Поезда туда не идут

17

Стройка открылась неожиданно. Степь немного опустилась, стекла в мелкую низину, не видную с шоссе, залегла. Низина прятала одну и за ней вторую котловины, чаши двух будущих водохранилищ. А дальше опять тянулось ровное пространство. Оно и скрадывало низину, прятало речку в глубокой промоине, передвижной домик, четыре палатки строителей, несколько автомашин у палаток. Все это появилось так вдруг, что Кондрашов приподнялся на сидении: не мираж ли?

Ильяс, довольный впечатлением, смеялся:

— Секретный объект! Виден только вблизи. Фотосъемки запрещены, скоро введем специальные пропуска, а пока можешь осматривать все.

Его здесь знали. Когда машина остановилась, несколько человек подошли, поздоровались. Позвали обедать. Крикнули начальника участка. Он поднялся со стороны реки — низенький, хмурый, с лицом, донельзя избитым оспой. Без рубашки, голый по пояс, и столь черный от загара, словно лето и зиму напролет пекся на солнце, мерз на холоде, подставляя тело вешним и осенним дождям. Поочередно подал руку Ильясу, Кондрашову, шоферу. Не ожидая вопросов, доложил, что из семи скреперов три стоят, нет запасных воздушных шлангов. Грейдеры оба работают. Вчера за пьянку выгнал шофера с самосвала — Никашина. Утром грейдерист Сомов чуть не свалился с машиной в реку. И спокойно заключил:

— А так особых происшествий нет, все в норме. Начинаем понемногу копаться на втором пикете.

— Грунт сняли? — спросил Ильяс.

— Завтра закончим. Начнем отсыпку.

— Геодезисты работают?

— Вчера в город уехали, закончили дела.

— Отметки пикетов сверили?

— Нет еще. Да на кой они, до осени без отметок дел хватит.

— Третий пикет самый высокий!

— Соскоблим верхний слой грунта, сверим, на сколько поднимать.

Разговор был чисто деловой, и Кондрашов отошел к берегу реки. Собственно, к обрыву, под которым где-то на глубине метров в шесть текла вода, похожая на чернила. Правый противоположный берег был ниже, но тоже крут, обрывист. Река как бы пряталась от разлива степи, от палящего летнего зноя, от зимней слякоти, сама промыла себе глубокое ложе и жила совершенно отдельной жизнью от окружающего мира. Но иногда, видать, ей надоедала тишина, тогда, в пору ранней весны, река наливалась силой, поднималась, билась в берегах и, расходуя излишек бурной энергии, выходила на простор, выплескивалась, топила котловины. По промытым полосам правого берега, по илу и скелетам сухих трав, вмытых в засохшую грязь, Кондрашов видел ее весенние пути, короткую раздольную жизнь.

— Изучаете наш край, товарищ уполномоченный? — раздался за его спиной голос.

Кондрашов обернулся. Увидел высокого мужчину лет тридцати пяти в комбинезоне и серой кепке. Первое, что бросилось в глаза, интеллигентность мужчины. Прямое лицо, прямой ровный нос, чуть насмешливые серые глаза, выбритый подбородок, узкая скобка усов. Комбинезон чист, хотя и выгорел на солнце, кепка сидела так, словно мужчина долго примерял ее перед зеркалом, выискивая, как лучше всего она подойдет именно к его лицу. На ногах хорошие хромовые туфли, начищенные до возможного блеска. Более всего он походил на проектировщика, которому случайно довелось надеть комбинезон. Во всяком разе, на рабочего он не походил.

— Папин, — представился мужчина.

Мамин, подумал Кондрашов. Так больше подошло бы: мамин, а не папин. Мамин сынок.

— Работаю на местной стройке в качестве водителя. На самосвале.

— Давно? — не зная, к чему, спросил Кондрашов.

— Второй сезон. Собственно, с первых дней открытия участка.

Кондрашов чуть было не сказал в ответ: «Вот уж никак не думал, что вы работаете шофером. И уже второй год!» Нет, он не похож на шофера. Только руки, со следами мазута и грязи под ногтями, косвенно выдавали специальность, когда он достал сигареты, закурил, красиво щелкнув затейливой зажигалкой.

— И как работа? — без особого желания спросил Кондрашов, глядя на зажигалку.

— Зима, конечно, представляет мало интереса, — охотно ответил Папин, — передвижения крайне затруднены. В основном, живем на гарантированный заработок: сто пять рублей в месяц. Летом обстановка меняется. Лично я довожу среднюю оплату до ста восьмидесяти. Бывает, до двухсот. Главный недостаток — отсутствие культурно-бытовых условий Отсюда текучесть кадров и прочие проблемы.

Вот ведь как говорит, улыбнулся про себя Кондрашов, будто передовую статью из плохой газеты читает: «Зима представляет мало интереса, передвижения крайне затруднены. Летом обстановка меняется. Главный недостаток, отсутствие культурно-бытовых условий…» Занятный мужик! Кто он, как сюда попал? Скрывается от алиментов или живет ради гарантированного заработка в сто пять рублей? Да какая разница!

— Послушайте, глубоко тут? — показал на черную воду реки.

— Лично в этом месте, — с видом знатока ответил Папин, — четыре с половиной метра. Яма. Сазан ловится и сом. Но рыба пугана, на крючок идет плохо. А выше местами глубина до метра, хотя ямы чередуются одна за другой. Брод на ту сторону отсюда около километра вверх, наибольшая глубина сейчас восемьдесят сантиметров, летом — пятьдесят.

Осведомленность Папина заслуживала похвалы. Сам собою напросился вопрос, хотя он тоже был ради простого любопытства:

— А птица какая встречается?

— По весне совершают перелеты гуси и утки, летом постоянно проживает кеклик. Ниже, километров за двадцать, водятся фазаны.

— Охотитесь?

— Что вы! — благородно возразил Папин. — Пернатые — друзья человека! Некоторые наезжают, охотятся, но я не причастен. Лучший отдых — это прогулка на Сыр-Дарью. Как говорится, все три удовольствия: солнце, воздух и вода! Но массовое скопление комаров, в тугаях от них нет житья. Применяю специальную мазь, во избежание укусов. Отлично действует. Да ненадолго, на два часа.

Может, он когда-то был учителем, этот водитель самосвала, подумал Кондрашов. Или читал в районах лекции.

— Здесь комаров меньше, но со временем количество их возрастет. С заполнением будущего водохранилища водой появятся камыши…

Кондрашов взглянул в сторону машины. Капот был отброшен на ветровое стекло, шофер опять копался в моторе. Несколько мужиков давали ему советы. Ильяса и начальника участка не видно.

— Так я вас очень прошу, — подчеркнуто мягко сказал Папин, — обратите внимание на бытовые условия, товарищ уполномоченный. В пустыне, по существу дела, без надлежащих бытовых условий — это трудновато. Пусть бы нам хоть приемник купили, иначе мы просто тупеем от незнания международных событий!

— Скажите об этом главному инженеру треста, — посоветовал Кондрашов. — Как раз он приехал.

— Бесцельно! Обращались. Отвечает: зарабатываете достаточно, приобретайте сами. Но средства профсоюза? Там есть графа…

— Я скажу Ильясу… товарищу Кошубаеву.

— Благодарю вас. Извините, должен выезжать. Работа, ничего не попишешь. Всего наилучшего! — Протянул руку, прощаясь.

Проводив, Кондрашов опять подумал, кто он, этот Папин?

Повернулся, пошел берегом вверх по реке. Слышал, как за спиной гудели МАЗы, скреперы, разбегались после обеденного отдыха. Сел на траву, снял пиджак. Было тепло, тихо и удивительно мирно под весенним солнцем, на берегу странной темной реки, прятавшейся в обрывистых берегах. Сашу бы привезти сюда, подумал Кондрашов. Побыть неделю, оторваться от города, от постоянных забот, часами сидеть так вот, слушая тихий шепот воды, голоса птиц, разглядывая больших черных жуков в зелени травы. Была ли она когда-нибудь в настоящей степи, не проездом, а хоть час, просто?

Как изменилась жена за эту зиму! Конечно, было от чего, но неужели она думает, что жизнь — это уже кем-то проторенная дорога, на которой не встретить ни камня, ни выбоины? Жизнь более сложна, чем кажется в юности. Вот Папин: как он попал сюда, есть ли у него жена, семья, доволен ли он работой, степью? И начальник участка, маленький, почерневший от солнца, и все шоферы, скреперисты, месяцами живущие вдали от дома?

Большая глыба земли медленно отошла от берега, на миг остановилась в раздумье и с глухим шумом упала в воду. На месте ее падения вода раздвинулась, сошлась, завихрилась, раскинула по реке зыбкие круги. Вспорхнуло несколько стрижей, собиравшихся, видно, строить на том месте гнезда. Глыба, упавшая в воду, перебила мысли. Захотелось домой. Ильяс сказал, что пробудет на участке час, да полчаса в райкоме партии, вернутся в город еще засветло. Но Майю взять из детсада Кондрашов опять не успеет Зато с завтрашнего дня он уже каждый день будет дома. По воскресеньям станет ходить с Майей в парк пионеров, кино, смотреть мультипликационные фильмы. Потом вернется жена…

— …ашо-о-о-ов! — донесся голос.

Он поднялся, забросил пиджак за плечо, пошел к машине.

— Куда ты пропал? — встретил его Ильяс. — Пойдем, посмотри, что выкопал бульдозер!

У палатки, на разостланной газете, лежали наконечники стрел, покрытые окисью медные или бронзовые пластинки, какие-то непонятные изделия из металла.

— Там их, этих побрякушек, много, — сказал начальник участка.

— Где? — спросил Кондрашов.

— На втором пикете. Землю перемещаем, столько костей раскапываем, железок разных, — показал на газету. — Люди тут, что ли, жили когда-то, или водой нанесло. Неделю назад кувшин попадался. Большой, ведер на восемь. Рисунки были на горловине.

— Где он, кувшин?

— Выбросили. Раздавили машиной, когда выкапывали.

Кондрашов перебирал в руках наконечники. Откуда они здесь, как попали? Видя, что приезжего заинтересовали находки, начальник участка стал рассказывать о четырех курганах, стоящих в одну ровную линию, и еще четырех, расположенных квадратом. А посредине курганов какое-то возвышение, вроде земляного помоста, метров тридцать на тридцать. Один угол немного опущен во вторую впадину, которая за бугром первого будущего водохранилища.

— Далеко отсюда?

— Вон, с километр.

— Кто знает о раскопках?

— А кому знать? Бульдозерист только. Теперь все увидели, когда он притащил. Толку-то от них? Поржавели все.

— Надо бы сообщить в областной музей, — сказал Кондрашов. — Может, здесь были стоянки древних людей.

— Какой там древних! — рассмеялся начальник участка. — Древние воевали дубинками, а не копьями. А это — железо!

— Вообще мысль верная, — поддержал Ильяс. — Надо кому-то сообщить. Заверни это хозяйство поаккуратней, увезу с собой. Покажу в городе. А сейчас посмотрим пикеты. Пойдешь, Кондрашов?

— Я бы хотел сходить к курганам, — ответил он.

— Они за четвертым пикетом, покажу, — кивнул начальник участка.

Втроем они прошли к берегу, опустились по ступенькам к воде. Через речку был перекинут висящий на опорах, шаткий и отчаянно скрипящий мосток. Прошли по нему, поднялись на крутую насыпь правого берега. Начальник участка показал на вешку, сказал, что она стоит на первом кургане. Квадратная насыпь от вешки будет вправо, метрах в тридцати. А следующие четыре кургана, меньше первых высотою, еще правее, за насыпью.

— Только ты там долго не броди, — попросил Ильяс, — через полчаса поедем. К ночи домой надо попасть.

Степь очаровала Кондрашова, хотелось побыть одному, прочувствовать, впитать в себя частицу простора, теплого весеннего солнца, пьянящего свежего воздуха, запаха трав. Когда он еще побывает здесь? Пожалуй, никогда. И если случится приехать, что мало вероятно, будет ли снова такой чудный день, будет ли такая тишина, черепахи на дороге, ржавые копья на разостланной газете у палатки? Именно все это вместе взятое создало сегодня такое хорошее настроение.

Курганы оказались близко. Вышка была хорошим ориентиром, но и без нее Кондрашов не сбился бы с пути, увидел бы ровный ряд холмов, определенно насыпанных руками человека, столь они выглядели геометрически правильно, хотя за долгие годы успели осесть.

Он остановился у первого холма, стал подниматься по склону наверх. Отметил про себя, что высота холма от уровня земли метра три с половиной. Встал около вешки, увидел с противоположной стороны старую выемку — кто-то пытался сбоку проникнуть в курган или побывал там, скорее всего, в поисках клада. Но давно, быть может, лет тридцать, пятьдесят назад. Сначала рыли траншею, потом стали делать подкоп. Там, где шла траншея, земля была разбросана по обеим сторонам, а на месте подкопа осела, легла небольшой впадиной, шрамом по телу кургана. Второй курган цел, третий тоже оказался подкопанным. На склоне траншеи белели кости, лежал желтый череп собаки или барана. Четвертый курган, судя по всему, как и второй, был цел.

Тогда Кондрашов пошел к тому месту, которое начальник участка назвал «вроде помоста». Это оказалось любопытное сооружение, хотя годы основательно разрушили его, приходилось лишь догадываться, что к чему. Земляная площадка, метров тридцать на тридцать, возвышалась метра на три в высоту. Ее опоясывал когда-то глубокий и широкий, теперь уже помелевший ров. Видно, во времена набегов на степь других племен, ров заполнялся водой. Кондрашов перешел его, поднялся на площадку, увидел на углах кучи глины и камней: сторожевые башни старой крепости. От башен, по всем четырем сторонам площадки, тянулись насыпи. В юго-восточном углу площадки башня сохранилась больше, чем остальные. Она стояла над спуском во вторую впадину, откуда осажденные брали воду.

Да, это была старая крепость. Кто строил ее, в каком веке? Когда и почему она брошена? В древние времена в этих краях пролегали караванные тропы из Средней Азии в Персию и Хазарию, позднее в Золотую Орду и Московию. Здесь побывали воины Александра Македонского, татаро-монгольские орды Чингис-хана. Огнем и мечом создавал свою империю Тамерлан, свирепствовали Абдулла-хан и жестокие правители эмирата. Сдавались или погибали племена и народы, уничтожались поселения и крепости, а степь так и не покорилась захватчикам, осталась пустой, почти мертвой. Тысячелетиями она ждала своего часа, ждала не воина, а земледельца. И дождалась. Сколько уже на ее просторах выросло сел, садов, раскинулось полей и табунов, а человек идет дальше и дальше, неся степи мир, любовь свою и жизнь.

Кондрашов спустился с площадки в ров, подошел к бывшей башне со стороны впадины. Увидел плоские камни, служившие, вероятно, ступенями к воде. Но откуда здесь была вода? Собиралась от тающих снегов, от вешних вод? Вряд ли. В котловине растет камыш. Значит, там либо родники, либо разлив реки питает камыш до самой осени. Четыре других кургана, меньше первых, стояли ниже бывшей крепости. Кондрашов обошел их. Ни один курган не был раскопан. Что в них, могилы вождей племен, останки батыров? Как же Ильяс не сообщил никому, что на месте стройки необходимо провести раскопки?

Было около двух часов дня. Кондрашов снова поднялся на площадку старой крепости, сел. Представил, как со стороны степи неожиданно показалась лавина всадников. Крича, размахивая пиками, они приближались к городищу, растекались вширь, радуясь предстоящей добыче. Видя врагов, пастухи спешно гнали к крепости скот, воины готовились к обороне. Но путь врагам преградила река. Всадники остановились у обрывистого берега, бросились вправо, влево, разыскивая брод. За это время часть скота пастухи надежно укрыли за рвом, приготовились к бою. Конечно, брод был найден, нападающие перебрались на правый берег, подошли к городищу. Но взять его единым приступом не смогли. Много ли времени длилась осада? Сколько людей пало с той и с другой стороны, пока бешеный натиск пришельцев не сломил силы защитников? Запасы были разграблены, постройки сожжены, женщины и дети уведены в полон. На месте городища снова стала пустыня, только курганы остались свидетелями и памятниками былых лет.

Ильяс с начальником все еще ходили по участку, когда Кондрашов подошел к ним.

— Понимаешь, — немедля заговорил Ильяс, — возим бетон за сорок шесть километров, страшно неудобно. Решаем строить бетонный завод поближе, в районном центре. Расстояние около десяти километров, уже терпимо.

— Почему не на месте строить завод? — спросил Кондрашов.

— Оно бы лучше, но возражает райком. Он, — кивнул на начальника участка, — вчера опять был у секретаря. Району, конечно; выгодно, чтобы мы ставили завод в центре. Кончим свои работы, завод останется району. По балансовой стоимости или еще как — не в том суть. Но нам это не выгодно.

— Так стройте здесь, прямо на берегу!

— Надо с райкомом решить. Тут такой упрямый секретарь, с ним не сразу договоришься.

— У вас областной трест, вы же не подчиняетесь райкому!

— По служебным соображениям — да, не подчиняемся. Но есть еще соображения государственного характера, так сказать, взгляд в будущее.

— Так я прошу, по поводу заявления, — сказал начальник участка.

— Ничего не обещаю, ни-че-го. Доложу руководству.

— Мне к пятому мая уже…

— Решим, решим, — перебил Ильяс, — бывай здоров, мы поедем.

Уже в машине Ильяс вспомнил, спросил:

— Что там, на курганах?

— Кажется, есть интересное, — ответил Кондрашов. — Похоже на городище древних.

— Ты что-то не из той оперы взял, — рассмеялся Ильяс. — Здесь жили скотоводческие племена, оседлых никогда не бывало.

— Не знаю, потому не спорю. Историю народов нам в институте преподавали мало, сам знаешь.

— К тому же мы ее никогда не учили! — согласился Ильяс. — Другое дело спецкурс, тут общими словами не открутишься.

— Но вообще городище плановое, с крепостью посредине, с могильниками, расположенными строго геометрически. На крепости сторожевые башни, спуск ступенями к воде. Знаешь, во второй впадине, по-моему, есть родники, — убежденно сказал Кондрашов. — В давние времена они давали много воды. И в первой впадине должны быть родники. А река пришла сюда позднее. Она искала путь не просто так, куда выведет ее степная покатость, а путь к другой воде.

— Похоже, за полчаса ты успел провести целое исследование! Но родников там нет, поверь мне. Весною набирается вода…

— Есть родники! — отозвался шофер.

— Ты видел их? — обернулся к нему Ильяс.

— Даже брал воду!..

Ильяс показал влево:

— Тут будут поля риса, от реки до шоссе. Вон туда уйдут! Благодатное место, земля что по заказу: прокладывай оросители и сей.

Кондрашов посмотрел, но, кроме степи, пока ничего не было. Рисовых полей он представить не мог, никогда не видел. Только в журналах: высокие бровки, окаймляющие квадраты затопленной земли. Пашут землю под рис прямо в воде.

— Там, где стоят палатки строителей, будет усадьба совхоза. На берегу водохранилища.

— Красивое место, — поддакнул Кондрашов.

Ему было жаль расставаться со степью. Слишком быстро все: побыли час и назад! Странно устроен мир: недалеко город, заводы, линии железных дорог, шум и людская суета, а здесь словно другая планета, наполненная тишиною, зеленью, черепахами, неотразимым запахом земли. Скоро степь заполнят маки, озерами зальют ее дали. А потом наступит жара, все высохнет. Пожелтеет трава, угаснет голубизна неба, закружатся пыльные смерчи в знойные дни. Когда все живое будет умирать от жажды, встанут по горизонту фантастические города со сверкающими башнями и минаретами, с садами, маня прохладой, голубой водой. Но сколько бы ни шел путник к такому городу, он никогда не достигнет его. Это миражи, сказки, подобные по красоте неземному миру.

Пока Ильяс ходил в райком, Кондрашов смотрел единственную улицу районного центра. Застроенная наспех одноэтажными домами, загороженная палисадниками, в которых, кроме травы, ничего не росло, она была бедна для райцентра. Ильяс говорил — район организован года три назад, на месте отделения животноводческого совхоза.

Секретаря райкома партии не было, уехал в область. В райисполком Ильяс заезжать не стал, и дела оказались вдруг оконченными.

Снова машина шла по асфальту шоссе. Ильяс молчал. У Кондрашова тоже не было настроения говорить. Он снова поймал себя на том, что с сожалением расстается со степью, отвернулся от окна машины, стал глядеть на щиток приборов, на стрелки спидометра, бензина и воды. Пожалел, что не взял для Майи маленькую черепашку.

— Да, — неожиданно громко сказал Ильяс, — завод надо ставить только у стройки. Как думаешь?

— Самое верное дело, — отозвался Кондрашов, не понимая, с чего вдруг Ильяс сказал именно о заводе.

— Будем спорить с райкомом.

Опять помолчали. Ильяс спросил:

— Как степь?

— Хороша! — немедля ответил Кондрашов.

— Та-ак, понравилась, значит.

— Я никогда не был в этих местах.

— Как думаешь, зачем я тебя сюда привез? — посмотрел искоса, щуря глаза. Черные волосы его в тени машины казались синими.

Это Кондрашову не приходило в голову. Так просто, за компанию.

— Ну, — Ильяс ждал ответа. — Слышал наш разговор с начальником участка? Он подал заявление об увольнении. Уезжает куда-то к родителям. К пятому мая надо решать.

Да, начальник участка говорил что-то о заявлении, но какое это имело отношение к Кондрашову?

— Примешь у него участок!

— Я? — удивленно переспросил Кондрашов.

— Заходи завтра к десяти, поговорим.

— Я совсем не собирался…

— Знаю, — перебил Ильяс, — все знаю! Ты здесь раньше не был, я тебе ничего не предлагал. Сегодня ты посмотрел участок, места здешние, все понравилось. О чем разговор? В свободное время будешь раскапывать старые курганы, докажешь человечеству, что здесь когда-то жили люди. Оклад — сто сорок рублей в месяц, плюс тридцать процентов за подвижной характер работ, пятнадцать процентов районный коэффициент и пятнадцать за безводность. Да премия за перевыполнение плана. Гарантия на четыре года. Ясно? Ну? — протянул ладонь. — По рукам, что ль?

— Ты подожди, — остановил Кондрашов.

— Чудак! Где еще найдешь такого начальника, как я? Давай руку!

— Руку — на. О работе подумаю.

— Полагаешь, что Абрамович сегодня весь город обегал, тебя разыскивает: куда девался? А ты, его верный раб, по степям мотаешься! Когда жена приедет? Придется мне с ней решать.

— Подумаю, Ильяс, подумаю, не торопи.

— Смотри, мне человек завтра нужен. Чтобы сразу после майских дней приступать. Я не могу оставить участок без хозяина.

Неожиданное приглашение взволновало Кондрашова. В самом деле, забраться сюда начальником участка! Главное — сам себе хозяин. Строительство — дело живое: где-то что-то придумал, где-то изменил, поднажал, продумал организацию работ, и, смотришь, пошел план. А потом веди, пока лето, до глубоких дождей. На пять миллионов кубометров водохранилище, сказал Ильяс. Не много, но прилично, купаться будет где. На лето привезти сюда жену и дочь…

И другое пришло, вступило в спор. Не на прогулку ли сюда собираешься, товарищ Кондрашов? Годика три, четыре надобно будет поторчать, пока сведешь концы с концами. Тут нахрапом не возьмешь, это не на сборке домов из готовых панелей. Земля, брат, с ней возни много. Слышал, что бетон возят на створ за сорок километров? Если прямо из ковша, это еще бетон, а если он там лежит несколько часов, ждет машин, лучше таким не пользоваться. Свой завод построишь? Неплохо! На берегу, у створов. Но когда? К осени? Ты знаешь, что осенью, с началом дождей, эта красивая степь превратится в бездорожье, бетон не повезешь на машинах. Как будешь выполнять план? А зимою дожди, ветры, бураны!

Много оказалось «за» и много «против». Он поймал себя на том, что слишком быстро принял к сердцу предложение Ильяса. Пятнадцать минут назад и в голову не приходило, что может стать начальником участка. Как посмотрит на это жена? В Знаменке хоть была школа, она поехала туда учительницей, а здесь? Будет работать в райцентре? Снова жить в тесной избушке, таскать из колодца воду, топить плиту, ссориться? После Знаменки звать Сашу в деревню — пустая затея. Приехать одному? Далековато, черт возьми, километров около трехсот от города, не часто отсюда вырвешься.

Он так и сказал Ильясу, когда вернулись назад:

— За предложение спасибо, но поищу что-нибудь другое.

— Ты подумай, — ответил Ильяс. — А завтра зайди, в десять. Или после обеда. Обязательно зайди.

— Нет, останусь в городе. Понимаешь, жена не согласится. Надоело ей уже. Горожанка она у меня, закоренелая.

— Все понимаю и буду ждать.

— Ладно, — улыбнулся Кондрашов. — Зайти — зайду. Но не за работой.

Город уже жил праздником. Флаги на домах, лозунги, оживление на улицах. Со щитов смотрели яркие афиши: «30 апреля открытие городского парка культуры и отдыха…» «Ансамбль песни и пляски, под руководством заслуженного артиста…» «Большая цирковая программа…» «Выставка кулинарных изделий…» Пылали неоновые огни над гастрономом, над гостиницей и универмагом. Шурша по асфальту, бежали машины. Город как бы говорил Кондрашову: «Завтра или после праздника ты найдешь работу, и все будет хорошо. Ты же горожанин, мы с тобой дружно жили. Посмотри налево, вон стоит построенный тобою дом, а на следующей улице еще дом, который ты сдал на неделю раньше срока. Не думай о степи, пусть она живет своей жизнью. У тебя много других забот». «Я люблю тебя, город, — отвечал Кондрашов. — Я всегда дорожил дружбой с тобой, ты знаешь. Но степь хороша! Видел бы ты, как нарядна, как чиста она в эти весенние дни. Если бы согласилась Саша…»

Он увидел ее у калитки. Жена стояла и глядела в противоположную сторону. Она не слышала, как он подошел, но не испугалась, когда Кондрашов взял ее за плечи, только глаза выдали удивление:

— Ты?

— Конечно, я! — рассмеялся он. — Разве не меня ждала?

— Боже мой, что за вопрос!

— Я не думал тебя сегодня встретить, — признался он.

— Только что приехала, час назад, не больше, — все еще взволнованно сказала она. — Пойдем домой.

— Ты не хочешь полчаса побродить? Какой чудный вечер!

— Я устала с дороги.

Она слишком поспешно подтолкнула его в спину, вошла следом, захлопнула за собой калитку, словно боясь, что кто-то увидит ее с мужем. Кондрашов истолковал это по-своему: «Соскучилась жена!»

Мать тоже встретила его настороженно. Спросила, когда приехал, поглядывая то на него, то на дочь. Крикнула во двор отцу, что вернулся Володя. Похоже было, что его сегодня не ждали. Но Майя враз рассеяла сомнение: с криком бросилась на руки, прижалась щекой к щеке:

— Где ты был?

— Далеко отсюда!

— Там? — показала рукой.

— Нет, там, — смеясь, показал в другую сторону.

— А что там?

— Степь.

— Красная?

— Почему красная? Зеленая степь.

— А у нас в детсадике все красное! И зеленое есть. И синее. Пойдешь со мной завтра на утренник? Нам подарки дадут!

— Не знаю. Завтра у меня дела будут. Мама с тобой пойдет.

— Мама сказала, ты пойдешь!

Саша переоделась, подошла к ним в домашнем халате. Только сейчас он увидел: жена сделала укладку волос и маникюр.

— Ты правда был в степи? — спросила она.

— Да. С Ильясом ездил.

— Зачем?

— Да позвал с собою. У него там строительный участок.

— Не работу ли предложил?

Кондрашов не собирался рассказывать о стройучастке, о самой степи, тем более о том, что Ильяс звал. К чему, если он не думал туда ехать! Но получилось, что вынужден был рассказать, как бы в оправдание потраченного дня. Саша слушала внимательно.

— И как ты решил? — спросила.

— Мы всегда решаем с тобой вместе!

— Но работать тебе, твое главное слово.

— А мое? — вмешалась Майя.

— Наше с тобой главное слово, — поддержал ее Кондрашов. — Как мы решим, так и будет.

— Давай поедем, — согласилась Майя.

— Иди к бабушке, — Саша хотела отправить ее на кухню. — Мы поговорим с папой. Тебе ни к чему наш разговор.

Вошел отец, снял пиджак. Поздоровался с Кондрашовым. Что-то хотел сказать, Саша, предупредила разговор:

— Володе предлагают принять строительный участок, папа!

— Что же, это хорошо! — ответил отец.

— Только далеко от города. Сколько километров, Володя?

— Двести с лишним.

— Ну и что? — сказал отец. — Что такое двести километров в наше время? Принимай, нечего и думать!

— Похожу по городу, посмотрю, не найдется ли место, — нерешительно заговорил Кондрашов. — Потом…

— А чего ноги бить? — возразил отец. — Дают — бери, бьют — беги!

За ужином почти весь разговор кружился вокруг новой работы Кондрашова. Мать расспрашивала о жилье, отца заинтересовали старые курганы, хотя в истории и археологии он разбирался, как слепой в улицах незнакомого города. Майю больше всего привлекали степь и черепахи Она готова была отправиться с отцом хоть сейчас.

Рассказывая об участке, Кондрашов чувствовал себя обманщиком. Ильяс лишь предложил ему работу и предложил между общим разговором.

Пусть всерьез, но Ильяс только главный инженер, над ним есть управляющий трестом. На участок нужен опытный строитель, желательно коммунист. Может ли исключенный из партии быть начальником участка? Как технический исполнитель — да. Но как главный руководитель, как воспитатель, проводник мыслей и забот партии — нет. Не потому, что он стал отверженным, перестал понимать дела и задачи партии, ушел в сторону с ее дороги. Пусть он останется до конца дней своих коммунистом, сердцем чувствуя и понимая великую роль партии, свою принадлежность к ней. Но каждый рабочий при удобном случае может сказать: «Вот ты толкуешь нам о сознательности, о партийных планах, о строительстве коммунизма. А сам-то вылетел из партии! Где же твоя сознательность? Учить проще простого, да надо бы самому быть почище, чтоб пример давать». Что ответить на это? Не твое, мол, дело? Я — начальник?.. Или скрывать свое прошлое? Кто-то все равно узнает! Хуже будет.

Об этом он и хотел говорить после ужина с женой. Но как-то все устали, быстро легли спать, и разговор не состоялся.

«Может, и к лучшему, — подумал Кондрашов. — Пусть потом думают, что я сам отказался от участка, когда устроюсь к Абрамовичу или еще куда».