Поезда туда не идут

5

Лучше всех в семье чувствовала себя Майя. Еще бы! — уже неделю ее водил в детский сад папа. И приходил за нею папа. В детский парк в воскресенье она ходила с папой. Правда, там стало совсем не интересно: карусели не работали, комната смеха закрыта, медвежонка, лису, зайцев и кроликов перевели из открытых клеток куда-то в помещение, никому не показывают. Зато сколько было на земле листьев! Они шуршали под ногами, о чем-то шептались, сердились, когда Майя швыряла их в разные стороны.

— А когда на деревья оденут пальтишки? — спрашивала она.

— Весной, — отвечал Кондрашов.

— А в чем они зимой будут?

— Раздетые.

— Им же холодно!

— Они большие, не замерзнут.

— Ты тоже большой, а ходишь в пальто. Почему?

— Я — человек, Майя.

— Они тоже человеки, только лесные. Им тоже холодно, Юлия Алексеевна говорила. Ведь правда, что им холодно?

— Да, холодно. Но они привыкли.

Раньше он Не замечал, что у дочери появилось множество самых разных вопросов. Считал маленькой, говорил: подрастешь, узнаешь. Сердился на жену, когда та долго и терпеливо объясняла Майе, куда уходит солнышко на ночь, откуда берется дождь, почему у соседа дяди Вани нет одной ноги, или как это: осенью трава умирает, а весной опять растет. Теперь Майя донимала отца. Целые вечера они просиживали на диване, читали книжки, разговаривали о слонах и тиграх, которых она видела в зоопарке, об одежде для кукол — ведь зима! — о детском саде.

Как-то Майя сказала:

— Давай я немного не похожу в детский сад.

— Разве там плохо? — спросил он.

— Там хорошо. Только суп заставляют есть каждый день. А мне не хочется.

— Суп полезен, все его едят.

— Можно, я буду его приносить тебе?

Она с удовольствием рассказала отцу стихотворение:

— Так уже скоро октябрь, — говорил Кондрашов, — где же снег? Посмотри, ни одной снежинки! Это в Сибири снег, на севере снег, может, в Москве есть, а у нас он будет после ноябрьских праздников. Мы живем на юге, Майя, у нас долго держится теплая погода.

Погода в самом деле стояла превосходная. После дождей небо прояснилось, тучи ушли на запад, с утра до вечера светило ласковое осеннее солнце. Но на душе у Кондрашова было гадко. Если бы не водить Майю в детский сад, он, пожалуй, эти дни не выходил бы из дому. После первого разговора Абрамович опять звонил, звал на работу. Не отказываясь и не обещая, Кондрашов решил сходить на площадку будущего Химстроя, посмотреть, подумать. Он встал в тот день рано, побрился, завтракал торопливо, и радостное настроение передалось всей семье.

— Начнешь работать, — говорила Саша, — понемногу боль утихнет, все будет хорошо.

Стройплощадка Химстроя лежала от города километрах в десяти. Кондрашов сел в автобус, стал разглядывать улицы, людей на тротуарах. Хорошо было бы, кружились в голове мысли, завтра или послезавтра выйти на работу! Главное — стройка только разворачивается, все делать самому, от нулевой отметки до сдачи объектов. Работать с Абрамовичем можно, инженер опытный. И как человек хорош, сотрудники говорят о нем с уважением.

Остановился автобус у сборного деревянного домика, занятого под контору. Кондрашов не стал заходить, вместе с рабочими обошел контору, отправился на площадку. Собственно, стройплощадка только создавалась, судить о будущих цехах и службах было рано. Но по тому, какую площадь бороздили скрепера и грейдеры, как много было навалено труб, бревен, сколько машин отвозили землю, нетрудно было догадаться, что объем дел велик. При виде этой внешней неорганизованности, суматохи, которая всегда бывает в начале больших работ, слушая рев тракторов, гул автомашин, он совсем забыл, что вчера еще, сегодня утром мучило его: найдет ли снова радость на работе. Настроение поднималось с каждой минутой. Этот котлован готовится для главного цеха, думал он. Траншеи — для сантехников. А почему тот вон участок остался нетронутым? А-а, оставлен для водонапорной башни.

Он не видел проекта, но почти безошибочно угадывал контуры будущих служб. Обходя свеженарытую экскаватором землю, решил, что завтра утром позвонит Абрамовичу и скажет: да, согласен. Хоть кем.

За горой земли увидел наваленные щиты: уже подготовлены для опалубки, отметил про себя. На щитах сидели человек десять-двенадцать плотников, читали газету. Может, с ними придется начинать свой путь на новой стройке, подумал Кондрашов. Подошел к рабочим, поздоровался. Сел рядом. Кто-то ответил на приветствие.

— Читай, Кузьма, дальше!

Мужик в телогрейке зашуршал газетой. Голос у него был грубый:

— Ну скажите, откуда они берутся, такие вот Кондрашовы? — горячо проговорил молодой парень.

— Совесть потеряна, — ответил мужик с газетой.

— Он же коммунист был!

— Носкову я знал, — проговорил рабочий в шапке. — Склочная баба! Она у нас на восьмом участке была штукатуром. Тоже выгнали.

— Ты разумей главное, — сказал мужик с газетой. — Носкова — деталь, что вот гвоздь в щите, — ткнул рукой около себя.

— Читай, что еще там, — попросил парень.

— Значит, его уже исключили из партии, раз бывшим коммунистом назван! — проговорил парень.

— Чего же такого держать! И с работы надо гнать.

— Пусть землекопом помантулит годика три…

— Бетонщиком.

Кондрашов словно прирос к доскам: ноги отяжелели, в голове шумело. Черт его подвел сюда, слушать заупокойную по самому себе! Весь город сейчас перемывает его кости! Кто же постарался написать в газету? Хорошо, что никто из плотников не знает его. Хотел идти сюда работать!

Он поднялся, с трудом проговорил «до свидания» и, тяжело передвигая словно онемевшие ноги, пошел.

За ужином он рассказал жене о поездке на Химстрой, о разговоре с плотниками.

— Мне тоже показали газету, — сказала она. — Незаметно положили на стол. Что же, жизнь идет своим чередом.

— Давай уедем, Саша, — предложил он. — Не могу я сейчас идти ни к Абрамовичу, ни к Кустову… Не могу, пойми меня.

— Успокойся. Главное, Володя, ты не воровал, не мошенничал, не приписывал эти… проценты, чтобы получать премии. Ты только спокойно разберись, в чем виноват, и не делай ошибок.

Он не стал спорить. Опять сказал:

— А если все же нам уехать?

— Куда? — спросила она.

— В деревню, например!

— В какую?

— Ну… я еще не знаю, посмотрим.

— Начался учебный год, — со вздохом проговорила она. — Понимаешь, тридцать шесть второклассников сидят у меня за партами.

— Но если, положим, уезжает муж, тогда как?

— Ты еще никуда не уезжаешь.

Она хотела сказать, что бросить класс в начале учебного года — это невозможно. К тому же он не работает, и она оставит работу, как жить? Запасы у них невелики: семьсот пятьдесят рублей, скопленных на пианино. Здесь квартира, а там? Здесь много знакомых. Здесь мать и отец. Майя ходит в детский сад. А там, что там, на новом месте? И где это новое место: в Алма-Ате или Ташкенте, в Свердловске или Оренбурге? В деревне? В какой, за сколько километров отсюда?

Вместо этого она сказала:

— Поговори с отцом.

Перед сном Майя долго сидела на коленях у отца. В который раз она задавала ему один и тот же вопрос, очень волновавший ее:

— Почему ты хочешь уехать от нас, папа? Разве там лучше, чем дома?

— Там тоже так, как здесь, — неторопливо, занятый своими думами, отвечал Кондрашов. — Одинаково, Майя.

— Тогда не езди!

Саша лежала в постели. Дверь в спальню была открыта, и, слушая разговор мужа с дочерью, молча смотрела на портрет Владимира. Думала ли она, что когда-нибудь случится такое в жизни? Нет. Казалось, если они проживут и сто лет, они пройдут так, как первый, второй, третий год замужества — радостно, без всяких осложнений.

Если бы не дочь, подумала она, все могло бы быть сейчас проще. Если бы не дочь…

Она поймала себя на этой мысли и ужаснулась: как было бы, если бы не дочь? Разве Майя стала чему-то помехой? Что я говорю!..

Но мысль еще раз отозвалась, как эхо в горах: если бы не дочь…