Поезда туда не идут

30

За окном шел дождь, третьи сутки подряд, не особо настойчиво, то затихая, то снова начиная моросить. Но прогноз радовал: с половины октября ожидалась ясная теплая погода до конца месяца.

Было еще светло, но на столе Жандарбекова горела лампа. В печи весело потрескивал саксаул, из приоткрытой створки шло тепло. Рабочий день окончился, в райкоме сидели только они — Жандарбеков и Кондрашов. Говорили о будущем степного края, о залежах газа, недавно открытого изыскателями, километрах в тридцати от районного центра, о новом рыболовецком хозяйстве на Сыр-Дарье.

Кондрашов заехал решить свои дела по участку, да разговорились, засиделись.

— Хорошо прошло совещание, — говорил Жандарбеков. — Честно говоря, я не совсем ясно представлял практический показ комплексной работы строителей.

Понравилось всем, Кондрашов знал. Пивоваров хвалил участок публично, хотя скуп был на похвалы, все знали.

— Завтра заканчиваем второй шлюз, — сказал Кондрашов. — Сразу же на створе перекроем Елес, пустим всю воду в водохранилище. За осень, зиму и весну наберем не меньше миллиона кубометров. Может, больше, если весенний паводок будет, как в этом году.

— Вы уверены, что новое обязательство реально?

— Три с половиной года? Управимся. — И рассмеялся: — Получается здорово. Строительство совхоза первоначально было рассчитано на шесть лет, вы знаете. Мы сократили срок на два года. И еще на полгода. А я уже думаю о новом сокращении сроков.

Створ готов, сделана половина дамбы, оба шлюза, через неделю произведем взрыв, положим землю на дамбу обвалования. Это восемьдесят процентов всех гидротехнических работ. Готова линия электропередачи, вчера подвели проводку ко всем домам. Собрано четырнадцать домов. Что остается? Строительство второй половины дамбы, поселка, сооружение канала и оросителей. За зиму мы не торопясь заложим фундаменты под дома, зачистим дамбу обвалования, возможно, покопаемся на основной дамбе. Весною начнем сборку домов, а все механизмы и бетон — на дамбу, на канал и оросители. На третий год останется зачистка хвостов. За две зимы и два летних паводка наберем в водохранилище не менее трех с половиной миллионов кубометров воды. Этого достаточно, чтобы начать орошение полей. Третья зима даст нам возможность поднять уровень воды в водохранилище до проектной отметки. Потому есть все основания полагать, что за три года управимся. Надо управиться, Джубан Жандарбекович!

— Было бы превосходно! — воскликнул Жандарбеков. — На днях мы пошлем на участок несколько коммунистов. Есть хороший электросварщик, пригодится. Второй — электрик. Строитель один, только что вернулся из армии. Будем создавать на участке партийную организацию. Полагаю, что время думать о будущем костяке рабочих совхоза. Как вы считаете?

Кондрашов ответил, что сейчас в Елесе работают одиночки, мало кто из них останется в совхозе. Но по весне появятся и семейные: будет жилье, начнутся мелиоративные работы.

— Ну, а что вы сами мыслите о партийности? — спросил Жандарбеков.

Много думал о том Кондрашов, да не сразу ответил. Знал, что рано или поздно спросят его Жандарбеков или кто другой. И не в том дело, что спросят: ни одного дня, ни одного часа за все время со дня исключения из партии не чувствовал себя вне партии.

— Почему вы не апеллировали, Владимир Борисович?

— Поздно сейчас думать, прошел год.

— Не поздно. Полагаю, характеристика треста будет положительной. Райком партии тоже даст характеристику. Вы же коммунист, Владимир Борисович!.. Мы внимательно смотрели за вами, и, надо сказать, у районных организаций к вам нет никаких претензий. Как у вас дела дома?

— Я не был дома почти полтора месяца, — уклонился Кондрашов от ответа.

— Это плохо. От жены нет известий? Извините, но я… немного в курсе событий. Думал, вы найдете нужным сами рассказать.

— Пока я о ней ничего не знаю. Даже отчего произошло.

— Что ж, всякое бывает. Мне рассказала Капитолина Михайловна перед своим отъездом. Она сильно переживала за вас. Найдите силы справиться и с этим, если уж домашние дела не наладятся.

Прощаясь, еще раз сказал:

— Если решите апеллировать, Владимир Борисович, не тяните. А домой надо съездить, не делайте из себя отшельника.

Старую рану растревожил разговором секретарь райкома. Писать апелляцию? Бить себя в грудь задним числом? Что же ты думал раньше, товарищ Кондрашов! Ждал, когда пригласят, скажут: растерялся, бедный? Или обиду затаил на партию, что не по голове погладила, а наказала? Или бедняком прикидываешься, хочешь, чтобы жалели тебя?

Чепуха все! — сердито шагал он по комнате. Стыдно просить, говорить, что не доглядел, текучка заела, совещания отрывали. Не в том дело. Рано доверили управление, хвалили часто, начальником себя чувствовал. Нет, дорогой, кем бы ты ни работал, какой бы ни занимал пост или должность, для партии ты рядовой. Уясни и другим подскажи. Устав партии один для всех коммунистов, будь ты министром или пекарем, начальником управления или сторожем.

Без стука вошел Сократ. Остановился в дверях:

— Можете поздравить!

Кондрашов поглядел на него.

— Завтра еду в город, выписываю взрывчатку, — заявил Сократ. — Кто будет перевозить ее на участок? Нужны три опытных шофера.

Отчего-то Сократ показался выше ростом, шире в плечах. Завтра за взрывчаткой?.. Да, рабочие заканчивают рытье ячеек, Кондрашов видел.

— Мне тоже надо в город, — неожиданно для себя ответил Кондрашов. — Да, да, завтра. Вместе отправимся, хорошо?

Правильно, надо поехать, полтора месяца не был дома!

Мысль эта выросла в необоримое желание. Казалось, если он еще с неделю пробудет на участке, то произойдет что-то совершенно не поправимое.

Уснул он сразу, как только лег. Встал рано, вместе с нестойким еще рассветом. Подошел к окну, распахнул створки рамы: дождя не было. Не закрывая окна, отошел на середину комнаты, раскинул руки, глубоко вздохнул. Присел, чувствуя, как напряглись мышцы ног. Встал: давно не занимался зарядкой. Подумал: надо привезти из дому радиоприемник.

Услышал шаги в соседней комнате: взрывники проснулись. Если бы еще и солнце сегодня, совсем было бы хорошо!

В город выехали рано. В трест Кондрашов заезжать не стал, дел не было. Отпустил шофера, наказал, что сегодня же возвращаться на участок.

В городе осень была другая — суетливая, расцвеченная позолотой листвы, заполненная машинами и пешеходами. После долгого степного житья Кондрашов с интересом и с удовольствием вбирал в себя этот новый ритм жизни. И все же Елес был ближе, быть может, роднее, простором своим, ожиданием жизни. Он был ребенком, из которого со временем тоже вырастет красавец. Город уже есть, живет и здравствует, его не удивишь новым домом, электрическим светом, новым куском уличного асфальта, а Елесу все это в новинку, почти в диковину.

Доброе настроение Кондрашова померкло лишь у калитки. Зачем он приехал домой: посмотреть, целы ли вещи? Кто его ждет?

Соседка во дворе полоскала белье. Увидела Кондрашова, наклонилась к дочери, девочке лет двенадцати, что-то шепнула. Та опрометью бросилась к калитке.

— С приездом, Владимир Борисович! — сказала соседка, взглянув на него излишне пристально.

Он ответил.

— Насовсем вернулись?

— Сегодня опять уеду.

— Угу, дела, значит, — стала развешивать белье. — Все строите…

Он открыл дверь, остановился. Что-то изменилось в квартире, но что — не сразу понял. Плащ и демисезонное пальто висели на плечиках. Полы вымыты, половик в коридоре и ковровая дорожка в столовой вытрясены. И вообще чисто и уютно, как бывало раньше, при Саше. К чему мать наводит чистоту, подумал он, квартира месяцами стоит пустая.

Чтобы не наследить, он прикрыл дверь в столовую, зашел на кухню. Сел. Закурил. Теперь вот так всегда, когда ему доведется наезжать домой: зайдет, сядет, покурит, и все, пора в дорогу. До тех пор пока закончит работы в Елесе, вернется в город. Но и когда вернется, что изменится? И что вообще дальше? Искать Сашу? Жить одному? Снова жениться? Ах, Саша, Саша, как все вышло плохо!..

Стукнула входная дверь. Кондрашов встал, увидел в коридоре мать. Похоже, она торопилась, остановилась, тяжело дыша.

Он поздоровался, усадил ее на стул.

— Как знала, что ты приехал, — проговорила она.

— Что-нибудь дома случилось? — спросил Кондрашов.

— Нет, ничего… что может случиться? Все по-старому. Надолго ты?

— Заскочил вот взглянуть. Скоро подойдет машина.

— Когда же теперь еще приедешь?

— К празднику, видно, не раньше. Дел сейчас много, крутимся там…

Ему хотелось спросить: где Саша, что с ней, пишет ли? Но мать, похоже, сама собиралась что-то сказать: бежала сюда, чтобы застать его.

— На зиму не собираешься в город?

— Нет, — сказал он. — Зимой тоже будем работать.

— В трест больше не зовут?

— Зовут. Да это же канцелярия! С ума сойдешь от тоски.

Она помолчала. И вдруг сообщила, тихо, словно извиняясь:

— Саша приехала.

Ей трудно было произнести эти два слова, словно весть касалась не возвращения дочери, а какой-то беды, неизбежной и непоправимой, которая потрясла мать и, видно, потрясет и Кондрашова. В ее голосе были и печаль, и надежда, и страх, что в беде мать оказалась как бы непосредственной соучастницей, хотя и не хотела этого, пыталась предотвратить.

— Когда? — спросил он, боясь услышать, что только лишь вчера или сегодня, пропутешествовав почти два месяца.

— Давно уже, сразу, — проговорила мать. — Одумалась, с дороги вернулась. В школе в своей работает… во второй смене. На уроках сейчас.

Ему стало душно. Значит, вернулась… вернулась с дороги… Не виделась с Макарьевым, не… не была с ним…

— Собиралась к тебе приехать… Как воскресенье подходит, так и собирается. Да… боится, примешь ли ты ее.

Кто-то еще стукнул дверью, Кондрашов торопливо сказал:

— Пусть приезжает.

Вошел шофер. Заглянул в кухню. Как вовремя он появился!

— Пора мне, — заторопился Кондрашов, хотя спешить было некуда. Но говорить сейчас с матерью он ни о чем не мог. Надо было побыть одному, понять, разобраться, обдумать услышанное.