Поезда туда не идут

29

Улетая на юг, грустно курлыкали журавли. С каждым днем позднее и позднее вставали над степью рассветы, зори были бледнее, закаты не полыхали над горизонтом багровыми разливами догоравшего к вечеру солнца. И само солнце к середине сентября стало другим — спокойным, не ярким, задумчивым. Исчезли миражи. Редко появлялись смерчи, даже в ветреные дни. А появляясь, жались к земле, метались слепо, уже не в силах вздымать в небо высокие пыльные султаны.

Все подносилось, устало, утомилось за лето: солнце и небо, сама степь, все ожидало отдыха.

В конце сентября трест решил провести на Елесском участке двухдневный семинар по обмену опытом работы. Основной доклад по организации труда надлежало делать Кондрашову. В отчетах треста он ходил в героях: план постоянно перевыполнялся, экономия за лето составила более двадцати тысяч рублей, выработка на каждую машину, в среднем, доходила до двух норм, производственных травм и чрезвычайных происшествий не было. Уже не только ученики строительного училища, но и бетонщики, шоферы, бульдозеристы — все рабочие участка перебрались из палаток в дома. Но палатки не сняли, в них хранились инструменты, запчасти, материалы. Они честно продолжали нести службу, эти потрепанные, до белизны выгоревшие брезентовые домики, спасавшие раньше людей от дождей и солнца. И если бы убрать их, то людям каждый день чего-то не хватало бы, как не хватает взрослым навсегда ушедшей бездумной юности.

Стоял и вагончик. Вблизи восьми красивых стройных домов, серый и общипанный временем, он казался неким памятником старины. В нем тоже хранились материалы. С переходом людей в дома Ильяс распорядился передать его другому участку. За ним приехали, но Кондрашов отправил послов назад. Он жил в нем почти пять трудных месяцев, поверял ему свои беспокойные думы, встречал в нем Капитолину Михайловну и провожал в Алма-Ату, которая из Елеса сейчас виделась слишком далекой, недосягаемой, почти сказочной. Он решил не отдавать вагончик до тех пор, пока не положит в Елесе последний кубометр бетона, не забьет последний гвоздь в последний дом поселка. Или пока не отзовут его до окончания работ на участке.

Сам он жил в отдельном четырехкомнатном доме. Самую большую, столовую, комнату определил под контору. Собирал сюда людей, когда выдавалось свободное время. Постель его стояла в малюсенькой спальне, назначавшейся под детскую комнату. Во второй спальне, размерами больше, Кондрашов поместил двух взрывников — кудрявого грека Сократа Ксинопуло и мечтательного Владлена Саранцева, которого Сократ звал философом. То ли оттого, что имя Владлен было редким, запоминалось не сразу, кличка к Саранцеву сразу прижилась, тем более, что Владлен не обижался, охотно отзывался на свое новое имя. Утра и вечера в комнате взрывников начинались и заканчивались треньканьем на гитаре. Иногда они пели, и довольно неплохо. Четвертая комната служила номером гостиницы для приезжих.

Готовя выступление для предстоявшего семинара, выписывая цифры выполнения планов, выработки, экономии, фамилии, Кондрашов мысленно перебрал в памяти эти трудные месяцы, день за днем, как бы прикасался к ним, отчетливее видел сделанное.

За каждой цифрой стояли люди. Они давали план, выработку, возвращали к жизни кусок голой степи, именуемый ныне Елесским строительным участком. Простые с виду, не сказочные богатыри, но они совершали подвиг, совсем не замечая своего подвига.

Теперь Кондрашов знал рабочих участка. Кто они, откуда, из чего они скроены. Не потому, что их было мало: сначала двадцать два, ныне больше пятидесяти. Не потому, что год назад Кондрашова обвинили, главным образом, в незнании коллектива стройуправления, и он исправил ошибки прошлого. Появилась потребность знать, с кем рядом живешь, работаешь, сидишь за столом. Разговоры о жизни, о прошлом и будущем, судьбы людей, их беды и радости — все это обогащало Кондрашова. Он видел, как органически сливался с людьми, жил их тревогами и поисками, становился сам частью коллектива, не начальником над шоферами, бетонщиками, строителями, а прежде всего человеком, товарищем, лишь старшим по должности.

Когда пришлось писать о лучших рабочих участка, Кондрашов не сразу решил, кем начать перечень имен. Алимкуловым, Власовым или Ереминым? Или другими? Все они работали хорошо, равно добросовестно. Все они могли возглавить список передовиков. Все они отлично сознавали, что стройку надо завершить как можно скорее. Их не приходилось убеждать, агитировать, призывать на перевыполнение планов, на трудовой подвиг. Они сами это понимали. Это было у них в крови, в сердцах, воспитанное и вложенное с детских лет, с юности. Примером были отцы, строившие Советскую власть, примером были братья и товарищи в годы войны. Примером для каждого была сама жизнь: бурная, стремительная. Конечно, каждый хочет заработать. Но это не от пережитков, не от шкурничества. Люди стремятся жить лучше, Алимкулов накопил денег на автомашину, Еремин собирается строить дом, Власов купил в потребсоюзе мотоцикл. Каждый из них мог бы пойти в частную, «дикую» бригаду, зарабатывать больше, чем здесь. Но никого на это не вынудишь и силой. Елес стал для них родным, хотя Власов сибиряк, Еремин говорил, что его детство прошло на Кубани, Алимкулов родом из Семипалатинска. Родиной для каждого стала вся страна от границ северных до южных, от Москвы до самых до окраин, как поется в песне. В этом наиболее зримы были партийность, великие перемены, совершенные партией в сознании, в душах людей.

Взрывниками Кондрашов был доволен. Отличные парни. И отличные мастера. Каждый день ходил к ним на берег водохранилища, смотрел растущие цепи ячеек для взрывчатки. Теперь он верил, что дамбу обвалования удастся сделать в этом году.

С окончанием работ на пятом пикете основной дамбы Кондрашов перевел людей на нижний, по течению Елеса, шлюз. Для двадцати шести человек здесь оказалось тесно, рабочие мешали друг другу, простаивали, когда неравномерно подходили машины с бетоном. Тогда часть опалубщиков, а за ними арматурщиков направил на верхний шлюз. Дела пошли быстрее.

Старую крепость у верхнего шлюза обошли бетонной стенкой, оставив более чем метровый проход. В одно из воскресений, после завтрака, Кондрашов взял лопату и ушел к крепости. Домой он теперь не ездил и, придя, стал обкапывать стену. Весной явится Капитолина Михайловна, возможно, и здесь найдет что-то интересное.

Очищая землю у стен, с интересом рассматривал ровную, крепкую кладку из крупных сырцовых кирпичей. Строилась крепость прочно, капитально, кто-то рассчитывал жить в ней долгие годы. Отчего же она была брошена, оставлена? И кем, когда? В грунте, прилегающем к стене, попадались куски сгнившего дерева, черепки битой глиняной посуды, кости животных. Значит, крепость не была занесена временем, кто-то ее умышленно засыпал, спрятал от людей, воздвиг на ее месте холм.

Подошли несколько рабочих, тоже начали копать. Потом пришли с десяток ребят строителей, послали одного за лопатами. Тот привел с собою еще человек пятнадцать.

До обеда вся стена, метра на два в глубину, была обкопана, очищена, и теперь никто не сомневался, что крепость круглая. Но ни входа, ни отверстий для окон, ни бойниц не было.

Во второе воскресенье, не сговариваясь, снова почти всем участком вышли на раскопки. Копались, кружились вокруг глухой стены, выбрасывая с землей гнилые палки, кости, черепки. И в третье воскресенье, уже организованно, хотя Кондрашов никого не звал, не просил, раскапывали проход между стеной и насыпанным грунтом. Никаких находок не было, и это еще больше разжигало интерес к раскопкам. Кто-то высказал предположение, что крепость не была взята врагами, потому не разграблена, а засыпана, замурована, вместе с ее защитниками. Мысль показалась убедительной.

Все шло хорошо. Вот теперь бы приехала Саша!

О ней он думал часто. И никак не мог понять, неужели все годы она любила не его, а Макарьева? Отчего же Кондрашов ничего не замечал? Стал замечать уже в деревне, но это он тоже не мог объяснить любовью к кому-то другому.

Если б вернулась она, простил бы он ее заблуждения? Кондрашов этого не знал. Пытался думать, но не получалось. Если она не любила его, жила потому, что вышла замуж, тогда зачем сходиться снова? Ради ребенка? Сложная штука прожить жизнь квартирантами. Но встретиться с Сашей ему хотелось. Выслушать ее, узнать правду. Может быть, погрустить вместе, вспомнив прошлое. Свое прошлое. Но сам искать ее он не хотел. Если б она вдруг приехала в Елес! Ведь никто не знает, почему Кондрашов перестал ездить домой, весь сентябрь неотлучно торчит на участке. Правда, он и раньше не часто отлучался, теперь дел прибавилось, внешне все закономерно. Единственному человеку рассказал он о своей беде — Капитолине Михайловне.

Накануне совещания утром прошел дождь: теплый по-летнему, мелкий. Прибил пыль, обмыл дали степи, расширил горизонт. В этот день можно было закончить укладку бетона на первом шлюзе, но Кондрашов отменил работу, велел всем помыться, побриться, постирать спецовки, почистить машины, чтобы завтра люди и техника выглядели красиво, весело.

После обеда приехал Мухортов. Усталый, мятый. Но довольный.

— Кончил линию, Владимир Борисович! До подстанции довели. Только подсоединить и… — мотнул головой, мол, все!

— Так подсоединяй, Мухортыч! — обрадовался Кондрашов.

— Проверить надо, — возразил тот, но глаза сказали, что ему тоже хочется увидеть на участке свет. И как можно скорее.

— Трансформатор подключен?

— Неделю назад. И вывод готов. Но внутренней линии-то нет! Куда ток пойдет?

Кондрашов сердито сплюнул: не додумались? Собственно, он не ожидал, что линия будет готова к концу сентября.

— А ведь можно проверить! — засмеялся Мухортов. — На подстанции есть прожектор. Повесить на столб и…

— Бери машину, — перебил Кондрашов. — Вези, Мухортыч, прожектор!

Минут через сорок тот привез два новых. Сам надел когти, полез на столб, закрепил. Один повернул стеклом на крайний дом, другой на дорогу к участку. Слез, подключил провода, открыл трансформаторную будку, покопался там.

Неотступно ходил Кондрашов следом, пока Мухортов сказал:

— Все! Завтра опробуем.

— Почему же завтра? — нетерпеливо переспросил Кондрашов.

— Пока поеду на подстанцию, подключу, уже темно будет.

— Но ты же все закончил, Мухортыч! Поедем вместе. Поедем! Ты понимаешь, что такое для нас эти два прожектора? Это не свет, не просто две электрических лампочки, это политика, Мухортыч! Мы должны были строить линию в будущем году, а она уже готова! И не к празднику Октября, как думали, а сейчас готова, раньше срока. Поедем, прошу тебя. Завтра приедет народ, пусть посмотрят, как мы тут разворачиваемся. Садись в кабину, не теряй времени…

— Давай, — устало согласился Мухортов.

Поздно, в сумерках уже, вспыхнули оба прожектора, заливая светом шеренгу домов, дорогу к Елесу. Все повыскакивали из домов — старые рабочие участка, ребята строители, — словно совершилось чудо и прозевать его было бы непростительно.

Утром встречали гостей. Первым приехал Жандарбеков. Вылез из машины, трудно размял плечи, видно, уже наездился за утро по району.

Скоро приехали Пивоваров, Ильяс, главный бухгалтер, начальники отделов треста. Окончательно утрясли план совещания. В первый день двухчасовой осмотр участка, обед, с двух до шести показ комплексной работы на шлюзе, установка опалубки, арматуры, бетонирование. Второй день — совещание: обмен опытом, разговор о передовых методах, о рациональном использовании техники.

— Подготовился ты толково, — похвалил Ильяс Кондрашова. — Шефу понравилось.

— Представь, — признался Кондрашов, — я совершенно не готовился. Дела шли своим чередом.

— Но участок не узнать!

— Через год он будет еще лучше. Все течет, все изменяется.

— Готовим тебя к значку отличника! Пока разговор между нами.

— Лишь бы в трест не переводили, — пошутил Кондрашов.

— О тресте больше нет речи, — пообещал Ильяс. — Семья как, в порядке? Не настаивает жена на переезде?

— Все сейчас зависит от меня, — неопределенно ответил Кондрашов. Значит, Ильяс не знает, что Саша уехала и он сейчас одинок.

Показались машины с представителями строительных участков.

— Иди, встречай гостей, — сказал Ильяс.