Поезда туда не идут

20

Слушал Кондрашова Ильяс без особого интереса. Не перебивал, терпеливо рисовал на бумаге квадратики, ромбики, сводил их в единый орнамент. Когда Кондрашов закончил, спросил:

— Все?

— Все.

— Дома был?

— Нет. Прямо с участка к тебе.

— Молодец. В некрологе о тебе обязательно будет написано: «Он горел на работе. Даже когда из деревни вернулась его жена, которую не видел месяц, он не заехал домой, а отправился в трест решать дела своего участка!»

— Саша дома? — воскликнул Кондрашов.

— Звонила вчера, спрашивала, куда я тебя запрятал, — улыбнулся Ильяс. — А ты сам не появляешься, кто виноват?

— Я не знал!

— Обязательно купи календарь, лучше всего отрывной, иначе забудешь, в каком году строишь Елесский гидроузел!

Отодвинул листок, как бы освободил на столе место для главного разговора:

— Вот что, Владимир Борисович, Америку ты не открыл, не рассчитывай попасть в учебники средней школы. Это для ясности. Все, что говорил, известно каждому в тресте, от Пивоварова до ночного сторожа. Прими к сведению. Я рад, что ты успел осмотреться, разобраться и уже представляешь прожекты. Во всяком случае, действуешь энергичнее, чем бывший начальник участка. Рад, что майский план выполнен на сто шестьдесят процентов, притом за двадцать дней. Ордена не обещаю, но на доске показателей будешь первым, гарантирую. Постараюсь убедить руководство дать тебе месячную премию. — И пояснил: — Тебе сейчас туговато на первых порах. Но премия не в порядке подачки, она положена само собою. Как говорится: кесарю кесарево, богу богово. Тем более что в следующем месяце ты не выполнишь плана.

— Отчего же? — возразил Кондрашов.

— Я тебя не перебивал, научись слушать начальство спокойно. В следующем месяце тебе колхоз не даст бетона. Надо было как-то с председателем отношения налаживать, а не через райком нажимать.

— Ты этому учил и бывшего начальника участка?

— Почему учил? — Ильяс не обиделся. — Положим, ты начнешь строить свой завод, примитивный, как в колхозе. Все равно месяц провозишься! — Покрутил головой: — Не-е-т, больше, к осени, быть может, только пустишь. Сорвешь два, а то и три месячных плана.

— Через три недели построю! — перебил его Кондрашов.

— Эх и разогнался! А энергию где возьмешь? Надо десять километров линию тянуть, не забывай! Поставить завод сумеешь, а работать будешь уже в следующем году. Я тоже разбираюсь в арифметике.

— У меня на участке вагон столбов! Еще вагон — и линия.

— Твой вагон да еще вагон — будет два вагона, а не линия. Столбы надо ставить, искать двадцать километров проводов, надеть их на столбы, установить трансформатор, щитки, рубильники, подключить в энергосеть — это не так просто. Уравнение с двумя неизвестными.

— Но все равно линию делать надо, просто это будет или трудно.

— У нас нет еще проекта, не известно, откуда будем брать энергию, куда ее вести. Мы не знаем суммы затрат.

— В райцентре подстанция, оттуда и брать!

— А кто будет строить?

— Надо поговорить с Сельэлектро.

Пытаясь убедить Ильяса, что при желании линию можно провести быстро, сам Кондрашов уже терял в этом уверенность. Действительно: проекта нет, столбов не хватает, проводов нет, перспектива, что кто-то возьмется делать линию посреди года, не запланированную заранее, выглядела туманно. Значит, так и так идти на поклон к председателю «Интернационала»! Просить, клянчить, давать ему самосвалы, перевозить удобрения, чтобы получать в колхозе бетон. И не столько, сколько надо — как председатель пожелает дать. А бетон сейчас — главное.

Примерно так же, как о заводе, пошел разговор и о строительстве поселка. О начале строительства, о десятке домов, в которых в будущем году можно было бы разместить рабочих.

— Я отлично понимаю тебя, дорогой, — говорил Ильяс. — Будь на твоем месте, я сам бы добивался начала строительства поселка.

— Когда будет проект?

— Зимой. Где-нибудь в январе, в феврале. Может, в июне.

— Но поселок типовой, как в Караспане, ты говоришь. Те же постройки, те же службы. Зачем нужен специальный проект?

— Усадьбу надо привязать к местности.

— Изыскания проведены, топографические карты сняты, привязка займет мало времени.

— У проектного института тоже план! — воскликнул Ильяс.

— Понимаю, я надоел тебе этими разговорами. Но и ты пойми, что весной мы будем плакать вместе. Пусть институт даст нам генплан усадьбы, он определенно готов — съемка производилась летом прошлого года. И даст проект центра или конца поселка. Мы начнем строить. А весь проект будет в январе или в июне следующего года — не так важно. У нас появится жилье, расселим рабочих, это основное для участка. Мы рассчитываем закончить работу в этом году в конце октября. А если в сентябре пойдут дожди? Наши расчеты рухнут. Там же голая степь, глина, будет непролазная топь! И жить в палатках осенью — сам знаешь, как радостно.

— Знаю, приходилось, — согласился Ильяс.

— Сделать бы загон на будущий год! Иначе весною все навалится сразу: дамба, поселок, электролиния, дорога, мы не сумеем все охватить. Застрянем, понимаешь?

— Ясно, — Ильяс это знал.

— Так давай делать, хотя бы то, что сможем! Давай бить тревогу. Пойдем к Пивоварову, расскажем. Это же в общих интересах и треста и участка. — Кондрашов решил сказать все, что думал: — Мне стыдно получать зарплату, сидеть надсмотрщиком над семью самосвалами, которые, по всему видно, в июне будут стоять, если райком не поможет в колхозе выбить бетон. Пошлите на участок десятника, он так же справится с делом, как и инженер, потому что дел-то кот наплакал! Весь годовой план можно выполнить за три месяца.

— Если бы было достаточно бетона, — вставил Ильяс.

— Конечно!

— А бетона нет! Начинается сказка про белого бычка. Чтобы был бетон, нужен завод. Чтобы завод работал, нужна энергия. Энергии нет. И завода нет. Пусть в Елесе будет начальником человек хоть с семи пядями во лбу, он тоже ни черта не сделает. Думаешь, почему так спланированы сроки стройки? Первый год всегда более организационный, чем рабочий, потом уж наращивай темпы. Ты это знаешь не хуже меня.

— Знаю, — согласился Кондрашов.

— Вот и иди домой, жена тебя ждет.

Разговор оказался оконченным, Ильяс взглянул на часы, сказал: «Ого!» — было около шести. Взял Кондрашова под руку.

— Не удовлетворен, да?

— Не то, что не удовлетворен, а что-то плохо понимаю. Не доходит, что ничего нельзя сделать больше того, чем запланировано.

— Предлагаю соломоново решение: пойти к Пивоварову. Завтра утром. Положим, в десять часов. Устраивает? — предложил Ильяс.

— Зачем?

— Ну… раз навсегда определить позиции, что ли. Шеф должен быть в курсе дел. Ты доложишь, он что-то ответит.

— Выслушать то, что сказал ты?

— Возможно. Думаю, что рассчитывать на аплодисменты Пивоварова не стоит. Он не будет тебя уговаривать два часа, как я.

— Зайди сам, — сказал Кондрашов.

— Но ты будешь у нас утром?

— Конечно. На участок поеду после обеда.

Он устал от разговора с Ильясом и, выходя из треста, вздохнул с облегчением: Саша дома! Казалось, он не видел ее по меньшей мере с год. И опять придется жить врозь, она здесь, а Кондрашов на своем участке, где можно за две недели выполнять месячный план, а остальное время лежать на боку и получать премиальные. Нет, не пойдет он завтра к Пивоварову, о чем с ним говорить? Еще раз услышать, что линия и поселок запланированы на будущий год и проектов на них нет, что строить свой бетонный завод бесполезно — это вразумительно сказал Ильяс. И не в том дело, что нет проектов. Где трест возьмет деньги, людей, оборудование, если ничего этого нет в плане на текущий год! Ты же строитель, Кондрашов, понимаешь. Перебейся лето, на следующий год работы будет по горло, если уж так о ней мечтаешь. Все, что недоделано, что будет стоять в плане, что ты сам сумеешь протолкнуть авансом на третий год — все свалится сразу, грустить будет некогда. Не вздумай жене сказать, что ты недоволен работой, что тебе нужен бетон, многое другое. Солги, но порадуй ее, что тебе хорошо, что все идет как нельзя лучше: работа спорится, настроение превосходное, в степи полно черепах… Эх, товарищ Кондрашов, ты же обещал дочери привезти черепашку!

Саши дома не было. Он это почувствовал, открывая калитку: тишина во дворе, пустой столик, за которым вечером играют в домино. И мать на стуле около двери. Она часто выходила посидеть, когда оставалась одна.

— Побыла два дня и сегодня уехала, — сказала мать. — Вечер там какой-то, в колхозе, Майку взяла с собой. Завтра вернется. Ты надолго?

— Завтра мне ехать, — ответил Кондрашов.

— Вот жизнь пошла: муж приехал, жены нет, жена приедет, мужа след простыл! Пойдем, покормлю тебя, скоро мой буденовец явится. В какой-то новой общественной комиссии опять шумит, каждый день часов до семи пропадает. Думала, хоть на пенсии отдохнет.

Кондрашов отказался от ужина. Сказал: днем хорошо пообедал. Сейчас ему надо сходить к другу, через час вернется. Не хотелось встречаться с отцом.

Из улицы в улицу бесцельно бродил он, останавливался у витрин магазинов, читал афиши, ловил и терял людской говор. И неожиданно поймал себя на мысли, что отвык от города. Он знал эти улицы, часто ходил по ним, они были его улицами и в то же время чужими. Он часто бывал в центральном кинотеатре, мимо которого сейчас проходил, считал его своим кинотеатром, но и он был сегодня чужим. Не потому, что Кондрашов уже давно не бывал в нем, что к нему пристроено большое светлое крыло из бетона и стекла, вполне современное, не портящее основного здания, а красиво дополняющее его. Почему? — Кондрашов не знал. И неоновые светильники, двумя шеренгами вдоль центральной улицы — они поставлены года два назад, — тоже были чужими. И эти машины, шныряющие влево и вправо, и светофоры на перекрестках — все было своим и не своим. Он даже удивился такому глубокому чувству новой отчужденности от города. И понял, что все время думает о своем участке. Больше подсознательно. О куске степи, на котором когда-то будут водохранилище, совхоз, поля, люди. Когда же?

На углу улицы кто-то дернул его за плечо. Смело, по-родственному. Это оказался золотозубый, друг по несчастью.

— Привет, однополчанин! — золотозубый был в отличном настроении. — Узнаешь? Иль память изменила?

— Узнаю, — неохотно ответил Кондрашов.

— Где ты запропал?

— Да вот…

— Что-то бедноват видик, — оглядывая его дешевый мятый костюм, сказал сочувственно. — Без работы перебиваешься?

На золотозубом все было с иголочки: темный костюм из отличной шерсти, фетровая шляпа, узорчатый галстук, туфли. Когда он смотрел время, Кондрашов заметил, что к золотым зубам добавились золотые часы и такие же запонки на манжетах рукавов.

— Ну, а ты как, — умышленно говоря как с однополчанином, спросил Кондрашов — Шуруешь в Сахаросбыте?

— Добились, вытряхнули. Сменился начальник, и пошло… Весь штат через решето пропустили. Кто помельче, проскользнул, покрупнее — на решете остались, выплеснули. Да горевать не приходится. Я сейчас контролером в городском автопарке.

— Ты механик?

Золотозубый рассмеялся:

— Контролер по финансовым вопросам. Вон идет такси, — показал рукой. — Сколь шофер в день государству заработал и сколь в карман положил — я должен держать на строгом учете. Конечно, в первую очередь план, никуда не прыгнешь, но ухитряются и на себя поработать. Тут сетка — я! Захочу — будет как бог жить, никто не подкопается. Надо — съем, проглочу, как блин. На такси можно спокойно дачу завести, но только при моем участии. А придет в голову без меня химичить, пусть не обижается, что в дождливый день родился.

— Да, да, — ради поддержки разговора, поддакнул Кондрашов.

— Хочешь, — предложил золотозубый, — к нам в автопарк, а? Устрою, даю слово! У нас тоже жить можно. Иначе дойдешь, клянусь! Или ты хочешь честностью взять, мечтаешь снова заработать красные корочки?.. Смотри на жизнь сквозь пальцы, больше толку будет. Один раз живем, не забывай.

— Послушай, — Кондрашова затрясло от разговора. Но золотозубый не дал говорить. Задышал в лицо, не скрывая злобы:

— Вот тебя исключили из партии. Поинтересовался кто из партийных начальников, куда ты девался, чем занимаешься, как жив-здоров? Нет! Наоборот, как проверка какая или чуть проштрафился, о тебе сразу: он же исключен из партии!

Неожиданно дернулся, торопливо сказал:

— Постой тут, начальство мое идет… Касымбеков. Он меня на седьмой маршрут послал, а я… — не договорил, скрылся в толпе.

Года два назад Касымбеков был старшим диспетчером автобазы, Кондрашову часто приходилось встречаться с ним, брать машины. Но не ради старого знакомства подождал он Касымбекова, пошел навстречу. Кондрашова трясло от встречи с золотозубым.

— Здравствуй, Арал, — протянул руку.

— О, Владимир! — обрадовался Касымбеков.

— Послушай, Арал… пойдем, — взял под руку, заговорил на ходу. — В твоем автопарке работает каким-то контролером золотозубый один, полный рот золотых зубов. Фамилию не знаю…

— Стрельников, — подсказал Касымбеков.

— Может быть. В прошлом году исключен из партии…

— Стрельников, знаю.

— Он же жулик, проходимец!.. Комбинатор, клейма ставить некуда.

— Ты работал с ним, что ли?

— Нет, — отмахнулся Кондрашов. Не хотелось говорить, что в один день были на бюро горкома партии, что звал в Сахаросбыт, теперь зовет в автопарк. — Но я его достаточно хорошо знаю. Присмотрись к нему…

— Спасибо, Владимир! Недавно он у меня работает, но скользкий, враз не возьмешь. Хорошо, что сказал. Ты-то как?

— Строю, — нехотя ответил. — У меня одна забота.

Ни при первой встрече в пивной, ни сегодня золотозубый не заикнулся, что ему иногда бывает тяжело, хоть раз в год он чувствует себя другим среди окружающих людей. К чему ему партия, «красные корочки», как назвал он партийный билет? Еще недоволен, что после исключения партия не помогает ему, не прикрывает от контролеров и ревизоров!

Кондрашов не захотел больше бродить по городу и повернул домой. Подумал: как там дела, на участке? Сегодня должны закончить помост. Или завтра. Послезавтра бы возить бетон в правый блок! Махнуть его за месяц, и все силы на дамбу — было бы здорово. А к Пивоварову идти не стоит: воду в ступе толочь. Заглянуть утром к Ильясу — и в дорогу! Жаль только — жену не повидал. Придется приехать в субботу. С Ереминым. У него в городе, похоже, семья, ездит к ней. Или так кто, может, родственники. В субботу будет зарплата, вот и повод поехать домой.

Ильяс встретил его утром неожиданным разговором:

— Из музея к тебе скоро приедут, встреть их там, покажи курганы. Помнишь, железки бульдозерист откопал? Стоянка древнего человека! Но на этой территории совершенно не значится, чтобы когда-либо оседло жили люди! Пересмотрел для интереса книжки — ни слова. Нашел только, что Елес пробил нынешнее русло триста с лишним лет назад, вырвался от какой-то другой реки и удрал. Значит, воды там не было. А раз не было в степи воды, не было и жизни.

— Я хочу выехать на участок, — перебил его Кондрашов.

— Зайдешь к шефу и отправляйся, — согласился Ильяс. — Сейчас эти находки отправлены в Алма-Ату, пусть археологи посмотрят. Может, их они заинтересуют.

— К Пивоварову я не хочу идти.

— Я уже договорился с ним, рассказал о твоих планах и требованиях. Он хочет повидать тебя.

В десять они пошли к Пивоварову.

Увидев в дверях Кондрашова, он поднялся за столом, протянул руку. Показал на кресло у стола. На втором кресле лежали плащ, кепка, толстый, потертый в дорогах портфель: Пивоваров собирался ехать. Сел, положил руки на стол, как и тот раз, когда впервые говорил с Кондрашовым. Сказал отрывисто, словно перекладывая слова-камни:

— Я не приезжал к вам, не хотел мешать. Знал, что сами явитесь. Рассказывайте о своих делах.

Кондрашов коротко повторил то, о чем шла речь с Ильясом. Видел, что все это Пивоваров знал. Вошла секретарша, сказала: машина у подъезда. Зазвонил телефон. Кому-то в трубку Пивоваров проговорил: — Нет, не могу.

В открытое настежь окно врывался шум машин.

Пивоваров попросил Ильяса закрыть окно, сказать в приемной, чтобы никого не пускали. Посмотрел на Кондрашова:

— Нужны люди. Найдете в районе человек тридцать-сорок? Завод я вам дам. Тот, который в колхозе. Завтра перечислим деньги дорожному управлению и вышлем доверенность на ваше имя. Дам вагон столбов, ведите линию. — Обернулся к Ильясу: — Пошли кого-нибудь к Кириллину за счетом на завод, я договорился. Завтра отправь на участок столбы, прямо с товарной станции, три вагона пришло. Свяжись с Сельэлектро, может, они возьмутся сделать линию? Или дадут мастера. Пошли на участок Трофимова, пусть разберется, что там с самосвалами, почему стоят. Досок отправь ему, — кивнул на Кондрашова, — надо навес для цемента сделать.

Помолчал. Спросил:

— Хватит для начала?

— Спасибо! — не скрывая радости, сказал Кондрашов.

— Но план чтобы был в ажуре. Завод, линия и все прочее — это побочное дело. Осилите — хорошо, не осилите — подождем. Со строительством жилья пока ничего не обещаю, нет проекта.

— Где же мне расселять людей? — спросил Кондрашов.

— Попытайтесь в райцентре. — Подвинул бумагу, крупно написал: «Проектный институт, об усадьбе Елеса». — Я бы мог вам сейчас дать два крупнопанельных дома, по шестьдесят квартир, но где их ставить? Или десяток сборных домов. Подождем. На чем поедете на участок?

— Автобусом.

— Ты дай ему свою машину, Ильяс Кошубаевич. Давай передадим с Караспана двухтонку. Пусть будет «хозяйкой» Кондрашову.

Откинулся на стуле, сложил руки на груди. Но не удержал, снова положил на стол. Что-то было не досказано, и, стоило это говорить сейчас или нет, Пивоваров как бы еще не решил. Но говорить надо было:

— Общий срок строительства Елеса шесть лет. Первой очереди — три года: одного водохранилища, поселка, водоотводов на левую сторону. Думаю, не управимся. Но в запасе еще три года, на сооружение второго водохранилища, в соседней правой котловине. Там мы и за два года осилим работы. Значит, весь комплекс, если мы не сдадим первую очередь в срок, за шесть лет сделаем наверняка. Это к сведению. Ориентируйтесь. Недели через две подъеду, посмотрю.

В коридоре Ильяс похлопал Кондрашова по плечу:

— Везет некоторым товарищам! Но учти, шеф бывает щедр, только за щедрость душу из тебя вымотает. Сам напросился с прожектами, крутись! В рубашке родился, Владимир Борисович!

Кондрашов был рад. Теперь председатель колхоза попрыгает, когда узнает, что завод принадлежит участку! Но главное — работа, работа!

— Трофимов! — крикнул Ильяс кому-то в коридоре. — Иди сюда, познакомься: начальник Елеса Кондрашов. Поедешь к нему, посмотришь машины. Половина парка стоит. Надо помочь, и не откладывая.

Маленький, в очках, Трофимов пожал руку Кондрашова. Ответил Ильясу, недовольно выпятив губы:

— Что их смотреть! Запчасти нужны. У него там свой механик, Еремин. Когда ехать?

— Хоть сегодня. Иди, выписывай командировку. — Обернулся к Кондрашову: — Домой заскочишь?

— Да, скажу, что поехал. Если жена позвонит, передай: буду в субботу.

Макарьев крепко сжал ее руку:

— Наконец-то! Думал, не дождусь.

Две недели Саша не видела его. Дочь была в городе у матери, муж где-то далеко в степи, на неизвестном строительном участке, потому одиночество сутками жило с нею рядом. И в этом одиночестве о Макарьеве думалось больше, чем о муже. Как бы сложилась ее жизнь, если б она была женой Макарьева?

Все годы Макарьев непостижимым образом был рядом с Сашей. Он надолго уезжал, но и во время отъездов был рядом. Даже в самые счастливые минуты Саша не забывала о нем. Теперь Макарьев был нужен как друг, способный протянуть руку помощи, как человек, который понимает ее боль.

— Мать знает, куда ты пошла?

— Я сказала ей, что иду к тебе.

Матери Саша этого не говорила, просто захотела увидеть, как отнесется к тому Слава.

— Я вчера встретил… — заикнулся и пожалел, что стал говорить.

Саша догадалась. Выручила:

— Владимира? Он перед обедом уехал, вернется в субботу.

— Он сильно изменился.

Сигарета погасла, он бросил ее в траву.

— Знала бы ты, сколько раз мне хотелось войти в дом, посмотреть на тебя и уйти! Но это невозможно. Мы и здесь идем с тобой настороженно. Пойдем, Саша, хоть один вечер побудем только вдвоем, без посторонних глаз!

— Куда ты меня зовешь?

— Домой, ко мне. Я живу один. Правда, в соседней комнате женщина с сыном, но его дома нет, завтра вернется. У нас только кухня общая, а комнаты разные. Пойдем, Саша!

От его слов стало жарко. Как бы хорошо побыть вдвоем, отгородиться от людей стенами дома. Но пойти на квартиру к мужчине, даже если это Славка, друг ее юности — нехорошо.

Она не успела решить, пойти или нет, как увидела на аллее бывшего завуча школы. Он, конечно, узнает ее…

— Пойдем! — решительно согласилась она.

Выходили из парка порознь, словно чужие. По улицам шли торопливо, боясь снова встретить кого-нибудь из знакомых. Хорошо, что Макарьев жил близко и дом оказался спасительной крепостью.

Неприветливый темный коридор поглотил их. Макарьев щелкнул ключом, открыл дверь в свою комнату, пропустил Сашу.

— Ну вот, — сказал дрогнувшим голосом, — мы с тобой одни… Садись. Хочешь вина?

— Нет. Если бы был чай… — проговорила, чтобы чем-то отвлечь Макарьева, привыкнуть к его комнате, не слышать его слов о любви.

Он вышел неохотно. Дверь осталась приоткрытой, и Саша услышала женский голос: «Ладно, поставлю, посмотрю…»

— Кто там? — спросила она, когда Макарьев вернулся.

— Соседка, тетя Паша, с подругой. Я говорил тебе о ней.

— Что у тебя с академией? — зная, что не к месту, спросила она.

— Еду. Решено твердо. Хочу с тобой посоветоваться…

Отчего-то стал жать левый туфель, Саша сняла его. Макарьев сел рядом. И неожиданно, хотя того следовало ожидать, обнял ее.

— Я погашу свет, — прошептал он. — Погашу, ладно?

Можно было ничего не говорить. Промолчать. Но чувство сопротивления прорвалось почти против воли:

— А чай?

Кажется, он подумал: будь он проклят этот чай! В голосе что-то было такое.

— Ах, чай!.. Да…

Без стука соседка открыла дверь. Увидела, что Макарьев обнимает Сашу, что с одной ноги у гостьи снят туфель, а в глазах испуг.

— Чаек, Вячеслав Петрович!

Щеки у Саши полыхнули жаром: ужасно! Она, конечно, догадалась, что Саша у Макарьева не просто гостья, а… кто? Кто?

Растерялся и Макарьев. Встал, отошел к окну. Дверь опять осталась приоткрытой, Саша слышала шаги женщины, стук посуды. Потом донесся ее певучий голос:

— Дамочку я сразу узнала, внучек мой учился у нее во втором классе. Муж-то у ней такой видный был…

Пощечиной ударили слова: «Дамочку я сразу узнала…» За кого она приняла Сашу, за любовницу? «Муж-то у ней такой видный был…» Ушла от мужа, или он бросил ее, или умер?.. Она не находила слов. Вскочила, схватила сумку. Уйти сейчас же, немедленно!..»

— Что с тобой? — обернулся Макарьев.

— Выведи меня из дому… Я не могу… — и бросилась к двери.

— Я провожу тебя, если ты…

Они вышли к перекрестку, перешли его — она впереди, он позади на шаг. Макарьев догадался, что Саша слышала слова тети Паши, потому так вдруг разволновалась. Но если и слышала, что особенного?

Мелькнул зеленый огонек такси. Саша выскочила на дорогу, подняла руку. Машина остановилась. Саша рывком распахнула дверь.

— Когда мы с тобой встретимся? — услышала слова Макарьева.

— Не знаю.

Шофер тронул машину. Саша устало навалилась на спинку сиденья.