Поезда туда не идут

22

По случаю завершения правого блока и, по сути дела, всего створа, на участке состоялся митинг.

— Ваша трудовая победа, товарищи, — достойный вклад в развитие нового степного района, которому открыт широкий путь в будущее, — говорил Жандарбеков. — Пройдут годы, и степь станет новой житницей на юге области, на юге республики. Потому я назвал бы створ еще одним кирпичом в фундаменте освоения района, кирпичом, положенным крепко, на многие годы!..

Он выступал с кузова автомашины, и, когда делал шаг влево или вправо, доски скрипели под его ногами.

Было жарко. Солнце слепило глаза. Повернутые к «трибуне», полукругом стояли запыленные, забрызганные бетонным раствором самосвалы. На траве сидели бетонщики, бульдозеристы, шоферы.

Хоть бы кусочек красного ситца был, флаг повесить, подумал Кондрашов. Не догадался! Надо учесть на будущее…

— Ваши трудовые успехи, товарищи, — Жандарбеков взглянул на Кондрашова, — дают нам право надеяться, что годовой план будет выполнен досрочно и уже в этом году вы начнете строительство поселка!

— Махнул райкомовец! — проговорил бульдозерист.

— Заткнись, — вяло попросил его Папин.

— Так он же о поселке, глухой ты, что ль?

Жандарбеков пообещал помочь участку во всем, в чем будет нужда. Потом предоставили слово председателю райисполкома. Тот говорил мало. Поблагодарил за работу, пожелал новых успехов.

Митинг окончился. Секретарь райкома и председатель райисполкома уехали. Шел четвертый час дня, работать уже не хотелось. Папин подошел к Кондрашову. Лениво улыбнулся, кивая на райцентр:

— Слышали: начальство пожелало счастья в жизни! А в чем оно?

— А махну сейчас в район, организуем выпивон с закусоном! — похвалился бульдозерист. — Вот тебе и счастье, что передых будет.

— Саке, — пренебрежительно протянул Папин. — У тебя отсталые взгляды. Читай литературу на моральные темы.

— Надо же отметить! — упирался Алимбаев.

— Давай, — поддержал Еремин, — поезжай в район. Я плов сготовлю.

Все занялись делами, как на привале после долгой дороги. Шоферы отправились к броду мыть машины, бетонщики принесли старые опалубочные доски для костра, кто пошел купаться, кто стал белье стирать. Кондрашов начал делать из досок стол. Нашлись помощники, вбили в землю колья, приколотили поперечины, положили доски. По бокам устроили скамейки. Саттара приветствовали бурно: привез бочку пива. Даже для района летом пиво редкость, а на участке вкус уже забыли.

За стол сели еще засветло. Еремин разносил плов, Саттар командовал пивом. Насоса не было, наливал Саттар пиво из бочки шлангом: в кружки, в миски, в котелки — какая под рукой оказалась посуда.

— Словечко бы сказали, Владимир Борисович, — наклонился через стол бетонщик. — Вроде праздник сегодня.

Кондрашов кивнул. Бетонщик встал, крикнул:

— Тихо-о-о! Начальник речугу толкнет!

Надо было. Кондрашов поднялся, взял в руки кружку:

— Речугу не речугу, — начал в тон бетонщику, — а сказать хочу. Поработали мы хорошо, сами знаете. За два месяца три с половиной плана выполнили! Значит, можем поднажать, чтобы и дамбу закончить раньше срока? Можем! За два месяца, как думаете?

В ответ разнобоем голоса:

— И дамбу трахнем!

— Теперь чего не работать! Бетон есть…

— Запчасти бы только…

— Когда резину привезут?

— Тихо-о-о!.. — бетонщик оборвал говор.

— Сделаем и дамбу, — громко сказал Кондрашов. — Никуда она от нас не уйдет. А потом начнем строить поселок. В этом году во что бы то ни стало надо поставить десятка полтора домов! Пока лето, тепло, можно жить в палатках, а зимой как? Поселок нужен не меньше створа и дамбы. И высоковольтная линия. Разве дело, что мы трамбуем бетон деревянными трамбовками, как в древние времена? Линию надо было раньше подвести, до начала стройки. Дорогу хотя бы подремонтировать.

— Гроб с музыкой, не дорога!

— Асфальт бы…

— Много дел, — продолжал Кондрашов. — Но я верю, что мы все осилим, если будем работать так же дружно, как эти месяцы.

— Пиво выдыхается, товарищи!

Кондрашов поднял кружку:

— За новые успехи! За ваше здоровье!

У бочки выстроились рабочие. Саттару надоело возиться со шлангом, наклонил бочку, стал наливать пиво в ведра — черпай, пей, сколь душа принимает!

Плов оказался вкусным, Кондрашов похвалил Еремина. Тот встал: подошел, попросил скрепериста подвинуться. Сел рядом.

— И пиво не пьешь? — спросил Кондрашов.

— А что от пива, только за палатки бегать, — усмехнулся Еремин. Он сидел в чистой рубахе, первый раз нарядный, степенный. За месяц отпустил бороду — некогда было бриться, и жестким темным волосом, окладистостью бороды и усов, степенностью напоминал кержака, старовера.

Сел он не ради того, чтобы побыть рядом с начальником участка. Хотел поговорить, Кондрашов это видел. Хотя и не время было для доверительного разговора — шум, говор, стук посуды. Но это не помешало Еремину. Помолчал, глубоко вздохнул.

— Ежели поселок зачинать, — сказал как бы в раздумье, — народ потребуется. Своих у нас мало, к тому же все разных профилей.

— Конечно, — ответил Кондрашов.

— А раз народ поприбудет, нам тут хужее придется.

— Почему?

Еремин положил ложку, смел рукой со стола крошки:

— Я честно скажу, Владимир Борисович. Сейчас мы тут главная сила. Бетон надо — бетон возим. Столбы, говорите, завтра развозить по линии, будем и их таскать. Хоть что! Почему мы, к примеру, поднимаемся с зарей, не дожидаемся часов работы, как служащие? Сами ремонт машинам производим, профилактику соблюдаем? Из-за заработка, честно признаюсь. Забиться в степь, жариться в этом пекле и чтоб еще не заработать — как же так? Мы — сдельщики. Вот они руки, — ковшиками поднял ладони, покрытые старыми заскорузлыми мозолями, — они нас кормят.

— За работу — спасибо, к шоферам у меня претензий нет, — ответил Кондрашов, не совсем понимая, к чему клонит Еремин.

— И от нас благодарность, — сказал тот, — что не чините препятствий. Для нас работа — главное дело. А понаедет народ, придется нам, видно, потесниться, поделиться с другими. Они-то на готовое явятся, на обжитое место, а мы тут шлагбаум открывали, в пустыне этой. В палатках существовали, на сухом пайке, так сказать.

— Вон ты о чем! — рассмеялся Кондрашов. — Заранее все прикинул.

— Приходится, — согласился Еремин.

— Так об этом не думай. Твердо. Вас я специальной бригадой оставлю, ударной силой. На такие места буду ставить, чтобы вздохнуть некогда было. Обещаю, Савелий Иванович.

— Вот и спасибо, — обрадовался Еремин. — Мы, Владимир Борисович, тоже в долгу не останемся. В том месяце у меня двести сорок шесть рубликов набежало, где я в городе такие деньги найду?

Уже пали сумерки. Кто-то затянул песни. Подхватили неохотно, вразброд. Саттар носил ведрами пиво, пока бетонщик не крикнул:

— Ты что, опоить задумал? Заткни бочку до утра, сгодится!

Сидели недолго: наелись, напились, начали по одному разбредаться. Уходили и исчезали, словно теряясь в наступающей ночи.

Встал и Кондрашов. Попросил Еремина погасить костер, когда разойдутся, как бы искра не отлетела, не попалила бы палатки и людей.

Ночь над степью спускалась быстро, и так же быстро таял, гас дневной жар. Несколько недель не было ни ветра, ни дождинки, но как приходила ночь, появлялась прохлада. Она растекалась по опаленной земле, баюкала, успокаивала, давая короткий отдых травам и людям.

Кондрашов постелил матрац на полу вагончика, против распахнутой двери. Хорошо бы совсем перекочевать на землю, но опасался: в степи много змей, недавно один шофер нашел утром змею под своей подушкой в палатке.

Лег. Вспомнил разговор с Ереминым за столом: боятся потерять заработок! И другой разговор пришел на память, во время митинга: бульдозериста Алимбаева с Папиным. «Махнул райкомовец!» — сказал бульдозерист, когда Жандарбеков заговорил о строительстве поселка. А почему махнул? Завтра начнем ставить столбы для линии электропередачи. А через месяц, через полтора, совсем будет нечего делать, если трест не решит в этом году строить дома… Ах, да ладно, посмотрим, как оно получится!

Засыпая, услышал шаги недалеко от вагончика: кто-то бродил в темноте. Потом донесся топот, возня. Кондрашов приподнял голову, прислушался, но все опять было тихо.

Утром встал пораньше. Пошел к реке, искупался. Видел, как един за другим отходили самосвалы к сваленным в стороне столбам — под погрузку. Там уже стоял автокран. Увидел машину, бежавшую из райцентра: Мухортов едет, не подвел!

Тощий, словно высохший на степном солнце, лицом похожий на дятла Мухортов сразу пошел к самосвалам, показал, как лучше грузить столбы, чтобы по одному сбрасывать у вырытых ям. Поздоровался с Кондрашовым. Рассказал, что Жандарбеков приказал сделать линию в кратчайший срок. За ним дело не станет, за Мухортовым, были бы денежки.

Первой отошла машина Еремина. Пошла вторая, третья. С каждой ехали грузчиками бетонщики, бульдозеристы, скреперисты. Кондрашов смотрел им вслед и вдруг обнаружил, что нет Папина. Оглянулся на палатки, увидел его самосвал, одиноко стоявший в стороне. Неужели проспал после вчерашнего пива? Или в райцентр ночью ушел? Папин часто ночевал в райцентре, говорили, что у него там любовь завелась.

Кондрашов пошел к палаткам. Увидел Папина: лежал на постели. Окликнул. Не оборачиваясь, Папин сказал, что ему нездоровится. Кондрашов посоветовал поехать в район, к врачам. Папин отказался.

— Ты хоть повернись, скажи, что болит, — не понимая, рассердился Кондрашов. — Голова?

— А ничего не болит! — внезапно выкрикнул Папин. Поднял голову, посмотрел, зная, какое произведет впечатление на начальника участка. — Полежать захотел, и все! Могу я полежать день или нет?

Под глазом у него было широкое сизое пятно. Глаз заплыл от опухоли. Нижняя губа распухла.

— Видите? — вызывающе спросил Папин. — Оса укусила!

— Вижу. Здоровая попалась оса. Значит, это за тобой она гонялась ночью! Слышал, да не подумал…

— Пусть сегодня Алимбаев на моей машине поработает.

— Кто эта оса? — поинтересовался Кондрашов.

— Уже улетела, — хмуро ответил Папин.

— Не рассмотрел в темноте, да?

Папин отвернулся к стенке палатки.

— Ну, лежи. День сегодня не особенно занятый, обойдемся. Я тебе соды принесу, сделай примочку.

— Пройдет, — буркнул Папин.

— Кто же тебя все-таки?

Папин не ответил.

Столбы начали ставить от участка. Кондрашову хотелось поскорее увидеть, как они один за другим выстроятся в ровную шеренгу по дороге к району. Чтобы кто-нибудь не подумал, что для участка линию электропередачи район строит.

Вглядываясь в лица людей, он хотел узнать, кто вчера так поколотил Папина. Но ничего не определил. Саттар улыбался — он всегда улыбался, — бетонщики были спокойны, за щетиной усов Еремина ничего разглядеть не удалось.

Да и не до того было. Первый и двадцатый уже стояли, давая ориентир для средних. Эти средние тоже были опущены концами в ямы, лежали пока еще криво и косо. Кран подхватывал их, ставил в рост, Мухортов кричал «влево… еще немного… Стоп!.. чуть вправо!..», и лопаты ожесточенно звенели о сухую землю, зарывая очередную яму.

К обеду пьяная шеренга столбов поднялась, выровнялась, молодцевато стала в строй.

За час до обеда Кондрашов отрядил двух человек варить суп. Сел с Мухортовым покурить, пока развозились к ямам столбы.

— Мужики у тебя орлы! — похвалил Мухортов. — Если так пойдет дело, мы эту линию махнем за полмесяца. Что ее тянуть?

— Мне надо дамбу делать, — пожалел Кондрашов. — Дня через два сниму самосвалы. Оставлю один, да свою «хозяйку».

— Поставим изоляторы, натянем провода, и будешь со светом.

— Надо еще искать их.

— Изоляторы я тебе помогу достать, на базе у нас уйма. А провода доставай сам. Повесь высоковольтные, а на участке поставь трансформатор. Будет и свет, и энергия для машин.

Пришло время обеда. Саттар вылил в ведро остатки пива. Пиво было теплое, выдохлось, кислило, но мало кто отказался от него.

Именно в это время и появилась «Волга», из которой нежданно-негаданно грузно вылез Пивоваров.

Подходя, увидел пивную бочку, опрокинутую вверх дном, из которой кто-то выцеживал в консервную банку остатки пива, увидел веселую ватагу полуголых людей за столом, многих с поднятыми кружками в руках. Приостановился, пораженный картиной.

Кондрашов выскочил навстречу.

— Сочинение письма турецкому султану на строительном участке? — не подавая руки, спросил Пивоваров. Голос его был тяжелый, сердитый.

— Обед, — ответил Кондрашов, понимая, что этим он мало что объяснил.

Пивоваров еще раз посмотрел на бочку, лежащую на боку, словно она первая опьянела, а за нею скоро свалятся и люди: метнул грозный взгляд на линию столбов:

— Показывайте работу!

Левый блок осматривал долго, пристрастно: опустился к воде, оглядел, как заведена в бетон рама для щита. Попросил проект, сверял отметки. Поднялся, прошел через помост на правую сторону, уткнулся в проект. Смотрел правый блок. Все молча, без единого вопроса. Похоже, остался доволен, хотя на лице Пивоварова Кондрашов ничего прочесть не смог. Не спрашивая, не прося показывать, отправился от створа на дамбу. Останавливался, глядел, шел дальше.

Дважды Кондрашов виделся раньше со своим шефом, и оба раза в его кабинете. Знал, что он грузен, что у него большие руки, руки рабочего, а теперь, идя позади, увидел ноги шефа. Они были немного короче, чем полагалось для туловища, потому Пивоваров шел как-то семеня, словно пританцовывая. Широкая короткая шея блестела от пота.

На первом пикете остановился. Осмотрел откос насыпи, срез грунта. Арматуру, приготовленную под бетон. Контрольные рейки. Взглянул на Кондрашова, но ничего не спросил. Постоял на втором пикете. Он был тоже готов под укладку арматуры: металлические рамы из прута лежали штабелем. Накануне бульдозеристы «довели до ума», как сказал Саттар, и третий пикет. Туда завезли и арматуру, но вязать не стали: рано, успеется. Проходя столбики пикетов, Пивоваров остановился, глядел, словно веря и не веря, что большая часть дамбы уже подготовлена и очень скоро будет совсем закончена. Четвертый и пятый пикеты, изрытые бульдозерами и скреперами, он прошел не останавливаясь. Спина его взмокла, на рубашке проступило большое мокрое пятно. Он был удивлен проделанной работой, ему хотелось спросить: «Когда вы это сумели? Ведь два месяца назад ничего тут не было, кроме основания под блоки створа!» Но Пивоваров не хотел выдать удивления. Спросил другое.

— Сколько людей работает на участке?

— Двадцать три. Со мною — двадцать четыре.

— Где остальные?

— Десять работают в районе. Когда надо, я их вызываю. Двое ушли.

— Самовольно?

— Они же по вольному найму были здесь!

— Сбежали, значит? — похоже, он искал причину к чему-то придраться.

И тут он увидел курган, прорезанный бульдозером. Застыл на минуту, круто обернулся, спросил порывисто:

— Это что?

— Старый могильник, — пояснил Кондрашов, не понимая, отчего курган так заинтересовал Пивоварова.

— Раскопками занимаетесь? — голос стал строже и грознее.

— Приезжал представитель музея…

— Делать вам больше нечего, копаетесь в могильниках!

И опять молчал. Прошел перемычками между двумя котловинами до брода через Елес, отыскал бугор — это Кондрашов хорошо видел, что Пивоваров не случайно поднялся на бугор, а отыскивал его! — долго смотрел на дамбу, на курганы, правее — на водохранилище и будущие поля за ним. Что-то решал. Сошел с бугра к броду, снял туфли, брюки, стал переходить Елес. На левом берегу искупался.

Снова шел за ним Кондрашов: зачем приехал Пивоваров? Доволен работой или нет? Всегда такой малоразговорчивый или устал от дороги, от жары, язык не поворачивается?

Тем временем рабочие ушли на установку столбов, и у палаток одиноко стоял один лишь самосвал.

— Чья машина? — спросил Пивоваров.

— Папина.

— Где он?

— Приболел. Лежит в палатке.

— В которой?

Кондрашов показал. Пошел за Пивоваровым. Тот широко распахнул полог, остановился, вгляделся в постели:

— Папин?

Никто не отозвался.

— Папин! — крикнул так, что разбудил бы кого угодно.

Папин приподнялся. Лицо его было перевязано полотенцем.

— А ну выйди! — приказал Пивоваров. — Сможешь встать? Зубы, что ли, болят? Выходи, выходи!

Папин встал, вышел из палатки. Пивоваров подал ему руку: Папин был старым работником, трестовские его все знали.

— Зубы, — ответил Папин.

Пивоваров осторожно приподнял полотенце, увидел синеву под глазом, снял полотенце с головы Папина. Удивленно оглядел заплывший глаз, выпяченную нижнюю губу:

— Гм-м-м… так, так, так… Кто?

— Сам… ремонтировал машину.

— Бензобак упал на голову? Или кардан сорвался? — нисколько не веря словам Папина, переспросил с усмешкой в голосе.

— Да… просто нечаянно.

— Понятно! Ну, — протянул руку, — бюллетень, поправляйся.

Шофер принес бутылку минеральной воды. Она хранилась в машине, вероятно, во льду, и покрылась на солнце испариной. Перочинным ножом Пивоваров сбил пробку, крупными глотками выпил половину, швырнул бутылку.

Повернулся, пошел к своей машине.

Уже открыв дверку, сказал:

— Послезавтра производственное совещание, будем вас слушать. До свиданья.

Кондрашов посмотрел вслед уходившей машине. Надо ли радоваться тому, что «хозяин» побывал на участке, посмотрел выполненные работы, имеет теперь представление обо всем? Об установке линии не сказал ни слова, будто не видел столбов, не знает, как нужна участку электроэнергия. Пусть не сегодня, но завтра уже, через месяц! — все следует делать загодя. Не спросил и о бетонном заводе. Индюком прошел по участку. И уехал.

Не знал Кондрашов, что Пивоваров только вчера вечером вернулся с коллегии министерства, где ему основательно попало за срыв сроков строительства Караспанского совхоза и за технические недоделки по другому, уже сданному, совхозу. Что прямо с аэродрома уехал он в Караспан, пробыл там ночь, а утром отправился в Елес. Он готовился и в Елесе увидеть тишину и покой, сорвать зло на Кондрашове, снять с него «стружку» на производственном совещании. Но получилось иначе. Будь другое время и лучшее настроение, Пивоваров сегодня сказал бы Кондрашову много теплых слов, хотя был и малоразговорчивым. Слово «Елес» — определявшее четвертый участок треста, было для Пивоварова на коллегии министерства спасательным кругом: участок новый, самый отдаленный, укрепленный опытными кадрами и техникой: ежемесячное выполнение плана в среднем на сто сорок процентов! Потому трест и поотстал с Караспаном, Елес сегодня — ударный фронт работ. И Елес, как оказалось, не подвел. Против ожидания, работа шла полным ходом, хотя Пивоваров не выполнил свое обещание: не отправил вовремя столбы для линии, не дал запчастей для ремонта машин.

Все было бы хорошо, если б не докладная записка райкома партии. Она взбесила Пивоварова. Не стоило труда увидеть, что материалы для нее — дело рук Кондрашова. Хотя Пивоваров и заинтересовался запиской, может, сам настаивал бы на изменении проекта, будь он начальником участка, но как руководитель треста он готов был всеми возможными мерами отстаивать то, что уже запланировано, утверждено, пущено в ход. Попробуй сейчас внести изменения, как проектировщики снова оттянут сроки окончания проекта, работа застопорится и Елес окажется в прорыве.

Письмо райкома партии Пивоваров получил перед выездом на коллегию министерства. Прочел внимательно. Вызвал Ильяса:

— Кто таков Кондрашов?

Ильяс понимал, что Пивоварова интересует не автобиография начальника Елесского участка, не причины исключения его из партии. Это Пивоваров знал. Потому ответил:

— Мужик думающий. Его институтский проект на государственных экзаменах был самым сложным в группе.

— Не взять ли нам его в трест?

— Стоит подумать, — не понимая, отчего вдруг возник этот разговор, Ильяс ответил неопределенно.

— Пойдет?

— Думаю, пойдет. У него здесь семья, квартира. Но на участке он нужен нам больше, чем в тресте.

— В будущем году. Сейчас на участке справится кто угодно.

— Я не вижу в тресте для него подходящего дела.

— Будет контролером по качеству работ в совхозах. Примем на должность инженера по труду, а Мартынова переведем в плановый отдел.

— В чем же причина такой перестановки?

— Прочтите, — подал письмо райкома.

Ильяс согласился с Пивоваровым, когда прочел письмо. Давно известно, что лучший способ затормозить какое-либо действие, это устранить организатора. Желательно повысить в должности, чтобы не роптал, не жаловался. В другое время следовало бы поддержать дельную мысль, но сейчас трест не в силах заниматься этим. Будет окончена дамба, и участок на зиму пойдет на консервацию. Потому в Елес ни Пивоваров, ни Ильяс не ездили так часто, как на другие объекты.