Поезда туда не идут

4

Здоровый человек не замечает здоровья. Оно как воздух. Так и счастье. Человек исхаживает каждодневно многие километры, работает, спорит, думает, толкается в автобусах, успевает забежать в магазин, почитать газету и, если он доволен работой, счастлив в семье, видит свой завтрашний день, делает свое «завтра» — он не устает. Иногда он ложится в постель смертельно усталым, но достаточно короткого сна, чтобы утром снова встать бодрым, радостным, счастливым.

У Кондрашова это было. И исчезло, словно осенний ветер выдул все, что росло, строилось, создавалось годами жизни.

Три дня он не выходил из дому. Часами бродил по комнате, не способный ни читать, ни думать. Видел, как дни бесцельно откалывались от жизни, проходили мимо, не оставляя о себе воспоминаний. Только календарь вел регистрацию времени: с каждым днем становился тоньше и тоньше, упорно приближаясь к листку с последним числом года.

На четвертый день он сорвал листок календаря. Прочел: десятое сентября, долгота дня тринадцать часов пятнадцать минут. Сегодня он начинает искать работу.

— Ты не торопись, куда попало не поступай, — сказала за чаем жена. — Присмотрись, время есть.

Как она изменилась, подумал за чаем Кондрашов: лицо усталое, бледное, волосы не прибраны. Когда он женился, у Саши были хорошие косы, они так шли к ее округлому открытому лицу, к карим глазам, к немного курносому носу. Но мода взяла верх, косы она остригла. Пришлось заняться укладкой. Последние две недели она наспех расчесывала волосы, закалывала, и, примятые платком, они сворачивались на концах в сосульки.

— Без работы я не могу, ты знаешь, — ответил он.

— Все равно не торопись. Попадет что-нибудь подходящее — устраивайся. Нет, так подожди. Не сегодня, завтра что-то будет. Позвонил бы Воронову или Климчаку.

— Обойдусь. В газете полно объявлений, нужны инженеры, техники…

— На выезд, да?

— Не только на выезд… А если на выезд, как ты смотришь?

Она не думала об этом.

— Посмотрю, — торопливо заговорил он, — как пойдут дальше мои дела. Понимаешь, совестно ходить по городу, меня здесь все знают, каждый будет показывать: это тот самый Кондрашов, который… Люди страшно любят мусолить любое происшествие. Если бы я действительно был виновен во всем, в чем меня обвинили…

— Считаешь, что тебя… оклеветали? — вдруг сухо, с ноткой горечи опросила она.

— Ты не знаешь всего, о чем говорилось на бюро горкома.

— Ты бы мог рассказать мне.

— Я собирался тебе рассказать.

— Через год, когда улягутся страсти?

— Не через год, а…

— Сегодня пятый день. Мне пришлось слушать о тебе от других.

— Уже говорят? — он попробовал улыбнуться, чтобы потом сказать: ах, эти злые языки! Но улыбка не получилась: на глазах Саши увидел слезы.

— Да, говорят, — ответила она. — Не учителя, нет, они не станут, как ты сказал, «мусолить» происшествие.

— Кто-то из наших знакомых?

Она тяжело вздохнула.

— Будут говорить, — сказал он. — Лишь бы языки почесать. Как же — новость! Если бы меня еще и под суд отдали, тогда уж…

— Перестань! — выкрикнула она. — Ты стал плохо думать о людях! Вчера ко мне на работу приходила… Лысенкова. Сказала: ваш муж убил отца моих детей, помогите хоть пенсию оформить! — и она заплакала.

Кондрашов растерянно положил вилку. Приходила Лысенкова!

— Документы собрать не может, — сквозь слезы говорила Саша. — А что я ей отвечу? Сказать: идите к Кондрашову, если вы считаете его убийцей? Я бы на твоем месте поинтересовалась семьей своего рабочего. Все план, план, а люди, делающие план?

Кондрашов молчал.

— Что с тобой говорить! Забыл, как сам работал, злился на бездушных начальников. Пришел на их место и тоже стал таким, как они. Говоришь, больно тебе, стыдно ходить по городу. А мне? Только о себе думаешь…

Во многом она была права, Кондрашов понимал. Вот почему на бюро горкома весь разговор шел о людях, об отношениях к ним, в конце лишь о несчастном случае, как о результате отношений Кондрашова к людям.

В разные годы у него работали два прораба: Толстиков и Найденов. Оба хорошие. Оба уволились по собственному желанию — Толстиков уехал в Белоруссию, Найденов перешел на другую стройку города. Получив расчет, Толстиков вошел попрощаться и сказал: «Хороший вы человек, Владимир Борисович, легко было работать с вами». Зашел после расчета и Найденов. Сказал: «Хоть вы и неплохой человек, товарищ Кондрашов, но работать с вами было трудно». Он тогда не придал значения ни первому, ни второму разговору. Вспомнил только сейчас слова прорабов. Почему они сказали по-разному? Относился Кондрашов к обоим одинаково. Встретить бы их сейчас, спросить.

— Я уже опаздываю, — спохватилась Саша. — Сходи сегодня в детсад за Майкой, почти неделю ночует у матери, устала она с ней.

Он проводил ее на работу с грустью и сожалением, словно жена уезжала в дальнюю командировку.

Закрывая дверь, опять подумал: почему Толстиков и Найденов сказали о нем по-разному? Он доверял и тому и другому, контролировал, лишь когда была в том надобность. Доверял? — тут же спросил сам себя. Тебе просто некогда было проверять работу прорабов. Вспомни свой распорядок, ни один день не проходил без совещаний: то в тресте, то в горкоме или горисполкоме, то у себя. Ты был членом комиссии по новому проектированию города, комиссии по курсовым мероприятиям, комиссии по трудоустройству молодежи, еще каких-то комиссий; членом совета по рационализаторству и изобретательству, совета по делам архитектуры. У тебя не было времени глубоко вникнуть в проект будущего города или в архитектурные замыслы, разобраться, сколько и каких курсов открыто и какие будут открываться, нужны ли некоторые из них, не лучше ли учить штукатуров и каменщиков прямо на стройке. Ты даже не интересовался, почему стекольщиков учат девять месяцев, а не две недели, как учили раньше? Неужели они проходят всю технологию производства, от добычи песка до изготовления чешского стекла? Надо ли это знать ребятам, которые будут стеклить простые окна в жилых домах? Ты скажешь: у них программа, в ней написано: курс девять месяцев. Это так. А ты восстал против этой программы, товарищ член комиссии по курсовым мероприятиям? Ты выступил, написал в министерство, в газету, еще куда? Нет! Ты «присутствовал». Тебе было некогда. А помнишь, товарищ член совета по рационализации и изобретательству, как слесарь Тарашкин представил газовый ключ? Обычный разводной ключ, изобретенный бог знает сколько десятилетий назад, с той лишь разницей, что на свободном конце рукоятки была приварена вторая головка. Уникальное изобретение! Работать таким ключом неудобно, вторая головка мешает. Но у членов комиссии не хватило смелости напомнить Тарашкину русскую пословицу: «Зачем попу гармонь?» Вы крутили этот ключ в руках, изображали на лицах глубокомыслие и наконец дали Тарашкину поощрительную премию. Мол, Америки не открыл, но стремится приобщиться к технике, шевелит мозгами, дерзает. Кто-то сказал, что слесарь частенько выпивает. Помнишь, что ты ответил? «Рационализация отобьет у него охоту к водке!» Ты вообразил, что делаешь полезное дело, а в действительности растил изобретателей уже существующих велосипедов. Тебе и здесь некогда было разобраться в существе работы совета!.. А как член комиссии при городском совете по трудоустройству молодежи, помнишь, как распределяли юнцов? Девушек — портнихами, кулинарами, юношей — слесарями, токарями. Возможно, девушка хочет стать шофером, крановщиком, а парень печь крендели или шить пальто — этого вы не спрашивали. Вот и бегали ваши «распределенные», вчерашние десятиклассники, из организации в организацию, пока находили место по душе. Проформа, товарищ Кондрашов, железная проформа, появившаяся на свет, говорят, еще в бронзовом веке…

Стало отчего-то душно, он расстегнул ворот рубашки. Расстегивая, прикоснулся к щетине бороды. Взял бритву, пошел к умывальнику. Намыливая лицо, снова повел разговор с собой:

Вот так, дорогой, бывший член комиссий и советов. Раньше, до революции, выпускники институтов давали торжественную клятву или обещание, что они всю жизнь будут свято помнить о своем долге перед родной землей, перед учебным заведением. Всю жизнь они посвятят честному труду, неустанным поискам, созданию благ «государству Российскому». Не помню, кто ввел это в жизненный обиход. Не важно кто, но не зря. Если бы и ты давал такое обещание, священную торжественную клятву, видно, чаще пришлось бы бывать наедине со своей совестью…

Рука дрогнула, бритва косо скользнула по подбородку. Сквозь мыльную пену розово показалась кровь.

Кто-то стукнул за дверью. Кондрашов прислушался, вышел в коридор, открыл. Увидел почтальона. Открыл ящик, достал газеты. «Известия» и «Строительную» положил на стол, местную развернул, посмотрел четвертую страницу. Глаза сами отыскали объявления: в городской отдел коммунального хозяйства требуется техник-строитель; областная контора «Заготзерно» приглашает на работу инженера-строителя; нужны строители тресту «Проммонтаж» и областному управлению «Сельэнерго». Да, вот еще: конторе связи. Притом, срочно. Неплохо: пять разных организаций.

Надо пойти. Кто же начальник в горкомхозе? Кажется, Пушков. В Сельэнерго — Кустов. В Проммонтаже — Абрамович. В связи — Турлыбеков. В Заготзерно…

Знает Пушков, что Кондрашов исключен из партии? — эта мысль отодвинула все. — Пожалуй, знает. А Кустов и Абрамович? Скорее всего, тоже знают. Значит…

Да что я, из тюрьмы сбежал, под чужой фамилией живу? Пусть знают! Не сегодня, так завтра будут знать, работать же надо!

Кто-то словно предупредил: а ты позвони, по телефону разговаривать проще, чем с глазу на глаз. Потом и сходишь, если что-то будет получаться. Нет, так повесил трубку и до свиданья.

Обрадовался этой мысли. Взял справочник, нашел номер. Набрал. Услышал приятный женский голос, видно, секретаря. Оказалось, заведующего горкомхозом не было, куда-то ушел, но главный инженер на месте. Что-то щелкнуло в телефоне, мужской голос сказал: «Слушаю».

— Я прочел объявление в газете, — заговорил Кондрашов, — вам нужен строитель.

— Нужен, — подтвердил голос. — Вы техник?

— Инженер.

— Недавно закончили институт?

— Нет, я уже давно работаю.

— Значит, недавно приехали? — уточнил голос.

— Я живу здесь шесть лет.

— Квартира у вас есть или это связано с жильем?

— Конечно, есть, — заверил Кондрашов.

В трубке какое-то время стояла тишина. Кондрашову отчетливо представилось, что звонит не он, а звонят ему, в стройуправление. Он снял трубку, услышал, что неизвестный инженер ищет работу. Оказывается, инженер уже имеет солидную практику, квартиру, живет в городе шесть лет. Где он работал до этого и почему уволился? Может быть, проштрафился, выгнали, или разошелся с семьей, или любит выпить? Отчего он звонит по телефону, зашел бы сам! Что сказал бы Кондрашов на такой звонок? — Загляните, поговорим…

Но голос в трубке ответил другое:

— Боюсь, вам не понравится работа у нас. Мы ведь не строим, а ведем учет жилого фонда, ремонтируем… Оклад — восемьдесят рублей в месяц. Понимаете, должность техника, не инженера…

— Да, да, — ответил Кондрашов.

— Заходите, если надумаете.

— Да, спасибо!

Вот так, первый блин комом. Восемьдесят рублей в месяц — маловато: в стройуправлении он получал двести с лишним. Да премиальные за каждый квартал и в конце года.

На звонок в Заготзерно ответил сам директор. Сразу уточнил:

— Элеватор знаете?

— Принцип работы — нет. Строительство знакомо.

— Сожалею. Нам нужен специалист с уклоном в элеваторное хозяйство.

В Сельэнерго звонить не стал. Там предложат работу только на выезд. Куда-нибудь в степь ставить вышки для высоковольтных линий. Собственно, он думал о том, чтобы поработать год, два в изыскательной партии, исчезнуть на какое-то время из города. Сейчас это не представлялось единственным выходом. Кустов взял бы Кондрашова. Не позвонить ли в Проммонтаж? Абрамович тоже его знает, мужик деловой, работать с ним можно. Как его имя? Моисей Осипович. Видно, Иосифович, зовут только Осиповичем.

Секретарь соединила сразу же.

— Кондрашов? Здорово! — приветливо заговорил Абрамович. — Как поживаешь?

— Терпимо, — ответил он. — Вот ищу…

Тот не дал договорить:

— Послушай, что произошло? Я вчера только узнал, Михайленко сказал. Это черт знает что! Понимаешь, у меня на третьем участке вчера тоже катастрофа произошла, бульдозер под откос свалился. Знаешь тот обрыв, что у молзавода? Туда вот! Бульдозерист чудом спасся, выскочил на ходу. Быть бы беде… Так ты как, апелляцию уже написал?

— Нет, — ответил Кондрашов.

— Не тяни, пиши побыстрее.

— Не буду я апеллировать, Моисей…

— Ты рехнулся! Помнишь, как Костюкова исключили…

— Да мне до Костюкова… Он же прохвост из прохвостов! — выкрикнул Кондрашов.

— Ты вбил себе в голову…

— Не хочу я говорить об этом! Я к тебе звоню…

В трубке стало вдруг тихо.

— Алло! Моисей Иосифович!.. Алло, алло!.. — Кондрашов подул в трубку: — Проммонтаж! Моисей Иосифович!

В ответ Абрамович заговорил тихо, вопросительно:

— Слушай, может, у тебя еще что-нибудь? Михайленко мне про какую-то женщину говорил.

Это совсем взбесило Кондрашова. Абрамович думает, что Кондрашов наделал таких дел, при которых и мечтать о восстановлении нечего. Рука механически оторвала трубку от уха, бросила на рычаг.

Телефон зазвонил как-то особенно настойчиво.

— Ты? — почти прокричал Абрамович. — Почему трубку бросил?

— Да мы обо всем переговорили, — буркнул Кондрашов.

— Не валяй дурака! Приходи, работу дам.

— Я пока не думаю устраиваться.

— Наследство получил? Прибереги на черный день. Завтра жду тебя, пенял? Инженером на площадку Химстроя. Проклятое место, знай заранее, да лучшего пока ничего нет.

— Подумаю, — ответил Кондрашов.

— Завтра жду! И давай не по телефону говорить, а…

— Зайду, зайду, — пообещал Кондрашов.

В контору связи он не стал звонить. Либо там тоже ремонтные работы, либо, как в Заготзерно, нужен человек с уклоном «в телефонные столбы».