Поезда туда не идут

12

А жизнь шла своим чередом. Ей, казалось, совсем не было никакого дела до Кондрашова, до Харитонова, до всего, что волновало, чем жил колхоз «Красный луч».

Оттепель сменили морозы. Накануне весь день истошно кричали вороны, стаями перелетая с дерева на дерево. К дождю, говорили колхозники. Ночью подул ледяной ветер, подхватывая, унося с дорог рассыпанную при перевозках солому, тормоша камышовые крыши, путаясь в голых ветвях тополей. Ветер разметал завезенное к конюшням сено, оборвал электрические провода у правления, половина деревни осталась без света. К рассвету ветер утих, пал мороз. Заиндевели притолоки над дверями, расписными узорами покрылись стекла окон, дым из печей поднялся в небо столбами. Костенела от мороза растроганная теплом и дождями, разбухшая от влаги земля, никли, бледнели голые озимые, промерзая до корней.

Утром прибежала жена Харитонова:

— Зайди к нам, Владимир Борисович, мужику моему плохо. Всю ночь глаз не сомкнул, Фельдшер дал что-то, да не помогло.

Харитонов лежал на кровати во весь рост, сложив руки на груди, словно приготовился к смерти. Лицо его было серым, глаза закрыты. Но не спал. Не открывая глаз, проговорил:

— Миновал приступ… лучше стало.

— Не велит врача из района вызывать, — шепнула жена.

Он расслышал:

— К чему? Сам знаю свою хворобу… Что врачи?

— Надо бы лечь в больницу, — посоветовал Кондрашов.

— На курсы через три дня… какая больница? После… летом…

Кондрашов пошел к Бирюкову. Через полчаса машина ушла в район за врачом.

Словно кто-то ударил Кондрашова по рукам, отбил желание садиться за доработку проекта. К сердцу прокралась смутная тревога, не имевшая еще определенных причин. Он долго ходил по кухне, пытаясь понять, догадаться или отыскать, что так вдруг взволновало его. И не находил. Все время перед глазами стояло широкое, с мясистым носом и короткими усами лицо Харитонова. Только было оно не коричневым от загара, а сизым и с отеками, с мешками под глазами. Видно, не удастся председателю вовремя попасть на курсы, пропустит начало. Может, и нет, сколько раз болезнь сваливала его в постель, и опять он поднимался, работал. Как-то однажды Харитонов шутя признался: «Если пролежу с месяц, — тогда все, кончено, не будет меня. Больница на меня действует хуже тюрьмы». В том была правда. Но теперь, кажется, не отвертеться Михаилу Елизаровичу от больничной койки.

Не находя места, Кондрашов оделся, вышел на улицу. Прошел к саду, где скоро должна начаться постройка Дома культуры. Спотыкаясь о мерзлые комья земли, меряя шагами пустой участок, оставленный для постройки, ушел в глубь сада, на зады деревни.

Мороз не спадал, хотя время близилось к обеду. Стал собираться туман. Туман уже окутал даль степи, помутил конец пшеничного поля, упорно подбирался к деревне. Кондрашов прошел еще несколько шагов, остановился у края озимой пшеницы. Земля, схваченная морозом, местами потрескалась, обнажила корни растений. Плохо, плохо, — проговорил он про себя. Весь труд может пойти прахом, коли вымерзнет хлеб.

Комья мерзлой земли казались совсем окаменелыми. Отчего же так стало тяжело, думал он. Конечно, первое — это болен председатель. И мороз к тому. Хлеб может погибнуть. Сады вымерзнут. Да… И дома все что-то не так. Суббота сегодня, надо было съездить к матери… Отвернул рукав, посмотрел на часы — двенадцать. Девять минут первого. Забежать к Саше, сказать…

Он торопливо пошел назад. Выйдя в улицу, увидел Сашу.

— Володя! — почти подбежала она. — Я была у Харитоновых. Михаила Елизаровича увозят в областную больницу. У него острое воспаление язвы… температура поднялась… Послушай, Володя, я собралась в город. Помогу довезти Михаила Елизаровича до больницы, узнаю, как его там устроят… вернусь завтра вечером… или утром в понедельник. Успею!

— Я хотел поехать к матери, — проговорил он.

— Я обязательно к ней зайду! — воскликнула Саша. — Я думала об этом. Поеду, милый?

Как давно она не говорила — милый! Не говорила так тепло, душевно. Ее слова растрогали Кондрашова. Это хорошо, что Саша проводит Михаила Елизаровича. И навестит мать. Лучше бы самому, но раз ей хочется…

Собиралась она излишне поспешно, вместе с тем как-то организованно, словно давно уже продумала, что ей надо взять, как положить, как все сделать без помощи мужа. Кондрашов одевал в дорогу дочь.

— Ты помнешь его, — мельком взглянув, сказал о лучшем Сашином платье, торопливо брошенном в чемодан. — Возьми туфли…

— Да, хорошо.

— …раз решила сходить в театр.

— В какой театр? — посмотрела она.

— Ты берешь вещи, нужные больше всего для театра, а не для поездки в больницу.

Она покраснела. Нерешительно нагнулась над чемоданом:

— Пожалуйста, я ничего не возьму!

— Бери, бери все, что нужно, только укладывай аккуратней, — примирительно проговорил Кондрашов.

Они подошли к дому Харитонова ко времени: Михаила Елизаровича одели, готовились выносить в машину. Но он воспротивился, попросил Кондрашова помочь выйти.

В воротах остановился, посмотрел с грустью в улицу. Сказал:

— Может, залежусь или операцию придется делать, ты тут заворачивай с постройкой без меня… Мороз без снегу — плохо…

Машина ушла. Кондрашов вернулся домой. Вспомнил, что не завтракал, рано убежал к председателю. Стал растапливать плиту.

Вот, опять один… Саша сегодня будет дома. Трудно ей. И спросил себя: а отчего трудно? После института она должна была ехать работать в район. Но не поехала, вышла замуж. Разумеется, закон оказался на ее стороне: муж работает в городе, жену нельзя отправлять в деревню, нельзя разбивать семью. В результате Знаменка или Антоновка, какая-то Вознесеновка или Первомаевка осталась без учителя. Но могла попасть в район, в эту же Знаменку? Могла. И жила бы. А по своей воле приехала, рвет и мечет.

Февраль всегда в этих краях такой: то тепло до проталин, иногда до ручьев, то снег, бураны, морозы. В феврале зима как бы наверстывает упущенное, недоданное, и, случается, месяц этот бывает самым лютым в году.

В воскресенье мороз дошел градусов до двадцати пяти. Затихла Знаменка, затаилась. Как доедет Саша из города? — волновался Кондрашов. Как там Михаил Елизарович в больнице? Хорошо, что Майя останется у бабушки, немыслимо ее возить по такому холоду.

Весь день он провел не так, как собирался. Несколько раз садился за расчеты: сколько людей поставить на траншеи и котлован, сколько на кладку, как организовать работу, чтобы вести ее с меньшими затратами. Потом оставил расчеты, брал книжку, читал. Но и книжку откладывал. Ходил по комнате, бездумно глядел на кровать, на окно. Появлялись какие-то мысли, но тут же вяли, улетучивались из головы. После обеда Кондрашов лег просто полежать и уснул. Когда проснулся, было уже темно.

Саша не приехала. Не вернулась она и в понедельник. А во вторник утром почтальон принес телеграмму: «Схватила грипп не волнуйся жди». Кондрашов хотел было немедля поехать в город, да передумал: Саша у матери, он не поможет своим присутствием.

И другое остановило его: на среду назначалось общее собрание колхозников. Увидев объявление, Кондрашов разыскал Бирюкова, замещавшего председателя, спросил, что за срочность собирать народ.

Медлительный Бирюков пожал плечами:

— Райком позвонил.

— Проект Дома культуры готовить на утверждение?

— Не знаю.

В среду стало известно, что на собрании будет один вопрос: о председателе колхоза, на время болезни Харитонова.

Кондрашов ломал голову в догадках. Какая нужда избирать временного председателя, если Харитонов болен? Может, он уже поднялся, завтра открываются курсы, и райком партии боится, что за шесть месяцев тут все пойдет вкривь и вкось? Сев на носу, много других работ, за всем надо доглядеть. Приедет жена, расскажет. Раз она задержалась в городе, обязательно перед отъездом сходит к Харитонову. Через день-два Саша вернется, грипп не столь уж серьезная болезнь. Говорил: не езди, простынешь!

Не знал он, что простудилась жена не в дороге. Не зря брала с собою нарядное платье, туфли.

Харитонова приняли в больницу сразу. Жена его поехала к знакомым, Саша с Майей пошли домой. Дома Саша оставила дочь, сказала, что у нее неотложное дело, и побежала на почтамт.

У почтамта, около газетных витрин, толпился народ. Люди стояли у будок телефонов-автоматов. Саша взбежала на крыльцо, толкнула высокую дверь, пробежала глазами надписи у окон. Подала паспорт. Стала следить, как девушка вынула пачку писем, небрежно перекидывает их в руке.

— Ничего вам нет.

— Как же нет? Извините, может быть, вы пропустили! Девушка еще раз перебрала почту более внимательно.

— Пишут, — сказала понимающе.

— Возможно, на девичью фамилию… — начала было Саша.

— У вас есть с собою брачное удостоверение?

— Нет.

— Принесете — посмотрим.

Вышла она из почтамта, еле держась на ногах. Уехать, уехать… сегодня же уехать назад! Взять такси и уехать. Боже мой, какой позор: она ему совсем не нужна, ради приличия обещал писать, а она… уехать сейчас же, забежать только домой, сказать…

Она не поверила, когда кто-то назвал ее имя — голосом Макарьева. Нет, чудес не бывает! Ей сейчас может показаться что угодно.

— Саша!

Хорошо, что он подошел быстро, подхватил ее, иначе она упала бы. Она прижалась к нему, не думая, что кругом люди, их видят, что среди стоящих у газетных витрин и идущих по улице, мимо почтамта, определенно могут быть ее знакомые.

— Что с тобой?.. Пойдем, пойдем…

Она позволила взять себя под руку, пройти немного, свернуть за угол почтамта в тихую малолюдную улицу.

— Откуда ты? — спросила наконец.

— Еще не уехал… Я каждую субботу вечерами брожу у почтамта. Если ты приедешь, так только на воскресенье, значит, в субботу придешь за письмом…

От почтамта они свернули в другую улицу. Шли какое-то время, потом свернули еще, пока оказались совсем в не знакомом для Саши месте. Прохожих здесь было мало, машины пробегали изредка. Где-то они сидели, потом опять шли, о чем-то говорили, иногда молчали, и это было хорошо. Скрипел под ногами снег, стучали каблуки о замерзший асфальт, холод леденил ноги в капроновых чулках, — Саша ничего этого не замечала. Она способна была идти и идти хоть на край света, в то «далеко», в которое должен был уехать Макарьев и почему-то до сих пор не уехал. Она не спрашивала его — почему? Не уехал и все.

Вернулась домой поздно, в первом часу ночи. А к утру поднялась температура, начался насморк и кашель. Был доктор, велел лежать, пить лекарства. И когда она попросила мать сходить на почту, дать телеграмму Владимиру, в торопливо написанных словах «схватила грипп» была истина: схватила сама, не заразилась от кого-то.

Кондрашов, конечно, не придал значения этим словам: жена заболела, и это суть. Полежит, поправится. Он готовился к общему собранию колхозников. Возможно, придется выступать с проектом Дома культуры, надо подобрать чертежи, набросать речь.

После обеда приехал секретарь райкома партии, — его Кондрашов знал, хотя и не был знаком. Из машины вышел еще мужчина и третьим — Балясов, тот, который говорил Харитонову о культуре производства. Поднялись на крыльцо, прошли в контору. Через несколько минут выбежал колхозный счетовод, как-то значительно, вместе с тем недовольно бросил на ходу:

— Надобно весь состав правления срочно представить…

Понятно: райком будет рекомендовать правлению колхоза человека, который должен замещать Харитонова на время болезни. Не будь Балясова, Кондрашов тоже пошел бы на собрание, хотя он и не был членом колхоза. Увидев Балясова, решил не ходить. Хотелось лишь узнать, что это за человек, который вышел из машины за секретарем райкома, кто он, где до этого работал, теперь с ним придется решать все дела. Внешне он показался похожим на Харитонова: среднего роста, полный, круглолицый и шел от машины почти так же, как ходил Харитонов — чуть вразвалку, неторопливо.

Остаток дня Кондрашов провел дома. Решил: если Саша завтра не вернется, в пятницу он поедет в город.

Растопил плиту, долго смотрел на огонь: на дворе мороз, тяга хорошая, дым не выбивается из открытой дверки. Под языками пламени рождались, вспыхивали и гасли то мутно, то ярко, словно от взрывов, мелкие точки, маленькие вулканические очаги. Закипала, выплескивалась наружу смола, схватывалась дымом, чадом, вспыхивала, словно солнечные протуберанцы.

Он не видел, как мимо дома шли люди, не знал, что собрание окончилось. Удивился стуку двери: кто это пожаловал?

Зашел Бирюков. Снял шапку, протянул к плите руки, растопырив толстые пальцы. Помолчал. Кашлянул.

— Жмет мороз, — сказал сухо.

— Отзаседались? — спросил Кондрашов.

— Хватит: час на правлении да час на собрании. Исполняющим обязанности председателя Балясова избрали.

— Балясова? — недоуменно переспросил Кондрашов.

Бирюков промолчал.

Новость поразила Кондрашова. Проводив Бирюкова, он долго не мог смириться с мыслью: Балясов! Как же так? Ничего особенного в том нет, но Балясов, а! Когда же вернется Харитонов?