Поезда туда не идут

2

Кондрашов шел, не замечая ни пути, ни времени. Галстук на нем был развязан, ворот рубашки распахнут, мокрые полы плаща деревянным стуком бились о колени. Знакомые улицы давно потеряли свои особенности, казались однообразными, похожими одна на другую. На площади вынырнувшая из-за угла машина обдала его потоком грязной воды.

Так он перешел площадь, не размышляя стал подниматься в гору, навстречу плотной сырой темноте. Асфальт кончился, ноги скользили по раскисшей земле, ползли влево, вправо, грязь налипала ка подошвы. Он долго поднимался в гору, не зная, не думая, зачем шел сюда, в противоположную сторону от дома, на окраину города. Была физическая потребность идти и идти, пока под ногами земля, пока ноги способны передвигаться. Лишь бы не думать, не ворошить в голове комом сбившиеся мысли. Если бы мог, он ушел бы за город, далеко в степь, к горам, которые постоянно манили его летом белыми снежными вершинами. Он забрался б в эти горы, спрятался в них, отлежался или отсиделся, отдохнул, забылся и потом уже, когда его снова потянуло бы к людям, поразмыслил, что же произошло и что ему надлежит делать. Он не любил одиночества, оно всегда казалось ему самым страшным наказанием, но сегодня одиночество было необходимо Кондрашову.

Подъем кончился. Ноги уже не могли идти дальше. Он сошел с дороги, надеясь, что обочиной будет идти легче. Наткнулся на большой камень и сел.

Место это называлось Крепостью. В давние времена на высоком овальном бугре над раскинувшимся в долине городом был сооружен форт. Сохранились осевшие земляные валы, опоясывающие гору, теперь помелевший, заросший бурьяном ров, обрывисто скопанные кручи. Сохранились две приземистые казармы из бурого кирпича, шрамы на стенах казарм. Много раз, не имея сил удержать город, уходили сюда его защитники, отсиживались в осаде, совершали отчаянные вылазки, бились, но история не помнила случая, чтобы когда-то крепость досталась врагу.

Дождь шел сильнее. В его мутной завесе город затерялся, лишь у подножья горы слабо теплились расплывчатые электрические пятна.

Что же в конце концов произошло? — в который раз спрашивал он самого себя. Но лишь начинал думать, искать первопричину, как все путалось, мешалось и ответить на вопрос оказывалось совсем не простым делом.

С крыши нового дома сорвался человек, упал и разбился. Падая, сшиб с лесов двух штукатуров: один отделался ушибом, второй лежит в больнице с переломом ноги. Казалось бы, и все. Но сегодня был как бы подведен итог всей тридцатитрехлетней жизни Кондрашова. На весы было положено чем он жил, как жил.

Два часа назад его исключили из партии. Бюро горкома подтвердило правильность освобождения от работы. Взывать, просить было бессмысленно. Кондрашов это понимал. События развивались словно строго по плану, в который поздно вносить изменения.

Упал и разбился кровельщик Лысенков. Кажется, Павел Петрович. Или Петр Павлович.

— Вы знали его? — спросил на бюро секретарь горкома.

Кондрашов плохо помнил этого человека. Мельком встречал на стройке. Близко он увидел его уже мертвым, на носилках.

— Сколько времени Лысенков работал у вас?

— Два месяца, — это Кондрашов узнал от начальника отдела кадров.

— Сколько было у вас всех рабочих?

— В среднем, в зависимости от работ, человек триста.

— Не так много, чтобы не знать людей…

Это и стало главным при разборе дела: Кондрашов не знал людей. Он оторвался от коллектива, не следил, не контролировал — так было записано в решении бюро горкома. Ему поставили в вину выдачу стройматериалов частным застройщикам, работу людей в выходные дни, обиду пенсионерки Фирсовой, строительство посторонних объектов. Его обвинили во всех смертных грехах, которые способны случиться на любом строительстве, с любым начальником.

Началось так. После долгого, тревожного ожидания в приемной Кондрашова вызвали в зал заседаний. Низенький Симакин стал читать его д е л о, торопливо, как больной астмою, сглатывая окончания длинных, трудно произносимых слов. Читал он недолго. Дважды останавливался, косо кидая на Кондрашова блики сверкавших от электрического света очков. Голос его звучал столь убежденно, словно он сам, не поскупясь временем, листок за листком перебрал несколько лет жизни Кондрашова, проверил количество содеянного добра и зла, которого оказалось больше, чем добра, и теперь рассказывал другим, сколь виновен этот человек, сидящий перед членами бюро.

Потом Кондрашова попросили рассказать о несчастном случае.

— Знали ли вы, что Лысенков был близорук? — не дослушав, спросил секретарь горкома.

Этого Кондрашов не знал.

— Разве рабочий при поступлении не проходит медицинского освидетельствования?

— Проходит, — ответил он. — Учет ведется в отделе кадров.

— А сами вы интересовались здоровьем рабочих?

У Кондрашова было пять строительных объектов, уйма забот по обеспечению каждого объекта проектами, стройматериалами, рабочей силой, транспортом. Надо было следить за качеством работ, бывать на десятках совещаний и заседаний, самому проводить совещания, спорить с заказчиками, с субподрядчиками. Конечно, он должен был интересоваться здоровьем рабочих, но таких отчетов от него не требовали, и практически этим некогда было заниматься. Когда кто-то болел, то брал бюллетень, и мастер или десятник подменяли больного другим.

— Сколько человек у вас в этом году ездили в санатории и дома отдыха? — видя, что Кондрашов замялся с ответом, спросил кто-то из членов бюро.

— Не помню, — признался он. — Многие.

— А сколько многосемейных рабочих?

Точно он не знал. Не знал, сколько и матерей-одиночек. Это известно постройкому. Он видел, как секретарь горкома что-то пометил на бумаге. Отложил карандаш, словно он мешал ему говорить с Кондрашовым.

— Почему люди работали в воскресные дни?

— Когда не справлялись с планом, приходилось поторапливаться. Каждый раз работа в дни отдыха согласовывалась с партбюро и постройкомом.

— Планы рассчитаны на рабочие дни года!

— Да. Но… некоторые обстоятельства…

— Что вы говорите про обстоятельства! — сердито прервал его секретарь горкома, недовольно отодвинув карандаш еще дальше. — За восемь месяцев этого года ваши строители работали четырнадцать выходных. Вы отобрали у людей почти половину дней отдыха!..

Так началось обсуждение, с разговора о здоровье людей, об их отдыхе. Сначала эти вопросы показались Кондрашову слишком мелкими, случайными, когда спрашивающие неумело приступают к выяснению главных обстоятельств, какое-то время топчутся вокруг да около. Может быть, секретарь горкома решил смягчить вину, умышленно отвлекся от сути дела? Члены бюро знали Кондрашова как умелого организатора и исполнителя. С первым секретарем он встречался редко, зато второй секретарь часто приезжал на стройку либо вызывал к себе. Приходилось Кондрашову и самому заходить к нему. Перед бюро, видно, шел разговор, какую меру наказания заслуживает Кондрашов. Ведь Лысенкова теперь не вернешь. Несчастные случаи бывают и на других стройках: работа не игра в лошадки.

Но скоро понял, что бюро горкома главной виной считает невнимание к людям. Сколько у него работало многосемейных, матерей-одиночек, демобилизованных солдат, молодых девчат и парней, которые определенно в чем-то нуждались? Он не знал. Он вечно был занят, и когда люди приходили с просьбами, направлял их к главному инженеру или в постройком. Определенно, многим из них выходные дни были крайне нужны для своих дел, но строительство — дело более важное для государства, для всего народа! План нужен не только как план, как новые дома для людей, но и для отчетов, для премий, для выступлений на активах и конференциях. Это первый и главный показатель в работе всего СМУ, в работе самого Кондрашова. И он давал план из декады в декаду, из месяца в месяц.

— Что у вас произошло с Фирсовой, почему она жаловалась в обком партии? — спросил секретарь горкома.

— Она просила кирпич и шифер. Я ей отказал.

— Вы, кажется, оскорбили ее и выгнали из кабинета?

Кондрашов замялся: не хватало еще отвечать за спекулянтку!

— Мы помогли ей, в чем остро нуждалась, — ответил он. — Но…

— И после этого она написала жалобу в обком? — усмехнулся секретарь горкома. — Удивительная форма благодарности!

С пенсионеркой, о которой шла речь, Кондрашову довелось немало повозиться. Она явилась в стройуправление словно в свою вотчину. Потребовала перекрыть крышу, сделать новую ограду. Потом возникла необходимость заменить полы. Когда и это было сделано, Фирсова заявила, что не может жить без веранды. Построили ей веранду. Переложили в доме печь — плохо грела. Сделали вторые рамы на окна. Весною оштукатурили дом снаружи. Работы давно уже перешли рамки шефской помощи, но Фирсова не успокоилась. Пришла с просьбой капитально отремонтировать сарай. И Кондрашов отказал ей. Сказал, что их шефские отношения напоминают сказку о рыбаке и золотой рыбке. Он знал, что Фирсова покупает в районах гусей, откармливает и продает втридорога на городском рынке, потому, когда она сказала, что будет жаловаться, он назвал ее спекулянткой и попросил выйти, не шуметь на всю контору.

Заявление на Кондрашова Фирсова написала в тот же день. Была комиссия, разбиралась, порекомендовала, чтобы стройуправление отремонтировало сарай. Фирсова обещала написать в ЦК, если ей не поможет обком. Но Кондрашов настоял на своем.

— Фирсова еще не старушка, — сказал он. — Ей пятьдесят один год, и здоровье у нее крепкое. Она получает пенсию за мужа… Я не мог раздавать стройматериалы направо и налево.

— И все же вы их раздавали! — отозвался заведующий отделом промышленности. — Вот, — положил ладонь на акт, — шесть индивидуальных застройщиков, из которых трем совсем не следовало давать материалы. Они работают у вас всего по четыре месяца. И неизвестно, сколько пробудут в СМУ. Текучесть кадров у вас, товарищ Кондрашов, выше всяких норм.

— За первое полугодие… — начал было он, доставая из кармана заготовленную справку. Но заведующий промотделом успел предупредить:

— Не утруждайтесь. За первое полугодие уволено сто восемь, принято на работу сто шестьдесят три человека. Половина от общего состава!

— Из числа уволенных, — хотел было возразить Кондрашов, да перебил секретарь горкома:

— Это уже не главное, — взглянул на членов бюро. — Вопросы будут?

Кондрашов не собирался оправдываться. Из ста восьми уволенных сорок пять передано на строительство химзавода, по распоряжению главка. Одиннадцать парней призваны в армию. Трое осуждены, еще трое отозваны трестом. Семь человек перешли на очные отделения техникумов и институтов. Сколько остается? Тридцать девять. Не треть, а десятая часть. На какой стройке нет текучести? Кто за длинным рублем гонится, уезжает куда-то, кто замуж выходит, кто думает, что на стройке можно квартиру быстро получить. Потому-то он и дал материалы для строительства частных домов двум братьям Черкашиным и Королеву — отменные каменщики! Приживутся, станут хорошими бригадирами.

Дождь шел и шел. Но Кондрашов не замечал. Голова еще горела, тело стало таким тяжелым, что, понадобись сейчас подняться, не смог бы этого сделать.

Он и не думал вставать, идти куда-то, в непроглядную темь ночи или назад, к расплывчатым бликам электрических огней. Он не мог думать, что будет завтра, послезавтра, как теперь повернется или образуется его жизнь. На миг вспомнил лишь отца жены. Старик был недоволен, когда его дочь выходила замуж за Кондрашова. И не скрывал этого все годы. Почему-то считал, что она должна стать женой военного. Может, потому, что таким военным был лейтенант Макарьев, когда Кондрашов познакомился с Сашей. Она дружила с Макарьевым года два, он бывал у нее в доме, знал отца и мать, и, когда сделал Саше предложение, отец согласился без раздумий. Но повстречался Кондрашов, свадьба Саши с Макарьевым расстроилась.

Он запахнул полы плаща, засунул руки в карманы. Ему припомнили на бюро горкома все, в чем в иное время вряд ли кто стал бы обвинять. Припомнили даже строительство постороннего объекта — детского кинотеатра.

Весной прошлого года его пригласил председатель горсовета.

— Город растет, перспективы большие, а у школьников нет своего кинотеатра. Что скажешь?

— Надо делать, — ответил Кондрашов.

— Затем я тебя и позвал. Прояви инициативу, организуй запев, а мы тебя поддержим! Начало нужно. У тебя передовое стройуправление.

— Мне все равно, что строить. Включайте в титул кинотеатр.

— То-то и оно, в титул мы не можем его поставить! Придется хозспособом, на общественных началах. Пионеры примут обращение ко всем городским строителям, ты первый и откликнись. Деньги найдем через областную контору кинофикации, а стройматериалы и рабочая сила — твоя забота. За счет экономии.

— У меня же план! — попробовал возразить Кондрашов.

— А у кого нет плана? Дашь пяток каменщиков, несколько плотников. Ну и, само собою, транспорт потребуется…

Пионеры приняли обращение, Кондрашов откликнулся. А по итогам года, за участие в этой стройке, получил от главка выговор.

За две недели в стройуправлении побывали три комиссии. Смотрели объекты, копались в документах, разговаривали с рабочими. Нарушения были мало существенные. Перерасход по одним статьям сметы и недорасход по другим, мало плакатов по технике безопасности, нарушение графика профилактики механизмов и машин, вторые подписи на денежных документах, когда бухгалтер отказывался производить оплату. Все то, что можно найти почти в каждом СМУ. Но сейчас обсуждали одного из начальников СМУ, Кондрашова, и вина ложилась только на него.

Все эти дни он не придавал особого значения актам комиссий, было более главное: смерть человека. Теперь Кондрашов видел, как вокруг главного нарастает и нарастает второстепенное, прессуется, принимает новую форму. Перед бюро жила надежда, что ему дадут выговор или строгий выговор, с занесением или без занесения в учетную карточку. На бюро он понял, что дело клонилось в сторону исключения из партии. Ему показалось, что он отвечает на вопросы слишком коротко, его ответы не выражают того, что бы он хотел сказать. Надо ли отвечать подробно? Перед бюро его вызывали на совет старейших коммунистов, в прокуратуру, в трест, беседовал с ним второй секретарь горкома. Дело разбиралось на партсобрании в стройуправлении. Кажется, все выяснено до мельчайших подробностей.

— Есть еще вопросы? — спросил секретарь горкома. — Думаю, нет нужды затягивать обсуждение, все ясно.

Предоставленным словом Кондрашов почти не воспользовался. Сказал лишь, что за работой не удавалось доглядеть за всем, что отмечено актами комиссий. Конечно, он виновен в несчастном случае и впредь будет более осмотрительным.

Его короткое признание не удовлетворило членов бюро, это он видел. Но к чему теперь речи, покаяния, к чему бить кулаком в грудь?

Дождь все шел. Холодные капли уже не освежали, а били в лицо. Кондрашов поднял воротник плаща, но теплее от того не стало. Поднимая воротник, вдруг он почувствовал огромную усталость, словно сутки, может и больше копал землю, либо разгружал из полувагонов бревна. Чувство физической усталости ему хорошо было знакомо: рос без отца, мать много не могла выкроить из пенсии, стипендия была невелика и каждые институтские каникулы он работал то грузчиком на станции, то бетонщиком или каменщиком на стройке.

Больше он ни о чем не мог думать. Надо было идти. Но куда? К кому-нибудь из друзей посидеть у теплой печи, отогреться, пожаловаться на жизнь? Снова в горком — сказать, что он не может остаться вне партии, что партия для него не просто слово, группа людей, объединенных в одну организацию, а сама жизнь, без которой Кондрашов не мыслит себя. Домой, к жене, вздыхающей о нем, как о покойнике?

Он поднялся и пошел навстречу электрическим огням.