

Пивоваров поморщился, но ничего не сказал.

— Что же, показывайте хозяйство! — выступил из приезжих невысокий, плотный мужчина в белой рубашке с короткими рукавами.

— Что именно? — спросил Кондрашов.

— Все. Что запроектировано, что сделано, что думаете делать в этом году. Базу, жилье, материалы, машины. — Он вышел вперед других, и, по тому, как ему дали выйти, уступили место, как остальные как бы построились за ним, Кондрашов определил, что этот человек старше многих присутствующих по должности.

Что же, подумал Кондрашов, показывать так показывать. Начал:

— Базы, как видите, нет. Никакой. Из материалов только цемент, он хранится в колхозе, там наш бетонный завод. Жилье наше вот, все на виду, — обернулся к палаткам и застыл от изумления и зла: у вагончика на веревке сохло белье, вчера Капитолина Михайловна стирала. Вперемежку висели рубашки и брюки Кондрашова, трико и бюстгальтеры Капитолины Михайловны. Черт ее дернул с этой стиркой! Не было больше времени…

Заметив растерянность Кондрашова, Ильяс спросил:

— Жена приехала?

— Нет… это… археолог, женщина, кандидат наук, — совсем ни к чему пояснил он. — На раскопках она сейчас.

— Значит, содружество.

Мужчина в белой рубашке перебил Ильяса:

— Услуга за услугу — она постирала белье, ей помогают разрывать курганы. Так, говорите, ни базы, ни складов нет? Давайте не торопиться. База вам не нужна?

— Нужна. В первую очередь ремонтная мастерская, склад для горючего, склад для стройматериалов. Площадка для профилактики машин. Помещение для столовой: Хотя бы простой навес. Что-то вроде бани: моемся только в реке.

— Почему вроде бани, а не баню?

Вмешался Пивоваров:

— В летних условиях, Алексей Алексеевич…

— Пусть в летних, — перебил приезжий, — баня все равно нужна. Зимою тем более! Вы же строите на зиму большие планы по Елесу, значит, обо всем надо подумать сейчас. Притом не откладывая! В первую очередь!

— Время еще есть, — вставил Ильяс.

— Вы очень часто ссылаетесь на время, товарищ Кошубаев, — резковато одернул его этот незнакомый Кондрашову мужчина. — И по Елесу, и по другим участкам у вас в запасе масса времени, словно на юге год состоит не из двенадцати, а из тридцати месяцев.

Жандарбеков шепнул на ухо Кондрашову:

— Это из Министерства строительства. Заместитель министра.

— Значит, базы нет, вы нас обманули, товарищ Пивоваров!

— Но, Алексей Алексеевич…

— Но базы-то нет! — громко проговорил заместитель министра. — И жилья нет! Разве это жилье? — показал на палатки. — Поражаюсь, как рабочие терпят до сих пор, не разбежались. Привезти бы вас сюда с главным инженером на месяц, устроить в палатке вашу канцелярию!.. Теперь я понимаю, почему начальник участка так настойчиво просит перевести его в трест. Я бы тоже просил настоятельно, будь на его месте.

— Я не прошу, — сказал Кондрашов.

— Не просите? Уже есть приказ!

— Я увольняюсь.

— Как увольняетесь? Давайте об этом поговорим особо. Мне хотелось бы сейчас начать с проекта. Есть у вас проект?

Кондрашов пошел в вагончик.

— Он увольняется по собственному желанию, — пользуясь отсутствием Кондрашова, сказал Ильяс.

— Вы его вынудили на это! — горячо возразил Жандарбеков. — Он знающий дело инженер, работал начальником строительного управления.

— Отсюда хоть кто сбежит! — поддержал заместитель министра.

Этот воскресный визит обрадовал Кондрашова. Значит, на бюро обкома будет большой разговор о Елесе. Он принес проект створа и дамбы. Повел к створу, стал рассказывать о произведенных работах, о необычном паводке этого лета. Вода в реке упала более чем на метр, но следы паводка все еще были хорошо видны.

Со створа пошли на дамбу. Заместитель министра обращался все время к Кондрашову, потому остальные шли немного позади.

На четвертом пикете остановились.

— Вы что, подметаете за собою, когда оканчиваете земляные работы? — спросил заместитель министра, оглядывая дамбу.

— Позавчера был сильный ураган, — сказал Кондрашов, — помог нам.

— И это? — показал на присохшую рану на лбу Кондрашова.

— Да. Мы с бульдозеристом ползком пробирались отсюда к палаткам.

Пивоваров с Жандарбековым о чем-то заспорили. С ними приотстали и остальные. Заместитель министра спросил:

— У вас семья в городе?

— Да.

— Вы действительно не хотите работать в тресте?

— Я не просил перевода.

— Отчего же появился приказ? В нем написано: удовлетворить просьбу, перевести вас с участка.

Быстро подошел Ильяс, ему не хотелось оставлять заместителя министра наедине с Кондрашовым. Спросил:

— Заглянем к археологам?

— После, — недовольно ответил заместитель министра.

Снова обратился к Кондрашову:

— Разверните план, взглянем, как дальше идет дамба… Это север? Хорошо. Где-то здесь вы поворачиваете на северо-восток и дальше на юго-восток… вот в том месте, кажется?

— Вон там, по перешейку, между двумя будущими водохранилищами.

— Пройдемте туда.

Кондрашов стал показывать, почему на этом участке запроектировано усиленное бетонное основание дамбы, где она кончается, отчего проектировщики, на его взгляд, избрали именно этот путь: намерение создать два самостоятельных водохранилища, не связанных между собой. Стал говорить о грунте, о профиле дамбы и многом другом, чисто технического порядка. Проект он знал наизусть, даже не разворачивая чертежей, мог назвать любую цифру.

— Сколько у вас машин? — спросил заместитель министра.

— Семь самосвалов, два бульдозера, два скрепера и автокран.

— А людей?

— Постоянных двадцать три.

— За какое время выполнены все эти работы? — показал на дамбу и створ.

Кондрашов ответил, что в прошлом году было подготовлено основание под блоки, все остальное сделано в этом году, за четыре месяца.

— Вы не ошиблись? — переспросил заместитель министра.

— Работы начаты шестого апреля. На зиму участок консервируется.

— Зимою здесь нельзя работать?

— Отчего же, можно. Но негде жить. Поселок будет возводиться лишь в следующем году. Я просил разрешения треста поставить хотя бы пять сборных домов, даже три, мы могли бы работать и зимой.

— Вам хватило бы пяти домов?

— Конечно. Вообще надо было начинать строительство усадьбы в этом году! С весны придется делать и дамбу, и отводы, вести магистральный канал, строить усадьбу, планировать поля, доделывать линию электропередачи, — все сразу. И опять жить в палатках, без самых простых человеческих условий…

— Вы можете сегодня с нами поехать в город? — перебил его заместитель министра.

— Мне хотелось помочь археологам.

— Они и без вас управятся!

Кондрашов понимал, если поехать в город, то в тресте будет совещание. На совещании попросят выступить. И если выступать, надо говорить все, что он думает о Елесе, о сегодняшнем и завтрашнем днях стройки.

Если не ехать, значит, упустить возможность честного, откровенного разговора о Елесе.

Он сидел прямо в сердце, Елес, как осколок, давая жизнь и способный отобрать ее. Никогда еще Кондрашов не привыкал к своей работе, к объекту так, как в Елесе. Ни одна стройка не была столь близка ему. Может, потому, что после житейской катастрофы и неудачи в колхозе он наконец нашел простор, где мог применить свои силы, развернуться, совсем не думая выслуживаться, быть первым, лучшим, вообще не думая ни о чем, кроме как сделать все так, чтобы людям, которые придут сюда после него, станут жить много лет, было бы хорошо. А может, потому, что до этого строил он дома рядом с другими и они не были самостоятельными, как какой-нибудь завод, мост, любой обособленный объект. А будущий совхоз был таким, даже излишне обособленным в степном просторе. Как хотелось все сделать самому, от первых кубометров бетона до последнего гвоздя в последнем здании!.. Вот вам, дорогие люди, совхоз! Живите, работайте, будьте счастливы!..

Думая иногда, он жалел, что строители не передают будущим жильцам некий символический ключ от совхоза, от жилого дома. И делать бы это торжественно, потому что и строителям радостен момент завершения всех работ, и людям радостно вступление в права хозяев. И плохо, что не ставятся доски или таблички с надписями: этот совхоз строил инженер такой-то по проекту такого-то. Подобные мемориальные доски встречаются только в городах, на значительных инженерных сооружениях, в память потомству о великих зодчих. А к чему, положим, в совхозе? Их тысячи, совхозов, а жилых домов миллионы по стране. Что же, пусть тысячи и миллионы. Живут люди и знают, кто здесь пекся под солнцем, был первостроителем, первопроходцем. Но не только ради этого писать, что строил такой-то, по проекту таких-то. Крепко стоят дома, не скрипят половицы на второй день или через неделю, через год после новоселья, не рассохлись рамы и двери, не облупилась краска на полах, словом, все хорошо, — строил Кондрашов В. Б. А худо жить, дует в щели, крыша ли протекает, — тоже строил Кондрашов, пусть люди знают, кому адресоваться, кому икаться будет каждый день! И проектировщики разные. Другой, наоборот, в голой степи закатает этакий Невский проспект, что одну сторону улицы от другой хоть в бинокль разглядывай. Пусть народ знает проектантов, пусть плохим не доверяют рукодельничать. Подошли остальные. Жандарбеков на ходу говорил:

— Вон оттуда посмотрите, с того бугорка!

— Не думаете ли вы, что я здесь первый раз? — сердито возразил ему Пивоваров. — Я эту степь ногами перемерил!

— О чем вы? — спросил заместитель министра.

— Я зову всех, Алексей Алексеевич, вон на тот бугорок, — сказал Жандарбеков. — Оттуда мы и будем смотреть, говорить о проекте.

Пивоваров не сдавался:

— Поздно говорить, Джубан Жандарбекович, проект почти готов, по нему выполнены основные работы. Мы собирались обсудить возможность ведения стройки зимой, это совсем другое дело.

— Зима — деталь нашего спора с вами.

— Я считаю это основным…

— Вы хотите навязать нам свою точку зрения!

— К зиме, — сказал представитель обкома партии, — надо готовиться заранее. В таком состоянии, в каком находится участок, разговоры о работе в зимних условиях преждевременны.

Пивоваров немедля ухватился за эти слова:

— Либо сейчас вести основные работы, хотя бы до ноября, месяца три, либо переключить все на подготовку к зиме. Вопрос стоит только так.

Заместитель министра спросил Кондрашова:

— Откуда здесь идут ветры?

Кондрашов показал правее могильников:

— С северо-востока. С преобладанием восточных.

— Почему же защитная дамба запроектирована на южной стороне перешейка?

— Там слабее грунт, возможен подмыв.

Пивоваров решительно предложил:

— Думаю, все ясно. Пойдемте к вагончику, сядем, потолкуем. Там хоть тень. Мы посмотрели участок, говорить уже есть о чем.

С утра было прохладно. Но поднялось солнце и рассеяло, растопило прохладу. Стало жарко. Не так, как накануне урагана, но заместитель министра несколько раз уже отирал платком лицо и шею. Рубашка у него на спине и на груди промокла.

Если сейчас вернуться, — подумал Кондрашов, — значит, разговор будет сведен к работе в зимних условиях. Но ведь суть не в этом! Суть в проекте. Нужны ли два обособленных водохранилища? Надо ли поворачивать дамбу на северо-восток и дальше на восток или вести ее прямо на юго-восток, через могильники, к восточному бугру?

Жандарбекову не удавалось убедить Пивоварова, натолкнуть всех остальных на это главное. Кондрашов пошел ему на помощь.

— Срок строительства всего комплекса рассчитан на шесть лет, Алексей Алексеевич.

— Да, — ответил заместитель министра. — В ваших степных условиях трудно что-либо ускорить. Сельское строительство труднее индустриального.

— Райком настаивает на сокращении сроков.

— Я слыхал. Есть ли такие возможности у строителей?

— Мы думаем, что четырех лет вполне достаточно. Конечно, при определенном изменении и стиля и методов работы, — сказал Кондрашов.

Заместитель министра не выразил ни восторга, ни недоумения, встретил слова Кондрашова по-деловому. Спросил в ответ:

— Что для этого необходимо?

— Сразу строить все: дамбу, обвалование правого берега второго водохранилища, поселок, линии связи и электропередачи, вести планировку полей, нарезку оросителей. Главное — как можно скорее отказаться от палаточной романтики. Почему-то утвердилось мнение, что освоение новых земель должно проходить только так: в палатках, без самых элементарных удобств для людей, я бы сказал, наскоком, налетом. Но ведь надо же когда-то строить поселок! Так почему его строить не в первую, а в последнюю очередь? Говорить о работе зимою можно только в том случае, если будет поставлено несколько домов. В палатках жить невозможно, хотя это не север, а юг республики. Осенью здесь идут дожди, зимою — ураганные ветры, а где-то с февраля по апрель опять дожди.

Подошел Пивоваров, услышал последнюю фразу. Вмешался:

— Этой зимой мы вынуждены держать участок на консервации в любом случае. Даже если б здесь было и жилье.

— Подождите, — остановил его заместитель министра. — Значит, несколько домов? — обернулся к Кондрашову. — Какие по проекту?

— В основном сборные. Среднегодовая температура Елеса плюс три градуса. Наивысшая зимняя минус девятнадцать, двадцать. Средняя зимняя — минус два градуса.

— Стало быть…

— Это теоретически, — возразил Пивоваров. — Бывает…

— Подождите, Кузьма Иванович! — недовольно сказал заместитель министра. — Сборка, разумеется, не займет много времени. Сколько у вас на базе сборных домов? — спросил у Пивоварова.

— Двенадцать. Но они уже выписаны другим участкам.

— Половину можно передать в Елес. Я распоряжусь, чтобы вам отгрузили еще двадцать.

— Но на поселок еще нет проекта! — сказал Пивоваров. — Где пройдут улицы, где ставить дома?

— Так займитесь, потребуйте проект! Кого вы ждете? Тем более проект типовой, нужна лишь привязка. Может, мне пойти в институт, попросить ускорить выдачу чертежей по Елесу?

— Зачем же! Мы…

— Вот и занимайтесь! Я совершенно не понимаю вашей медлительности.

Сердито отер потное лицо. Пивоваров злил его упрямством.

— Так что же еще мешает, товарищ Кондрашов? Что надо сделать, чтобы сократить сроки работ? Только реально, без расчета на штурм.

— Я предлагаю несколько изменить проект сооружения водохранилищ. Существующий проект…

— Вы предлагаете или райком? — он уже слышал это от Жандарбекова.

— Мы вместе думали об этом.

— Вот как!.. Что же вы предлагаете?

— Давайте поднимемся к отводу, оттуда будет виднее.

— Давайте поднимемся, — согласился заместитель министра.

У отвода Пивоваров и Ильяс остановились немного в стороне от остальных. Пивоваров был рассержен и, слушая Ильяса, что-то коротко и резко говорил ему в ответ.

Жандарбеков позвал их.

Кондрашов развернул план, стал говорить.

Доказывая, он говорил горячее, громче, словно это было его последнее слово, после чего суд уйдет на совещание. Знает ли трест, что проект содержит недоработки? Конечно! Но почему-то никто не попытался изменить чертежи, внести исправления, построить дамбу экономнее и не менее капитально. Еще и сейчас есть время срочно вызвать сюда авторов проекта и произвести необходимый перерасчет. Почему не запроектировано асфальтовое покрытие дороги и тротуаров центра усадьбы, не намечено высадить ни одного дерева? Почему проектировщики решили возвести в центре поселка шесть двухэтажных многоквартирных домов, заранее лишая рабочих приусадебных участков и огородов? Почему на перешейке, окруженном с двух сторон водой, не разбить парк, не подготовить место для детской оздоровительной площадки, для пионерского лагеря? Разумеется, когда-то совхоз сделает это сам, но сделает наспех, кустарно, как придется!..

Этих «почему» набралось много. Среди них были и мелкие, устранить которые не представляло труда, но были и серьезные, от которых зависело будущее совхоза. Речь Кондрашова произвела впечатление. Выбрав момент, заместитель министра сказал:

— Все это обязательно напишите, чтобы не забыть.

— Почти все это есть в записке райкома партии на имя треста.

— У вас есть такая записка? — спросил он Пивоварова.

— Да, — хмуро ответил тот.

— Продолжайте, товарищ Кондрашов.

— Если мы изменим положение дамбы, мы выиграем год. Второй год мы выиграем благодаря тому, что начнем строительство усадьбы этим летом, будем вести его осенью, зимой и весной. Вместо шести лет, управимся за четыре. Конечно, при энергичной помощи треста, — взглянул на сердитое лицо Пивоварова.

— Это хорошо, если удастся закончить работы на два года раньше!

— И решать это надо не откладывая, — добавил Жандарбеков. Он больше всех был заинтересован в будущем Елеса и не скрывал радости, что заместитель министра и представитель обкома определенно будут на бюро обкома поддерживать райком партии.

— Что же, заглянем на раскопки? — спросил заместитель министра, давая понять, что пора возвращаться.

Он пошел впереди с Пивоваровым. За ним отправились остальные. Позади всех оказался Ильяс. Подождал, пока Кондрашов сложил план, молча зашагал рядом. Но не выдержал, заговорил:

— Ты понимаешь, что все это значит?

— Все это должен был делать трест! — ответил Кондрашов. — Но трест молчал. Собственно, что тебя беспокоит? Все правильно!

— Лично я не думал, что ты заваришь такую кашу. Имей в виду, ни о каком увольнении из Елеса теперь не может быть и речи. Придется работать, мой дорогой. И работать с нагрузкой!

На могильниках долго не задержались, нечего было еще смотреть, только горы отрытой земли, пыль, солнечный зной. Никого не заинтересовал всерьез отрытый угол городища со стороны правого водохранилища. Скорее ради приличия, чем из интереса к прошлому, заместитель министра спросил, к какому веку относятся захоронения, но Капитолина Михайловна этого сказать не могла, она еще не добралась до находок, чтобы что-либо утверждать, хотя бы предположительно.

Было три часа, когда они вернулись к машинам. Заместитель министра хотел, чтобы Кондрашов поехал с ними, отдохнул бы дома, а утром пришел в трест: все, что здесь говорилось, представлялось ему очень важным. Он похвалил Кондрашова: при таком малом количестве людей и техники произведено столько работ!

От совместной поездки Кондрашов отказался. Надо кого-то оставить за себя, дать людям задание, но утром он будет в тресте.

Машины ушли. Скоро с раскопок стали возвращаться рабочие. Приехала с обедом тетя Паша. Кондрашов подозвал Алимбаева и Еремина:

— Останетесь за меня, я дня на два поеду в город. Ты, Савелий Иванович, командуй бетоном, ты смотри на дамбе, — сказал Алимбаеву.

— Не насовсем, случаем, Владимир Борисович? — недоверчиво спросил Еремин. — Слух был, что увольняться хотели. А то и я тогда подамся с участка. Что-то климат стал тут портиться.

— Если бы и просился, сейчас меня не отпустят.

— Вот и хорошо, — успокоился Еремин.

Уезжал он, почему-то испытывая грусть, словно прощался с участком. Сходил к створу, посмотрел на мутную воду реки, на дамбу. Совсем случайно попал сюда, а сжился, породнился. Хотелось сказать реке, степи, солнцу: для себя разве он затеял спор? За три года или за четыре, за шесть или за восемь будет построен совхоз, лично Кондрашов от этого ничего не выигрывает и ничего не теряет. Но человек живет так мало, что он не имеет права быть столь расточительным, тратить на постройку одного совхоза шесть лет! Подойдет время, и человек спросит себя: что ты сделал за жизнь? И ответит себе: построил пять совхозов. Пять совхозов! Будь это во времена дореволюционные, когда каждое бревно, каждый камень таскали на горбу, когда зимою утопали в бездорожье, реки перекрывали руками, — это что-то бы значило. Пятнадцать, двадцать! — это другое дело.

К машине провожала его Капитолина Михайловна. Кондрашову было неудобно, люди могут подумать разное. И было приятно, что есть добрый человек, который внутренне понимал его.

— Только не вздумайте увольняться, Владимир Борисович, — говорила она, и он понимал, что слова ее от души, что за этими словами не стоят какие-либо надежды, расчеты, а есть только человечность.

— Я должен знать, что покоится в могильниках, — шутя ответил он, — могу ли сейчас увольняться? Ни в коем разе!

— Я обещаю вам найти интересное.

— Сегодня мне не дали поработать с вами. Но следующий раз я наверстаю прогул. Даю обязательство.

— Счастливого вам пути, Владимир Борисович!

— Добрых находок вам, Капитолина Михайловна!..

Дорогой думалось о доме, об участке. Было душно. Кондрашов опустил боковое стекло — стало жарко. Горячий воздух врывался в кабину, тек по правой щеке, по шее. Искупаться бы сейчас! По дороге встречались речушки, но они были мелки, грязны. И приходилось поторапливаться, чтобы успеть приехать домой хотя бы часов в десять — поздно выехал он с участка.

Скоро стало клонить в сон. Кондрашов отгонял дрему: говорил с шофером, курил, пробовал петь. Отчетливо пронеслось в голове, что опять забыл захватить домой черепашку. Что он скажет дочери в оправдание.

Проснулся от тишины, в которой кто-то спрашивал:

— Дайте путевку… Права…

Снова была тишина, и снова тихий голос, незнакомый:

— Подозрение на ящур, приходится проверять…

Кондрашов увидел в свете фар полосатую жердь шлагбаума. Взглянул на часы: без пяти десять. Значит, только смеркалось.

Через полчаса он был у дома. Попросил шофера остановить машину на углу, чтобы не разворачиваться в улице, вылез из кабины, с удовольствием хлопнул дверью. От долгого сидения и тряски ныла спина, ноги казались ватными. Но это сразу прошло, лишь только он увидел в окнах своей квартиры свет, тени людей, двигавшихся за занавесками, скорее чутьем уловил, чем услышал музыку. Что все это могло значить?

Он перешел улицу, думая, не ошибся ли, не перепутал ли дома. Вошел в калитку. Музыка стала слышна отчетливо, голоса людей неслись в открытую дверь. Какая-то женщина вышла на крыльцо, чуть было не столкнулась с Кондрашовым. Когда он заглянул в коридор, увидел еще гостей и тотчас же другое, что заставило его остановиться: Саша танцевала с Макарьевым. Ничего особенного в том не было, но как Макарьев оказался здесь, кто позвал его и что это за гулянка, по какому поводу? Кондрашову захотелось уйти, убежать, переждать где-то, пока разойдутся гости. Но было поздно. Женщина, встретившаяся ему на крыльце, уже возвращалась и от двери коридора крикнула остальным:

— Еще гость, встречайте!

В это время его увидела Саша. Она не поверила, что это он, Кондрашов, резко вырвала руки, остановилась, готовая рассмеяться и сказать: как человек похож на Владимира! Только темнее лицом… готовая броситься к нему, что-то говорить, оправдываться или укорять в чем-то, может быть, в том, что он приехал так поздно.

Ее состояние сразу же заметили. Послышались голоса, одни веселые, другие тревожные, громко и совсем тихо:

— Муж!..

— Чш-ш-ш…

— Говорила, что не приедет!

— Включите громче радиолу!..

Да, это был Владимир, она пошла к нему, и гости расступились перед нею, смотрели ей вслед, смотрели на Кондрашова, стоявшего в коридоре.

Если бы она крикнула: «Володя!», просто поздоровалась, представила его своим гостям, усадила за стол, он улыбнулся бы ей в ответ, и все было бы хорошо. Но этого не случилось. Она прошла через комнату, остановилась среди коридора. Ее движения были нерешительны, а в глазах — страх и раздражение. Он хорошо знал ее, чтобы ошибиться в догадке, что она его сегодня не ждала. Может быть, ждала вчера, в субботу, но никак не сегодня, не сейчас. Она это и сказала, не сумев спрятать страха и раздражения:

— Ты?..

Впервые он видел ее такой, когда они поссорились в деревне. На виду у гостей он молча шагнул, прошел из коридора в кухню. Так же молча за ним вошла Саша. Остановилась у двери, навалилась на дверь спиной, словно боясь, что может войти еще кто-то. Выговорила с трудом:

— Подглядывать начал! Не ожидала, никогда…

— О чем ты?

— Не мог зайти пораньше! Ждал, пока… Как это мерзко!

Он удивленно глядел на нее, не понимая толком, в чем виноват. Неужели она подумала, что он следил за ней? Приехал раньше и умышленно не заходил, прятался?

— Что ты говоришь, Саша! Я только что…

— Как подло!.. Ну, танцевала, и что же?.. — грудь ее вздымалась тяжело. — Думаешь, поймал, привела Макарьева! Это он с Нонной пришел!.. Иди, спроси, ты же ничему не поверишь!..

В коридоре послышались голоса, кто-то с кем-то прощался.

— Вон, — крикнула Саша, — расходятся… радуйся!

В дверь постучали. Она резко открыла, вышла, с силой хлопнула за собою дверью.

Кондрашов услышал, кто-то запел. Песня прошла по коридору, донеслась с крыльца. Он все еще стоял, не зная, как быть, что делать. Увидел на вешалке рубашку и брюки: он повесил их, переодеваясь, на кухне прошлый раз перед дорогой. Сбросил сапоги, переоделся. Открыл кран, торопливо вымыл лицо, руки. Надо выйти к гостям, он же не посторонний в доме! Сказать, что только приехал, сожалеет, что так поздно, не мог побыть вместе со всеми. Поговорить даже с Макарьевым, давно он его не видел. Вспомнил: Саша сказала, что он с какой-то Нонной пришел, возможно, с женой, навестить Кондрашовых…

Он пригладил волосы и вышел в коридор. С удивлением увидел, что в комнате осталось человек пять, остальные успели уйти. Голос отца Саши остановил Кондрашова.

— Где Макарьев?.. Почему все уходят? Володьку испугались? Плевать на него! Правильно Александра решает его бросить, давно пора. Пусть уходит к Макарьеву, я согласен, как родитель…

Какая-то женщина, рядом с ним, потянула старика. Он замахал руками, выкрикнул:

— Александра! Позови Сла-а-а…

Что же это, подумал Кондрашов, смотрины были? Жена замуж собирается, приводила жениха? Вот отчего она встретила его так зло: не вовремя домой пришел!

Заметив Кондрашова, к нему вышла секретарь из школы жены. Плотненькая, улыбчивая. Нараспев проговорила:

— С при-е-ездом, Владимир Борисович!

— Да, здравствуйте, — ответил он.

— Проходите, проходите! Мы тут жены вашей именины отмечали! Опять теперь вместе будем работать, а то уехали было куда-то…

— В какую-то деревню, — подсказал он.

— Вот именно! Слава богу, вернулись. Садитесь, выпьем по рюмочке.

Кондрашов сел за стол. Она налила, не чокаясь, выпила, хотя уже была в той норме, когда каждая рюмка дает о себе знать больше, чем две первых.

Вошла Саша, кого-то ходила провожать. Не глядя на Кондрашова, сказала, что такси никогда вовремя не приходит. Села рядом с отцом:

— Пора домой, папа! Я отведу тебя.

— Сам дойду! — выкрикнул отец. — Дураки вы, — пьяно посмотрел на соседку. — Дураки! Кого боитесь? Как мыши попрятались…

— Точно, справедливо! — подхватила женщина рядом с Кондрашовым.

— Дураки, понятно? — отец поднялся.

— Понятно, — сказала Саша. — Вылазь. Проводить тебя?

— Никаких… сам!

Следом поднялись и быстро распрощались остальные.

Кондрашов сел на диване. Подождал, пока вернулась жена. Спросил, где дочь. Вместо ответа Саша прошла в спальню, вынесла подушку и одеяло, бросила кучей:

— Ложись на диване.

— Майя у бабушки? — снова спросил он.

— Болеет твоя бабушка, — сердито ответила Саша, — надо было раньше поинтересоваться, что с ней.

— Но я только лишь приехал!

Она молча подошла к выключателю, погасила свет.

Говорить с женой сейчас было бесполезно, любой разговор мог привести к скандалу. Но отчего ее так взволновало появление Кондрашова? Если бы он поехал вместе с заместителем министра, как раз бы поспел к началу вечеринки. Что собрались повеселиться, неплохо, но именины у Саши в декабре, слишком рано она решила отпраздновать день рождения. И как оказался в компании Макарьев? Пришел с кем-то, с общей знакомой, или Саша сама пригласила его? Почему он удрал, пока Кондрашов переодевался на кухне?

Он не чувствовал к жене ревности, верил ей, знал: на плохое Саша не способна. К тому же он здорово устал — и на участке, и за дорогу, — а завтра предстоял разговор в тресте, далеко не приятный. Может, завтрашний день будет последним для Кондрашова в тресте, смотря как обернется дело.

Думая обо всем этом, он заснул.

Утром слышал осторожные шаги по комнате, плеск воды в кухне: жена убирала посуду. Лежал, притворясь спящим. Потом она вышла, щелкнула замком двери. Видно, в магазин. Он встал, побрился к ее приходу.

— Надеюсь, ты не уедешь сегодня? — спросила она, делая вид, что всецело занята завтраком, некогда на мужа и взглянуть.

— Я буду дома несколько дней, — ответил он.

Ни он, ни она не заикнулись о вчерашней вечеринке в доме. Кондрашов видел, что Саша ждала этого разговора, но первый начинать не хотел. Пусть сама расскажет. Саша тоже надеялась, что заговорит он. И, похоже, была рада, что муж не спрашивает.

— Ты обедать придешь? — спросила, провожая его.

— Я тебе позвоню. А не будет звонка, значит, занят, не приду.

Раньше, уходя на работу, он всегда целовал ее, но сейчас ушел так, не прощаясь, как бы давая понять, что что-то не выяснено, не договорено и не надо обманывать себя, делать красивую мину при плохой игре. Она почувствовала это и, прячась за калиткой, долго смотрела ему вслед, как переходил он улицу, поворачивал за угол широкими, тяжелыми шагами.

День оказался хлопотным. Для заместителя министра были подняты все документы, относящиеся к строительству Елесского совхоза. В тресте оказался главный инженер проектного института, представитель главка, еще люди, которых Кондрашов раньше никогда не видел.

Встретив Кондрашова в коридоре, Ильяс сказал:

— Наверно, думаешь, отчего трест воспылал любовью к Елесу? На переделку проекта согласился, на сокращение сроков работ. Могу сказать. Алексей Алексеевич дает деньги, стройматериалы, машины для твоего участка. Без помощи министерства мы ничего сами не смогли бы сделать.

— Нажал на вас Алексей Алексеевич, признайся?

— Это само собой разумеется, — улыбнулся Ильяс.

Подошел Трофимов. Тоже со срочным делом:

— Вы нам писали о запчастях. Уточните, пожалуйста, названия, количество. И что имеется в виду в перспективе.

Не успел сесть за стол, как вызвал Пивоваров:

— Вы категорически возражаете против сборных многоквартирных домов из бетонных блоков?

— Дело треста. Но в условиях степи — это не лучший вариант.

— Сборные деревянные, одноэтажные, тоже не роскошь, — сказал Пивоваров. — В них зимой будет холодно.

— Рабочие их оштукатурят, снаружи и изнутри. Но это отдельные дома. Они наиболее подходят для сельской местности.

— Остановимся на них. Смотрели записку райкома?

— Мне ее только что передал Ильяс Кошубаевич.

— Занимайтесь. Потом зайдете, скажете свое мнение.

Признаться, весь этот бурный и пристрастный интерес к Елесу не радовал Кондрашова. Когда к стройке привлекается внимание, начинают наезжать комиссии, требуется передача передового опыта, хотя, в сущности, его, может, и нет, а есть напряжение, хорошая организация труда, работа без простоев, без рывков, то, что должно быть в любом другом месте. Все, что делалось сейчас перед бюро обкома, можно было сделать спокойно вчера, неделю, месяц назад, в рабочем порядке, без суеты.

Вошел Ильяс. Сказал, что звонил заместитель министра, он сейчас в обкоме, на два часа назначил совещание.

Непривычно сел на стул у стола: Кондрашов сидел на его месте.

— Я хочу тебе кое-что сказать. Только не по службе, между нами.

— Говори, — кивнул Кондрашов.

— Переходи в трест!

Кондрашов пытливо посмотрел на него.

— Понимаешь, — продолжал Ильяс, — тебе будет лучше. И легче. Не сейчас, конечно, переходить, а через месяц, через два, положим. К осени. Или по осени. Поработаем вместе. Участок дело хорошее, но хлопотливое. А теперь хлопот прибавится. Полагаю, главк будет персонально контролировать Елесский совхоз. Это приятно, с одной стороны, но, с другой стороны…

— Пусть контролирует! Видно, и помогать будет.

— Все равно через трест.

— Сейчас о переходе не может быть и разговора, — сказал Кондрашов. Его подкупил дружеский тон Ильяса. — Посмотрим к осени.

— Давай подождем, — Ильяс не возражал.

Закурил, аккуратно положил спичку в пепельницу.

— Значит, завтра бюро.

— Я могу не присутствовать? — спросил Кондрашов. — Мне бы не хотелось идти в обком.

— Ты почти главный герой! — воскликнул Ильяс. — Послушай, я хочу попросить тебя. Когда будешь говорить, можешь сказать, что трест положительно отнесся к записке райкома и разговор о ней уже был, с тобою лично? Ну мы затянули этот разговор, следовало поднимать вопрос энергичнее, но разговор-то был. Ты же говорил мне об этом еще до записки райкома!

— Пожалуйста, если тебе это нужно. Не понимаю только, к чему.

— Просто… ради приоритета. Получается, что райком больше разбирается в делах, чем мы, строители. Если говорить начистоту, то ведь ты же подал райкому эту мысль, дал все данные!

Кто-то открыл дверь, позвал Ильяса. Он встал, еще раз спросил:

— Так условились?.. Не забудь, — сказал с улыбкой, — нам еще придется вместе работать! Из одного колодца воду пить.

Кондрашов понял смысл этих слов: пройдет бюро, заместитель министра уедет, райком успокоится, страсти утихнут, и он останется во власти треста, в единоличном подчинении Пивоварова и Ильяса.

После обеда все собрались в кабинете Пивоварова. Совещание вел заместитель министра. Начал он несколько неожиданно:

— Я доволен, что трест правильно понимает свои задачи и принимает меры для строительства объекта в Елесе в уплотненные сроки. Областной комитет партии одобряет эту инициативу. Надо решать, что мы можем сделать для Елесского участка, чтобы его коллектив с честью справился с высокими обязательствами: закончить комплекс всех сооружений за четыре года.

Что это, инициатива треста? Кондрашов взглянул на Пивоварова. Тот сидел к нему вполоборота, лица увидеть не удалось. Ильяс что-то записывал в блокнот.

Совещание было чисто техническим. Представитель проектного института, он же и соавтор проекта водохранилищ, обещал на этой неделе выехать в Елес, произвести на месте привязку усадьбы совхоза, решить, сколь это окажется возможным, изменение дамбы. Трест выделял участку двенадцать деревянных сборных домов, перебрасывал с других строек два бульдозера, грейдер и передвижную ремонтно-механическую мастерскую. Заместитель министра сказал, что из фондов министерства даст три новых автомашины. Ильяс предложил завтра же отгрузить Елесу провод для линии электропередачи, запасные части к машинам. Пивоваров возразил: надо срочно построить хотя бы один склад, где Кондрашов будет хранить материалы. Сошлись на мнении, что вместе с жильем надо строить и столовую. Без магазина можно потерпеть до весны, в столовой будет буфет. Подумали и о бане, правда, определенно ничего не решив.

Список неотложной помощи оказался довольно обширным.

— Вы довольны? — спросил Кондрашова заместитель министра.

— Когда я все это увижу в Елесе? — спросил Кондрашов.

— Вам самому придется все это делать! — обернулся Пивоваров. — На участке вы единовластный хозяин.

— Конечно, мы будем помогать, — добавил Ильяс, — но разворачиваться будешь ты, Владимир Борисович!

Он это знал и не боялся, что будет трудно, что, быть может, еще реже придется бывать дома, чаще станет наезжать начальство и, вне сомнения, больше будет ошибок и недостатков. Знал и готов был «разворачиваться».

— Ты подготовься к бюро обкома, — после совещания сказал Ильяс. — Начни с решений пленумов партии, скажи о трудовом подъеме коллектива. Словом, мне тебя не учить!

— Похоже, что ты собираешься на торжественную часть, по случаю Дня строителя, — усмехнулся Кондрашов.

— Ладно, не кипятись! Приходи завтра утром сюда, пойдем вместе. Возьми копию записки райкома, просмотри еще раз цифры.

— Я их помню, как таблицу умножения.

— И хорошо. А о выступлении все же подумай, с чего начать.

По пути домой Кондрашов зашел за дочерью в детский сад. Увидел у ворот Сашу. Она показалась ему слишком тихой, совсем не такой, как вчера.

— Я думала, ты задержишься, — сказала она.

И голос у нее был тихий, печальный.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он.

— Откуда ты взял? Разве звонил мне сегодня?

— Собирался, да весь день какой-то ненормальный.

— Я уж боялась, что прослушала твой звонок! — с облегчением проговорила она.

— Ты уходила куда?

— Да, на десять минут, не больше. И спала. С час, пожалуй.

В городе тоже было жарко, но не так, как в степи. Градусов тридцать пять, подумал Кондрашов. В Елесе, определенно, сорок, а то и больше. И жара там суше, изнурительнее.

Выбежала Майя. Остановилась, как-то слишком внимательно поглядела на мать, на отца, словно раздумывая, к кому ей пойти к первому. И не могла решить. Кондрашов улыбнулся: дочь здорово подросла за лето! Тянется, как тополек. От взгляда Майи Саша покраснела. Или так показалось Кондрашову. Он сам шагнул к дочери, взял на руки. Потом опустил, спросил:

— Как живем?

Она снова взглянула на мать. Опять какой-то секрет, определенно. У Майи всегда были секреты, всю ее сознательную жизнь. То что-то сказал соседский мальчик, то кто-то предлагал котенка, а мама запретила брать, все сообщалось отцу по секрету.

Дома Саша увела Майю помогать готовить ужин. Майя закапризничала, стала проситься к отцу. Кондрашов пошел к ним, повязал фартук, сказал, что он тоже будет помогать.

— Иди, побегай, — сказала Майе Саша.

— Не хочу.

— Всегда так! Не пускают — просишься, пустишь — не хочешь. Такая вреднющая стала, хуже всех девочек!

Майя заплакала. Кондрашов укоризненно посмотрел на жену. Похоже, что ей действительно нездоровилось. Лицо и в комнате было излишне розовым. Он подозвал дочь, шепнул, чтобы она принесла градусник. Когда Майя вернулась, сказал жене:

— Сядь, смерь температуру.

— Отстань, пожалуйста!

— Я доделаю котлеты. И вообще есть еще не хочется.

— Тогда давай отложим все, хотя бы на час, — согласилась Саша. Кажется, даже обрадовалась, видно, ей действительно было тяжело. — Я с Майей схожу к маме.

— И я пойду, — сказал Кондрашов. — Что с ней?

— А ты зачем пойдешь? — она совсем не хотела этого, он увидел по ее глазам. — Побудь дома, отдохни. Через час я вернусь.

Он вытер о фартук руки. Сел. Сказал:

— Что с тобой?

Она не ответила.

Котлеты они достряпали. К матери Саша идти раздумала. Кондрашов видел, что с ней что-то творится.

Ели молча, скучно. Майя пролила на платье компот, Саша зло набросилась на нее, назвала неряхой, избалованной, еще как-то. Кондрашов заступился за дочь: что особенного, мы маленькие не проливали компотов? Майя наклонилась, благодарно сказала:

— Поедим и уйдем.

— Куда? — шепотом переспросил отец.

— Гулять. Без нее, — глазами показала на мать.

— Обидится!

— Пусть!

Саша встала, ушла в кухню.

— И маму позовем, — сказал ом. — Видишь, она чем-то расстроена. Нельзя оставлять маму одну. Наша ведь она! Как она без нас будет?

— Пусть хоть как. Расстроена, что в Москву не поехала.

— В Москву-у? Что ей там делать?

— Дядя ее звал. Говорил: поедем, поедем, — проговорила, передразнивая, выпячивая губы. — Правда, звал.

— Ты что-то путаешь, Майка, — сказал отец.

— Ничего не путаю, — косясь на дверь, покрутила головой. — Говорил: давай поедем, в Москве веселее. А меня в музыкальную школу, говорит, послать надо.

Вошла Саша. Пристально взглянула на обоих. Не желая выдавать разговор, Кондрашов огорченно сказал, словно все время, пока жена была на кухне, речь шла только о том:

— Весной они были маленькие, а сейчас выросли, вот такие стали, с тарелку! Ну зачем бы я привез тебе большую черепаху, что бы ты с ней делала? Ее надо свежей травой кормить. И поить.

Майя или догадалась или обрадовалась, что отец заговорил о черепахах, спросила:

— А они сахар любят?

— Нет. Только траву едят. Допивай компот, потом расскажу. Давай поможем маме убрать со стола.

Рассказ дочери выглядел действительно фантастически: Саша собиралась в Москву! И не одна, не просто так, в отпуск или посмотреть, а с дядей каким-то! Что за дядя-благодетель, который хотел свозить ее в Москву? И зачем? Майка вечно придумает такое, что трудно себе представить. Однажды сказала, что видела днем слонов, шли по улице. Оказалось, это были верблюды, их перегоняли куда-то, может, на вокзал для отправки в зоопарки.

Но жена в самом деле чем-то расстроена, даже не может скрывать этого, хотя и старается. Как она вчера напала на него: «Думаешь, поймал, привела Макарьева!..» Не Макарьев ли этот «дядя», о котором говорила Майя?

Собирая посуду, он задумался и неожиданно посмотрел на жену в упор. Она вздрогнула, выронила блюдце. Раздался звон. Саша присела, стала собирать кусочки.

— Это к добру, — мирно сказал Кондрашов.

Она не ответила. На коленях забралась под стол, хотя осколки были на виду и искать их там не следовало. Он тоже присел, взял ее за плечо:

— Послушай, ты… я вижу, знаю… иди, ложись, отдыхай… — Он хотел сказать, что они с Майей сами уберут со стола, перемоют посуду, а она пусть полежит, коли нездоровится.

Но Саша поняла его слова иначе. Это «я вижу», «знаю»… грохотом отдались в голове: значит, он только молчит, но если не все, то многое ему известно! Почему он молчит, почему он не говорит ей, что она перестала в его глазах быть человеком? Если б можно было сейчас провалиться сквозь землю! Самой сказать все или…

Она поднялась, опять рассыпала из рук осколки блюдца. Собирать не стала, ушла в спальню, вынесла постель для Майи, положила, почти уронила на диван. Сказала:

— Постели ей, и… скорее ложитесь все!

Он постелил дочери постель, уложил ее торопливо, налил стакан воды — вдруг Саше будет плохо.

Он думал, что жена уже в постели, но она сидела на стуле одетая, похоже ожидая его.

— Тебе надо лечь!

— Сядь… прошу тебя!

Свет уличного фонаря через тюлевую штору узорчато падал на ковер у кровати, мятым квадратом поднимался по стене.

Сколько раз перед сном садились вот так рядом и сидели, говорили или молчали. И было хорошо.

— Я должна, — заговорила Саша. Голос ее звучал глухо. — Что-то ты уже знаешь… я хочу рассказать тебе все!

Он не стал перебивать ее.

— Вчера был Славка, ты знаешь. Не с Нонной. Он приходил ко мне… Нонну он позвал, чтобы никто не догадался. Он несколько раз звонил, просил встретиться, откуда-то знал, что тебя нет дома. Сегодня он улетел в Москву, в академию…

Кондрашов чуть было не сказал: — И звал тебя с собой!

— Это нехорошо, что он был здесь, но так получилось… он в самом деле пришел с Нонной, она тоже в нашей школе работает. А собрались ни с чего, перед началом учебного года. Квартира свободная, у всех то старики, то дети… я думала, ты в субботу подъедешь, а ты…

Значит, «дядя» — Макарьев, слушая, думал Кондрашов. И удивился, почему не было зла на жену? Только тяжесть на душе. Словно он оказался посторонним в чьей-то жизни. Словно он знал Сашу и знал ее мужа, но чужая беда или радость не волнует так, как своя.

— Я весь день собиралась рассказать тебе, думала, ты придешь обедать. Он просил приехать проводить, самолет уходит в половине шестого или без десяти шесть… Зачем бы я поехала?.. Отец вчера напился, а мать не пошла ко мне… В общем, все так нехорошо.

— Что же ты молчишь?

Он взглянул на нее, мало различимую в темноте. Что ей ответить? Успокоить, мол, все ерунда, надо ли волноваться? Так можно сказать чужому человеку, но не жене. Жена — это ты сам, часть самого себя, а себя дежурными словами не успокоишь. И отчего она не говорит, что он звал ее в Москву? Как звал: как будущую жену или бывшую знакомую, подругу юности, с которой теперь мог бы неплохо провести несколько дней?

Подумал, но спрашивать не стал.

— Прости меня, Володя, если считаешь виновной. Все это совершенно случайно, я даже сама не пойму, как получилось. Был бы ты дома, то… господи, и так ничего не было, и при тебе не было бы ничего!.. Хорошо, что ты приехал, что ты сам вчера видел людей, видел, что мы просто собрались, как и раньше.

Она вздохнула, видно, считая, что рассказала все, что успокоило бы его. Но это ее «все» пока было разговором вообще, хождением вокруг да около. Отчего же она не говорит, что Макарьев звал ее в Москву, обещал Майю отдать в музыкальную школу? Значит, звал не на прогулку, не на экскурсию в Третьяковскую галерею. Звал жить. Бросить мужа, дом, бежать с ним. И ведет себя наивно: «Прости, если считаешь виновной!».

— Давай спать, — сказал он устало.

Лег на спину, забросил руки под голову, как всегда лежал эти жаркие ночи в степи. И сказал не то, что ждала она:

— Меня опять зовут на работу в трест.

Он почувствовал ее настороженность, плохо скрытую в голосе:

— И что ты решил?

— Ума не приложу, как лучше.

Это «ума не приложу…» еще больше насторожило ее. Почему он не ответил на ее признание, сидел и молчал, молча лег в постель, как-то обособленно, словно в силу совершенно не предвиденных обстоятельств. Спят же так, например, туристы, после долгого и утомительного перехода, где-то в тесной палатке, прячась от дождя: чужие друг другу муж-чаны и женщины. Или люди в переполненном вагоне.

— Смотри, Володя, сам… — проговорила осторожно.

— Что? — полусонно переспросил он.

— Идти в трест или нет.

— А-а-а! Ладно…

В самом деле, спит или притворяется? Правильно ли она сказала: смотри сам? Раньше ей никогда не приходилось искать слова, думать, прежде чем отвечать… Неужели он не скучал о ней? Или она стала противна ему?.. Значит, он и завтра будет дома. И завтра будет молчать? Может, он теперь с радостью перейдет в трест, чтобы всегда быть дома, каждый день следить за женой.

— Знаешь, — сказал он, — я лягу на пол. Привык там… Взял подушку, бросил на ковер. Не попросил ни простыни, ни матраца. Не лег, а свалился. Молча.

Слезы пришли враз, потекли по ее щекам. Сдерживая всхлипы, она ткнулась лицом в подушку.

А он уже спал. Он очень устал и спал, не зная, что она плачет.