Поезда туда не идут

23

Поездка на совещание нарушила планы Кондрашова. Еще побыть бы неделю в Елесе, развезти по линии столбы, начать бетонные работы на дамбе, тогда и ехать. Он мог бы лишний день пожить дома.

Дорогой думал, как построить отчет. Говорить ли об изменении проекта, о работе зимой, о строительстве в этом году хотя бы десяти сборных домов, чтобы к осени расселить людей. Но думалось плохо. В машине он отчетливо почувствовал, как устал за эти месяцы, как соскучился о жене, о дочери, о доме. Жара, еда всухомятку. С рассвета до ночи одно и то же: машины, бетон, жара. Сейчас хоть линия строится, все что-то новое!

В город приехали поздно. Кондрашов отпустил шофера, наказал утром быть в тресте, вошел во двор. Усталый, но возбужденный, он походил на человека, вернувшегося с края света: стоит протянуть руку, и все, что ожидалось, что думалось, на что ушли многие долгие годы — все здесь! А он медлил. Закурил, сел на крыльцо, снял кепку. Пригладил потные волосы. Улыбнулся чему-то. Только потом встал, постучал.

На стук вышла жена. В халате, босая, бросилась к нему, прижалась. Как хорошо, что она жила теперь в своей квартире и Кондрашов мог не встречаться с ее отцом!

— Я забыла с тобой поздороваться, — сказала она. — Так неожиданно…

— Здравствуй! — не отпуская ее, сказал Кондрашов. — Майка спит?

— Лежит в постели.

Но дочь уже поднялась, приоткрыла дверь:

— Где ты, мама?

— Папа приехал! — обрадовала ее мать.

Дочь колобком выкатилась за дверь, забралась на руки к отцу. Он занес ее в дом, попытался опустить на пол, но она не хотела слезать с рук.

— Папе надо умыться, — ревниво вступилась Саша. — Он хочет кушать. Давай найдем ему чистое белье, пусть искупается. — И к Кондрашову: — Как это ты сумел приехать среди недели? Я совсем не ожидала тебя.

— Совещание завтра, — ответил он.

Пока мылся, Саша приготовила ужин. Похвалилась, что снова будет работать в своей школе, уже есть приказ. Рассказала о встрече с Вороновым: интересовался, где Кондрашов, как устроился. Просил заходить, когда будет в городе. А Майя теперь сама ходит в садик и домой сама возвращается. В городе новую телевизионную вышку ставят, скоро можно будет смотреть передачи из Москвы. Говорят, новый театр будут строить.

— А у меня ничего нового нет, — проговорил он, когда Саша рассказала все о городе. — Степь и степь, да бетон. Столбы ставим.

— Почему ты стал такой черный? — спросила Майя.

— Не черный, а загорелый, — возразил Кондрашов.

— Нет, черный! — упрямо повторила Майя. — Мама когда куда-то ездила и когда загорела, то была красная. И спина у нее болела. У тебя болит спина?

— Нет.

— Значит, ты почернел, а не загорел!

— Так куда же наша мама ездила? — он посмотрел на жену.

— Все рассказала? — рассмеялась Саша. — Один раз собрались с учителями за город, так уже и сообщила отцу!

— А почему ты меня не взяла? — спросила Майя.

— Следующий раз возьмет, — успокоил ее Кондрашов. — Правда, мама?

Спать легли поздно. Майя долго расспрашивала отца о степи, какие там растут цветы, есть ли детский садик и почему отец опять не привез черепашек. Не надо было обещать, если их трудно привезти.

Постель казалась чересчур мягкой, сквозь штору пробивалась яркая полоса света, и от всего этого Кондрашов не мог заснуть.

— Ты отвык от дому, — говорила Саша. — Когда у тебя отпуск?

— Я еще мало работаю. Если дадут, то зимой, или в следующем году.

— Значит, мы с тобой не сможем летом куда-нибудь поехать?

— Вряд ли…

Мысли в голове ворочались медленно, с натугой. Кто-то проходил за окном, стуча по асфальту каблуками. Засыпая, подумал: кто же избил Папина?

— …письмо прислал.

— Что? — переспросил Кондрашов.

— Балясов, говорю.

Балясов? А он при чем?.. Ах, Балясов! Черт с ним.

Сон навалился враз, неслышным обвалом, утопив думы о степи, о Папине, случайно оказавшегося в разговоре Балясова, жену и редкие шаги за окном. Саша еще что-то сказала или спросила, но он не мог осмыслить слов, не смог переспросить.

Утром торопливо побрился, надел чистую рубашку. Вышел пораньше — не знал, на сколько назначено совещание.

В тресте зашел к Ильясу.

— В чем мне отчитываться? Сделано еще очень мало.

— Не прибедняйся, — лукаво рассмеялся Ильяс, — шеф тебя так расхваливал! И то ты успел, и другое, и третье уже на очереди стоит.

— Новость! Он ходил по участку будто ревизор, напавший на неслыханные нарушения. Ни слова ни за здравие, ни за упокой.

— Загорел ты, брат, знатно! — Ильяс увильнул от разговора о Пивоварове. — Да ровно как! Специально так не загоришь.

— Самый южный курорт в области, — отшутился Кондрашов.

— В город не хочешь?

— Зачем?

— В трест, к нам.

— Ты серьезно?

Ильяс не хотел показать, что разговор об этом исходит от Пивоварова, потому сказал, что он кое-что мог бы сделать, если Кондрашову надоело в Елесе. Он же понимает, что здесь квартира, семья, в Елес можно подобрать холостого человека.

— Пока работ мало, — добавил Ильяс. — А весною сам буду просить тебя вернуться. Весною ты, брат, опять понадобишься.

— Назад? — удивленно переспросил Кондрашов.

— Да. Развернешься тогда: дамба, поселок, линия электропередачи, дорога — все придется делать сразу.

— Линия будет готова через месяц! Помоги только высоковольтный провод достать.

— Ты не торопись, — посоветовал Ильяс.

Не торопиться? Разве Пивоваров не говорил Ильясу, что линия уже строится? И почему не торопиться? Есть специалист, есть столбы, позвонить в Сельэлектро и попросить изоляторы. Мухортов говорил, там ими склад завален. И к чему идти в трест, передавать участок другому, если весною опять возвращаться в Елес? Что там делать, быть на побегушках у Ильяса или Пивоварова? Штабной работой Кондрашову не приходилось заниматься.

— Подумай, — повторил Ильяс. — После совещания скажешь.

Вошло несколько человек, разговор перебили. Кондрашов пошел искать Трофимова: собирается он восстанавливать машины на участке? Приехал, посмотрел, пообещал и исчез.

Зачем Ильяс предложил уйти с участка? Какой смысл? Лучше уж сам он доведет все до конца в этом году, чтобы весною знать, что сделано, что надо делать. Значит, о постройке нескольких домов этим летом нет и речи. Следовательно, о работе участка зимой трест совсем не думает. А жаль, кое-что можно было бы сделать, не переносить на будущий сезон. Жена, конечно, была бы довольна, если б он вернулся в город. А сам Кондрашов?

Он не сразу ответил себе, но слово «нет» готово было вырваться в любой момент. Да, далеко, никаких удобств, вдали от семьи, все это он понимает. Но там работа, там жизнь, люди, машины, дамба, как все оставить?

Совещание проводилось в кабинете Пивоварова. Никого из приезжих с других участков Кондрашов не знал. Первым говорил долговязый мужчина средних лет, кудрявый, с орлиным носом — грузин или армянин, потому что по фамилии Шарап трудно было определить его национальность. Он избрал самый легкий ход, проверенный и надежный: признавал все, что надо и не надо было признавать. Участок отстающий, машины простаивают, организация работ заслуживает лучшего, текучесть кадров велика. Потому кается: он виноват и постарается исправить дела, навести порядок.

Вероятно, по пословице: лежачего не бьют! — содокладчик от треста уточнил кое-какие данные, несколько раз назвал выступавшего безответственным, однако в конце выразил надежду, что Шарап поймет и исправит положение. Участок вполне может стать одним из передовых.

Пивоваров заключил кратко:

— Предупреждаю последний раз. Не сделаете выводов, пеняйте на себя. У вас есть все возможности справиться с планом.

— Совершенно верно, — с готовностью подтвердил Шарап.

Сосед сбоку Кондрашова усмехнулся:

— Раз десять уже дают ему последнее предупреждение…

Поднялся начальник Караспанского участка, молодой казах, плотный, ладный, остриженный под машинку. Видно было, что он не намерен всю вину принимать на себя: глаза его сверкали, листки бумаги в руках были помяты. Как-то ожил и Пивоваров: взглянув на него, перестал крутить в пальцах карандаш. Ильяс подвинул блокнот, настороженно вынул авторучку. Главный бухгалтер треста раскрыл толстую книгу, готовый после каждой фразы начальника Караспанского участка уличать его в вольных и невольных согрешениях.

Баталия развернулась с перестрелки:

— Давай, Тулебаев, — кивнул Пивоваров. — Только без лишних слов.

— Мы не на тое, разговор о работе, — ответил Тулебаев.

— Скажи, почему у тебя разбежались штукатуры, — посоветовал Ильяс.

— И плотники, — добавил кто-то из трестовских.

— Ты трактор вернул из колхоза? — спросил бухгалтер.

— Он сломан. У меня будет стоять или в колхозе, какая разница?

Пивоваров остановил всех. Посмотрел на Тулебаева:

— Говори о работе.

Тулебаев заглянул в мятые листки. Скорее не затем, чтобы начать свое выступление так, как задумал, а чтобы сосредоточиться или немного успокоиться. Заглянул, опустил листки. Заговорил упрямо:

— За два с половиной года я получил несколько выговоров. Сколько было поставлено «на вид» — со счету сбился. Что дали эти выговора? Мне нужны материалы, рабочие, нужны машины…

Его перебивали, задавали вопросы, но Тулебаев говорил и говорил. Много знакомого было в отчете начальника Караспанского участка. Так же, как с Елесом, с Караспаном тоже вначале не торопились, план был мал, ездили туда редко. Хвалили на совещаниях. Потом все свалилось сразу: большой план, частые наезды начальства, выговора. А базы для разворота работ не было, не было жилья, рабочие приходили, увольнялись, участок напоминал проходной двор. Так и застрял Караспан в числе отстающих, не мог перешагнуть барьера, вырваться вперед. И будет идти отстающим до конца стройки. То же ожидает и Елес, если в этом году не будет подготовлена основа для более широких работ будущего года, подумал Кондрашов.

Тулебаева ругали все: Ильяс, выступавший первым, главный бухгалтер, начальники планового и технического отделов. Но никакого решения принято не было, это удивило Кондрашова. Пивоваров сказал, что он был в Караспане, видел все, надо принять меры.

Кондрашова слушали со вниманием. Никто не перебивал, не задавал вопросов. Говорил Кондрашов мало: что сделано, что можно успеть сделать в этом году. Готовый к спору, готовый доказывать необходимость изменения проекта, он недоумевал: неужели об этом не будет ни слова? Неужели Пивоваров промолчит? И Ильяс?

Да, они молчали.

Спрашивали другое, второстепенное.

— Во сколько обойдется линия электропередачи?

— Работа ведется по расценкам Сельэлектро, — ответил он.

— Складскими помещениями думаете обзаводиться? В этом году пока не было особой нужды.

— Так, — сказал Пивоваров. — У Кондрашова есть все возможности закончить план года раньше срока. Примем к сведению.

Поднялся, посмотрел на Шарапа, на Тулебаева. Стал говорить. Суть речи сводилась к тому, что планы у треста большие, а сроки строительства малые. Надо проявить большую организованность, настойчивость, чтобы планы выполнялись каждый месяц, каждую десятидневку. Государство ждет от строителей серьезной, напряженной работы, дело чести каждого начальника участка принять все меры, чтобы объекты были окончены и сданы в положенное время.

Казалось, сейчас Пивоваров закроет совещание, пожелает успехов и Кондрашов уйдет «добивать» дамбу, а где-то в сентябре или октябре Елес замрет до весны, до новых работ. Никто не выразил ни удовлетворения, ни печали, что планы в Елесе перевыполняются, никого не заинтересовало, что еще в этом году можно многое сделать в счет будущего года, будущих лет.

Но получилось иначе. Закончив говорить, Пивоваров отпустил всех вызванных с участков, работникам треста и Кондрашову велел остаться. Ильяс и главный бухгалтер поднялись с кресел от стола Пивоварова, сели поодаль, Трофимов пересел на крайний стул у двери. Секретарша подвинула бумагу ближе, приготовилась писать.

Пивоваров заговорил хмуро, не скрывая недовольства. Кто не радовался в тресте, когда, Елесский участок резко шагнул вперед, дал полтора, потом два плана в месяц! В этом, конечно, известная заслуга нового начальника участка. Кондрашов опытный инженер, знающий дело, в прошлом руководил управлением. Потому не хотелось говорить о его серьезных недостатках на расширенном совещании. Пивоваров полагает, что узкое обсуждение принесет больше пользы.

После вступления, столь значительного, от которого Кондрашов почувствовал себя обвиняемым, Пивоваров перешел к фактам.

— Сутки назад я был на участке. Трудно передать словами картину, которую довелось увидеть. Днем, во время работы, все до одного вместе с начальником сидят и пьют пиво! Машины стоят, работа стоит, не стройучасток, а Сорочинская ярмарка! Что же тогда творится вечерами? На участке процветает хулиганство. Избит лучший шофер, товарищ Папин, двое рабочих сбежали. Это дает достаточно оснований утверждать, что трудовая дисциплина исключительно низка.

Взял со стола карандаш, со стуком положил снова.

— В рабочее время бульдозеристы занимаются раскопками старых могил. Из столбов, завезенных на строительство будущей линии электропередачи, товарищ Кондрашов сделал мост через створ. Бетонный завод не перебазировался, все еще стоит в колхозе. Затеяно строительство линии электропередачи без согласования с трестом. Откуда товарищ Кондрашов намерен изыскивать деньги на эту работу — лично мне не известно.

Главный бухгалтер кивнул, соглашаясь с Пивоваровым.

— Вы спросите: как же при отсутствии дисциплины, при пьянках участок из месяца в месяц перевыполняет план? Ответ, товарищи, простой: люди работают, по словам Кондрашова, по шестнадцать часов в сутки! Это вопиющее нарушение трудового законодательства!..

Странно, но, попав в положение обвиняемого, Кондрашов скоро успокоился. То, что говорил Пивоваров, не представлялось обвинением. Все правда: бочка пива в приезд Пивоварова, избит Папин, из столбов сделан помост на правый блок створа, строится ЛЭП — линия электропередачи. Завод останется у колхоза еще на год, не меньше. И что из всего этого?

Подводя черту, Пивоваров сказал, что если каждый начальник участка будет заниматься самодеятельностью, то трест никогда не справится с планом. Кондрашов должен сделать серьезные выводы и в кратчайший срок исправить положение.

Какое положение? Значит, Пивоваров умышленно обходит записку райкома, сводит разговор на кажущиеся недостатки. Поспорить? — спросил себя Кондрашов. Или промолчать? Главные козыри в его руках! Надо сказать все, что эти месяцы волновало его, что сейчас более главное. Надо отойти от ведомственных взглядов на строительство Елеса, посмотреть по-государственному. А по-государственному — значит самому повести речь об изменении проекта, об изменении отношения к участку, о развороте работ.

— Думаю, — сказал Ильяс, — надо послушать Владимира Борисовича.

Никто не возразил.

— Давай, — взглянул Пивоваров. — Только короче.

Кондрашов начал говорить. Говорил упрямо, но не горячась:

— Я не понял критики и не понимаю, какие мне надлежит сделать выводы, товарищ Пивоваров.

Ильяс посмотрел укоризненно, мол, к чему петушишься? Главный бухгалтер снял очки, протер, стал смотреть в упор на Кондрашова. Пивоваров что-то пометил на листе бумаги. Он знал или догадывался, что начальник Елесского участка прямо или косвенно поведет разговор об изменении проекта: не без участия же Кондрашова в райкоме партии составлялась записка на имя треста!

Кондрашов выступал резко. Он доволен трудовой дисциплиной людей. Ему ни разу не приходилось уговаривать их, посылать на работу, заставлять что-то делать. На участке подобрался хороший коллектив. Судить о работе можно по выполнению месячных планов. И если однажды кто-то подрался, притом пострадавший ни ему, Кондрашову, ни Пивоварову не назвал имени обидчика, — говорить, что в Елесе процветает хулиганство, довольно рискованно. Да, в день закладки линии электропередачи была куплена бочка пива. С согласия Кондрашова. Посмотрели бы, с каким энтузиазмом рабочие ставили столбы! Был митинг, праздник на участке. Рабочие острее чувствуют, что линия электропередачи нужна сегодня, а не в следующем году, как это записано в проекте. Удивительно, что в тресте этого не понимают.

— У нас сейчас нет денег на линию, — сказал главный бухгалтер.

— В Караспане за полугодие не освоено сто шестьдесят тысяч рублей, — ответил Кондрашов. — Дайте нам эти деньги!

— На это требуется распоряжение главка!

— Надо обратиться в главк.

Главный бухгалтер пожал плечами: можно, мол, и обратиться, но об этом пока разговора не шло.

— Продолжайте, — сказал Пивоваров.

Бетонный завод. Было время когда Кондрашов готов был на руках перенести его в Елес, чтобы стать в районе единовластным хозяином бетона, не ездить в колхоз, не выпрашивать у председателя сто или двести кубометров. Сейчас это время миновало. Завод принадлежит участку. Его можно перебазировать хоть завтра. Но чтобы перебазировать, надо на месяц завод остановить. А бетон нужен каждый день. И другое: гравийный карьер в колхозе. Другого карьера поблизости нет. Перевезя завод, Кондрашов так или иначе будет привязан к колхозу, к его карьеру. Третье. Электроэнергии нет. На чем будет работать завод, если его перетащить на участок? Давайте разберемся, что выгоднее: остаться в этом году без бетона, ради того лишь, чтобы видеть завод на участке, или продолжать работать, не быть собакой на сене? Сейчас значительно выгоднее возить из колхоза готовый бетон, чем гравий. В колхозе стоит экскаватор, есть склад для цемента.

— И сколько вы будете там держать завод? — спросил начальник технического отдела.

— Возможно, до конца стройки.

— Значит, вас это устраивает?

— Вполне. Сейчас у меня с колхозом наилучшие отношения.

— Колхоз тоже производит для себя бетон?

— Да. Когда бетон не нужен участку.

— У вас есть соглашение на амортизацию завода?

— Нет.

— Надо было об этом подумать.

— Я не плачу колхозу ни копейки за гравий!

Пивоваров видел, что зря затеял это обсуждение, надо было заранее поговорить с Кондрашовым и, возможно, поставить его в пример другим начальникам участков. Хозяин он хороший. План перевыполняет, жалоб из Елеса нет. И если бы не письмо райкома… Ильяс предлагал поехать в райком, но тут как раз вызвали на коллегию!

Неожиданно для себя, он прервал разговор начальника технического отдела с Кондрашовым.

— Сделаем перерыв, — взглянул на часы. — Половина второго. Вы, Кондрашов, и вы, Ильяс Кошубаевич, останьтесь.

Проводил всех глазами до двери. Встал. Вышел из-за стола, зашагал по кабинету. Дошел до двери, повернулся. Рукой, сжатой в кулак, потер подбородок. Ильяс многозначительно взглянул на Кондрашова: сейчас начнется!

Не глядя ни на кого, Пивоваров сказал как бы в раздумье:

— Дело, конечно, не в бочке пива… и не в столбах, поставленных для ЛЭПа. Когда-то я сам был прорабом, мои рабочие тоже выпивали, случалось. И иногда не так, как этот раз у вас пили. Посолиднее. И делал я тоже многое на свой страх и риск, если того требовала обстановка. Но сейчас не военное и не послевоенное время, партизанить никому не позволено. Мы боремся за досрочное выполнение планов. Но как? — Остановился, закинул руки за спину. — В пределах имеющейся силы, материалов, транспорта, оборудования. Вам известно, товарищ Кондрашов, что такое план по труду? — и сам ответил: — Известно, конечно. И фонды заработной платы. На первый квартал столько-то, на второй столько-то, на год столько-то. Получай, расходуй, но не думай, что у государства бездонный карман, можно брать, сколько тебе захочется! К чему я веду? Вы были распорядителем кредитов, знаете порядок. Можно набрать рабочих в два, три, в пять раз больше штата, нагнать техники, запастись материалами и любой годовой план дать за полгода. На отдельных, особо важных стройках такие методы практикуются и оправдывают себя. Но что будет, если все возводимые в стране объекты станут сооружаться подобным способом? На такой штурм не хватит ни людей, ни техники, ни материалов! Государство твердо знает, сколько в году будет заготовлено лесу, выплавлено стали, добыто угля, сделано машин, сколько в стране рабочих, сколько инженеров и техников, способных руководить работами. Наконец, каков государственный доход, общий бюджет. И планирует, исходя из этого.

Подошел к столу, опустился в кресло, в котором во время совещания сидел главный бухгалтер.

— Я доволен, что вы поднажали и отлично справились с планом. Еще месяца два, два с половиной, и годовой план по Елесу будет выполнен. Хотя для этого тресту понадобится перегнать средства третьего квартала на второй, а четвертого — в третий квартал. И тогда все, точка, до будущей весны!

Кондрашов слушал.

— Вам это понятно?

— Да, — ответил Кондрашов.

— С какой же целью вы ведете разговор о работе в зимних условиях?

— Считаю, что зимой многое можно сделать в счет будущего года. План будущего года слишком напряженный.

— А деньги? Где их взять?

— Могут оказаться неосвоенными на других участках.

— Только лишь. Просить пересмотра или изменения капиталовложений в середине года дело бессмысленное. Думаю, вы понимаете это.

— Да, сложно, — согласился Кондрашов.

— Так почему же, — громко вдруг, сердито сказал Пивоваров, — вы настроили райком партии, чтобы он добивался продолжения работ зимой? Почему вы повели разговор, что проект сделан недоброкачественно, надо его изменить? Вы понимаете, что значит вносить изменения в проект, когда работы уже начаты, ведутся, когда вся техническая сторона дела рассмотрена соответствующими организациями, утверждена? Пересмотром проекта стройка будет затянута еще на год, если не больше. И разве нет у вас непосредственного руководства, с которым в первую очередь следовало бы согласовать любой вопрос? Я не понимаю вашего поведения, товарищ Кондрашов.

— Я думаю об участке, — нерешительно проговорил Кондрашов. — О его будущем. Елесский совхоз…

— А мы, значит, не думаем о вашем участке, нам наплевать на Елес, так? — не сдержался Пивоваров.

— Я не говорю этого.

— Вы делаете это! И делаете далеко не умно. Это авантюризм, желание нажить моральный капитал в районном комитете партии. Не выйдет!

Кондрашова взорвало: раз разговор зашел, надо выкладывать все начистоту. Второй раз такого разговора не будет: или смириться, признать себя виновным, или ссориться, до конца, даже если придется и уйти из Елеса.

— Неужели вы не понимаете, — перебил он Пивоварова, — что в следующем году участок окажется самым отстающим, если сейчас, сегодня не думать о его будущем? На следующий год намечено все: поселок, дамба, ЛЭП, дорога. Понадобится в десять раз больше рабочих, в десять раз больше техники. А сейчас мы бесцельно упустим время, которое никогда уже не удастся наверстать.

— Почему ты думаешь, — вмешался Ильяс, — что мы не знаем об этом?

— Я не вижу, чтобы это интересовало трест!

— Но мы же с тобой говорили!

— И что из разговоров? Время-то идет!

— Мы не можем вести работы в счет будущего года, понимаешь? Нет у нас таких возможностей! Я говорил тебе прошлый раз, говорил при поступлении на работу, повторяю сейчас. Трест не резиновый, чтобы…

— Лично мне это менее всего нужно, — проговорил Кондрашов. — Мне доверен участок, государственный объект, я отвечаю за него как инженер и… — он чуть было не сказал: и как коммунист. Вовремя поправился, — я не имею права закрывать глаза, когда вижу, что что-то делается не так. Этому меня учили всю жизнь. А если бы я не выполнял плана? Сегодня бы меня избили не меньше, чем Тулебаева. А я не хочу быть битым, тем более не-за свою вину!

Пивоваров встал, посмотрел под ноги:

— Ладно…

— Мы, может, пойдем ко мне? — спросил Ильяс.

— Идите, — кивнул Пивоваров.

Ильяс поднялся. Встал и Кондрашов, пошел за ним.

В кабинете Ильяс прикрыл окно, словно собираясь говорить что-то важное и опасался, что его могут подслушать. В самом деле ему хотелось сказать одно: ну и дурак же ты, Владимир! К чему затеял канитель, ломишься в открытую дверь? Все ясно, все всем известно, нечего изображать Колумба.

Сказал другое:

— На днях я приеду к тебе.

— Снимать с работы? — устало спросил Кондрашов. Хотелось встать, уйти. Так ли будет стоять дамба, как она уже рассчитана, встанет ли вдоль или поперек водохранилища — в конце концов, не в том дело. Как руководитель треста, Пивоваров, конечно, прав: переделывать что-то в процессе начатой работы штука паршивая. А будь Кондрашов на его месте, тоже бы сопротивлялся? Тем более что и на остальных трех участках дела далеко не блестящие, а тут Елес ерепенится. Нет, не сопротивлялся бы. Наоборот, поблагодарил бы за совет, за партийный подход к делу. Потому как коммунист Пивоваров не прав.

— Так что ты насчет перехода в трест? — неожиданно спросил Ильяс.

— В трест? — не понял Кондрашов, занятый думами. — Зачем?

— Работать!

— Да, Ильяс перед совещанием говорил?

— Нет, — ответил Кондрашов.

— Ты сегодня едешь на участок?

— Да.

— Что же, бывай, — подал руку, совсем неожиданно закончив разговор, чем несколько и удивил и озадачил Кондрашова. — Подъеду скоро, жди.

Во дворе треста Кондрашов разыскал шофера. Тот возился с машиной: потек радиатор. К вечеру шофер пообещал запаять и подъехать.

Дома встретила дочь: ради приезда отца мать разрешила ей не ходить в детсад. Саши не было, и Майя стала показывать качели, подвешенные за сучья яблонь. Пожаловалась, что качаться мама до осени запретила: деревья вздрагивают и яблоки падают. Вон их сколько!.. Потом пошли к водяной мельнице. На небольшом арыке, между двух кучек утрамбованной земли, на ручку от детской лопатки были прибиты фанерные пластинки и «мельница» работала. Ее смастерил для Майи соседский мальчик. Потом смотрели огород в углу двора: маленький лоскуток земли, вскопанный Сашей. У Майи здесь была своя грядка: три помидорных куста и пять луковиц.

— Нравится? — то и дело спрашивала дочь.

— Нравится, и очень, — отвечал отец.

— А почему ты тогда невеселый?

Он говорил, что устал, много было работы.

— Степная у тебя работа?

— Как это — степная?

— Мама говорила. Не мне, дяде одному. На улице.

— Какому дяде? — без интереса спросил он.

— Такому, — подняла руку, что-то показала в воздухе. — Как ты. И в белой рубашке. Костя мне еще тогда патрон дал поиграть, настоящий. Он на войну пойдет с этим патроном. Мельницу тоже Костя сделал. И обещал ракету сделать. Подожгем спичками, она ка-а-ак прыгнет! — высоко-высоко!.. Он все умеет, все-все! У него пуговицы есть военные, летчицкие.

— Давай посидим, подождем маму, — предложил он.

— Вон там, под качелей, ладно?

— Давай там.

— Мы там с мамой перед сном дышим.

Сели. Майя опять стала говорить о Косте. У него ремень с пряжкой, а на пряжке звезда. Через год Костя пойдет в школу. И что у Кости папа всегда молчит. А мама его приходит за картошкой и за солью. Сядет на кухне и все говорит, говорит.

Слушая дочь, Кондрашов думал о своем. Вот он дома. Сейчас пойти бы с Майей погулять. Но скоро подойдет машина, и надо будет ехать. Опять жить одному. Может быть, согласиться пойти в трест? Почему ему предложили: нужен здесь или чтобы избавиться от него в Елесе?.. А что если Пивоваров решит его уволить? Прямых причин для этого нет, но найти что-то можно: перерасход средств, например, самовольное строительство линии электропередачи, или… Ильяс говорил: участок тихий, работай не торопясь, выполняй план, получай премии. И можно было так, в полнагрузки, даже в четверть сил, как делал старый начальник. Давать колхозу самосвалы, посылать свободных людей на заработки в район, ездить каждое воскресенье домой, к семье. Какой его личный интерес, если все работы выполнят не за шесть лет, а за пять, или за четыре года? Прославится, получит орден, выдвинется по службе? С разворотом дел прибавится много новых хлопот, еще реже придется бывать дома, чаще станут наезжать из треста, из райкома, чаще ругать за недостатки. И все же он идет на это, идет сознательно, видя и зная, что ждет его! Так его воспитала партия. Как же двигаться, идти вперед, если не искать, не дерзать, не видеть пути?.. Что изменилось в помыслах, во взглядах на жизнь, во взаимоотношениях с людьми Кондрашова после исключения из партии? Он остался таким же коммунистом, каким был раньше…

— …только без партбилета, — внезапно проговорил вслух.

Майя подняла голову, посмотрела:

— Что это, папа, партбилет?

Кондрашов растерянно улыбнулся. Погладил ее по голове:

— Это я сам с собою разговаривал.

— Как сам с собою?

— Думал и… сказал.

— А партбилет что такое? Как объяснить ей?

— Это такая маленькая книжечка, Майя, в которой много силы. Когда человеку трудно, тяжело, эта книжечка дает ему часть своей силы, и человек может что угодно сделать. Конечно, только хорошее.

— А у тебя есть такой партбилет?

— У меня нет.

— А у мамы?

— У мамы есть.

— Она сильнее тебя?

Он помедлил. Сказал неуверенно, не зная, поймет ли дочь:

— Может, мама и не сильнее, но лучше.

Майя громко рассмеялась, хлопнула в ладоши:

— Вот и неправда! Нисколько мама не лучше тебя. Ты тоже такой, как мама. И бабушка говорила, что ты хороший.

— Пойдем домой, скоро мама придет, — поднялся, стараясь отвлечь от разговора. Вырастет, сама все узнает.

— Пойдем! — заторопилась она. — Я тебе что-то покажу, интересное-интересное!

У окна остановилась машина. Кондрашов грустно посмотрел на дочь. Надо собираться в дорогу. Но Майя от окна крикнула другое:

— Председатель к маме приехал!

— Какой председатель?

— Колхозный. Он к нам часто заезжает.

Это была новость. Кондрашов вышел во двор, чтобы остановить там Балясова, сказать, что жены нет дома, или вообще как-то поскорее выпроводить этого нежданного гостя.

Балясов не ожидал встретиться с Кондрашовым и, когда увидел его, заметно смутился, проронил, подавая руку:

— Сколько лет, сколько зим! Хозяйки, видать, нету дома?

— Да где-то вышла, — ответил Кондрашов.

Наступило неловкое молчание.

Балясов сел на крыльцо, закурил. Заговорил первым:

— Давненько не встречались мы с вами.

— Давненько.

— Водохранилище возводите?

— Да. На двадцать миллионов кубометров, — соврал Кондрашов.

— На двадцать? Солидно!

— Неплохо.

— Да-а-а.

Кисельный разговорчик, подумал Кондрашов. А о чем, собственно, еще говорить? Вспоминать работу в колхозе?

Бросилось в глаза: от прежнего Балясова осталось, так сказать, только название фирмы. Былой лоск его как водой смыло. Видно, делать хлеб труднее, чем его есть, тяжело идет внедрение культуры. Не в роли ли соперника решил выступить этот бывший самовлюбленный интеллигент? Какого черта ездит он к Саше?

— А мы в колхозе, — вздохнул Балясов, — как белки в колесе.

— Заметно, — усмехнулся Кондрашов.

— Запарились. Пропасть дел.

— Как говорится: ни сна, ни отдыха измученной душе.

— Справедливо, — согласился Балясов. — Посевная, прополка, прореживание, сенокос, поливы, овощи, скот — разорвись, и то тебя не хватит. Машины с вами завезли, помните? Так и лежат. Все некогда. Может, зимой как-нибудь.

Разговор не клеился. Пришла жена, спасла положение. Кондрашов тут же оставил с нею Балясова, ушел в дом.

Настроение отчего-то стало портиться. Скорей бы шофер запаял радиатор да ехать! Вспомнил, что сегодня не обедал, все заседали. Увидел свою одежду, в которой приехал, удивленно поднял пиджак: как он выгорел! Переодеться или подождать: вдруг жена пригласит Балясова попить чаю.

Услышал шум мотора: уезжает!

Жена вошла огорченная. Хотела купить клубники, угостить мужа, да не нашла. А все дни столько ее было, хоть ящиками отгружай!

— Как твое совещание, Володя?

— Ничего, прошло.

— Не ругали?

— За что? План я перевыполняю… Чего это он явился к тебе? — кивнул на окно, имея в виду Балясова.

— Все в колхоз зовет. Сказала, теперь поздно, уже приказ есть. Больше не будет ездить.

— Потертый он какой-то, будто из химчистки от плохого мастера.

Она пожала плечами, не желая защищать Балясова, попросила:

— Помоги мне ужин приготовить.

На кухне он повязал фартук, прикрутил к столу мясорубку. Саша замесила тесто на пельмени.

Снова вернулись к Балясову, между делом:

— Ты знаешь, он просил меня поговорить с тобою, может, ты вернешься в колхоз?

Кондрашова это удивило еще больше:

— С чего вдруг?

— Ему нужен строитель. Был после тебя один, да ушел.

— Мы разругались, как он может снова звать меня? С ним я уже не смог бы работать. Мы даже не поссорились, а сразились, как на войне. Бог с ним, или черт с ним, но пусть сам делает свое дело, я ему не помощник, Саша. Он же не собирался строить. Или решился?

Уже спускались сумерки, а машины все не было.

Приготовили мясо, стали делать пельмени.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — меня зовут в трест.

Она помолчала. Спросила:

— Сам ты как?

— Да мне не хочется. Не канцелярист я.

Она спять помолчала. Сказала, что ей трудно советовать, устроит ли его новое место, тем более — в аппарате, он же привык строить, быть с народом.

Но в самом деле боялась, что он может вернуться, жить дома, быть рядом каждый день. Отвыкла? Немного да. Но и не в том дело. Ей сейчас хотелось побыть одной, с дочерью. Как-то собрать себя, привести в норму, что ли. Это лето у нее оказалось сумасшедшим, оно нанесло, накружило столь много разного, что Саше надо было одуматься, рассмотреть все не спеша, осторожно.

Ее тянуло и тянуло к Макарьеву. Тот вечер, когда он пригласил ее домой, когда она сидела у него и слышала слова женщины — такие ужасные слова! — потом убегала, горя от стыда, задыхаясь от боли, — вечер тот многое перевернул, открыл, заставил посмотреть на жизнь и на себя как-то отчетливее, трезвее. Дня три она не находила себе места и решила больше никогда не встречаться с Макарьевым. Но случилось так, что встреча произошла. Слава искал этой встречи, караулил Сашу, извинился за тот вечер, просил прощения, просил не думать о нем плохо. Он выглядел таким расстроенным случившимся, что Саша простила его, но сказала, что больше им встречаться не надо.

Макарьев стал звонить домой. Она терпеливо выслушивала его, отвечая лишь «да» и «нет», чтобы Майя ничего не поняла из разговора. И снова думала о нем. Конечно, было бы хорошо, если б Владимир пошел в трест, был бы дома, но только не сейчас.

Пельмени получились на славу.

— Если бы к ним еще несколько бутылок пива, — смеялся Кондрашов, — мы бы гульнули с тобой во всю!

— Когда ты едешь?

— Вот-вот должна подойти машина.

— Я думала, — сказала Саша, — ты побудешь дома хоть дня два. Неужели нельзя отпроситься? Или отвык от нас?

— Все не удается. Собираюсь, собираюсь, да только на день и выскочишь. Но вот подгоню немного работу и приеду.

Ужинали молча, прислушиваясь, поглядывая на окно: нет ли машины.

После ужина Саша уложила Майю спать. Та сопротивлялась:

— Я тоже хочу проводить папу!

Кондрашов с женой ушел в кухню: одна дочь скорее заснет. Сидели, говорили. Но какой разговор, если каждую секунду может подойти машина.

— Ты приляг, — сказала Саша, — может, хоть подремлешь. Тебе всю ночь ехать.

Он согласился. Когда вошел в комнату, Майя радостно крикнула:

— А я еще не сплю!

— Плохо, — подошел, укрыл простыней.

— А ты в какую сторону поедешь, в правую или в левую?

— В левую. Спи, одиннадцатый час.

— Я подожду, когда ты поедешь.

— Это еще не скоро, спи.

Он подошел к столу, взял лист бумаги. Красным карандашей крупно написал, обвел извилистой рамкой:

Приколол лист бумаги над кроватью. Прочел вслух. Поцеловал дочь, спять накрыл ее простыней.

Разделся, погасил свет. Придет машина — пусть ждет до утра: хоть еще ночь побыть дома!