Поезда туда не идут

18

— Значит, вкратце так, — Ильяс нагнулся над планом, разостланным на столе. Повел карандашом: — Это шоссе, из города в райцентр. Здесь мы свернули на проселочную дорогу. Много черепах, помнишь? Ясно. Подъехали к палаткам и вагончику, вот сюда. Кстати, шоссе лежит с юга на север. Зимние ветры северо-восточные. Для справки. Так вот, подъехали. Река называется Елес. Что обозначает название — не знаю. На месте строительства она, как видишь, течет тоже с юга на север, параллельно шоссе. Потом и вверху и внизу несколько отходит на восток. Вот здесь, вверху, брод. Вот твои курганы, ясно? — Карандаш скользнул вниз: — Это первая котловина будущего водохранилища, это вторая, в которой, как ты сказал, есть родники, в чем я основательно сомневаюсь…

Кондрашов молча слушал. Шоссе, дорога, палатки, река — это он видел, карта лишь уточняет виденное, расставляет в пространстве все по местам.

— Главное, как ты знаешь, водохранилище, — продолжал Ильяс. — Вот здесь, в первой котловине и во второй, — обвел карандашом. — При заполнении до проектной отметки водохранилище вберет в себя и русло реки и вот эту низину, до самого брода. Ясно? Следовательно, все гидросооружения подчинены водохранилищу. В этом месте, прямо против палаток, — центральный створ и аварийный водосброс. Бетон и железобетон. Работы выполнены на двадцать процентов. От створа идет дамба: общая длина километр двести метров. При плане девятьсот два метра, но на этом участке, по гребню между двумя впадинами, двести пятьдесят два метра усиленной дамбы.

Кондрашову не верилось, что он уже начальник этого участка. Все произошло быстро. Утром он пошел к Абрамовичу. Оказалось, Абрамович уехал на курорт. С заместителем говорить не стал, не знал его. Поехал к Воронову. И того не было. Встретил Кашкина, из управления монтажных работ. Узнал, что старый друг Кондрашова Павленко уехал на Украину, а Костюков перешел в проектное бюро. Работы у Кашкина не было. Без толку проходив до обеда, он зашел к Ильясу. Может, он не зашел бы к нему, переждал праздник, нашел бы что в городе, если б утром снова не возник разговор с женой.

— Ты серьезно вчера говорил о строительном участке? — спросила она.

— Да, Ильяс мне предложил поехать туда, — ответил он.

— И что ты решил?

— Пожалуй, устроюсь в городе.

— Прорабом, в лучшем случае?

— Может быть.

— Я вчера перед сном думала о тебе. Сможешь ли ты работать? Ты же знаешь, что такое прораб!

Она хотела сказать что-то больше, но не осмелилась. Кондрашов уловил этот оттенок в ее голосе, хотя в словах не было ничего особенного. И захотел узнать, что она думала, но не говорила.

— Да, прораб есть прораб, — сказал он.

— А на участке ты сам себе хозяин. Сам все делаешь, думаешь, за все отвечаешь. Опыт у тебя есть, знаний не занимать.

— Далековат этот Елес! Часто не наездишься оттуда.

— У тебя будут свои машины. И оклад такой в городе ты сейчас не найдешь.

Она не говорила прямо, но всячески давала понять, что Кондрашову не стоит упускать стройучасток, что она согласна на его отъезд.

— Я больше думаю о тебе, чем о себе, — признался он. — Опять жить порознь, как в прошлом году, ездить домой в гости, неделями не видеть тебя и дочь. Я могу поехать хоть на край света и уживусь где угодно. Но как ты будешь одна?

И она сказала, осмелилась:

— Тебе надо сделать все возможное, чтобы о Кондрашове снова говорили с уважением. Пусть видят, что ты остался таким, каким был. И если что-то произошло, то с кем не случается? И зарплата на участке будет больше, мы сейчас совсем выбились… Но не в том дело…

Она еще говорила, все о том же в общем, уже не скрывая, что с готовностью провожает его на Елесский участок. А сама, как только вернется из Знаменки, перейдет в свою квартиру, зачем стариков стеснять? С сестрой Саша уже говорила…

— Ты что-то плохо слушаешь, — взглянул Ильяс. — Четыреста восемьдесят метров дамбы лежат прямо, вот. Ты шел тут к курганам. Потом дамба поворачивает…

— На северо-восток, — подсказал Кондрашов.

— И еще поворачивает, на двести пятьдесят два метра…

— С севера на юг. Усиленная, на хребте между впадинами.

— Слава богу! Кажется, тебе ясно. Экземпляр проекта возьмешь у начальника участка. Посмотри внимательно, я дней через десять подъеду. Значит, запомни: четыре очереди стройки. Это вот, — обвел карандашом, — на текущий год, на будущий завершение работ по водохранилищу и начало строительства усадьбы совхоза. На третий год — окончание строительства поселка, выводной канал, оросители. Частичная планировка площадей под поля. Потом все остальное. За перевыполнение плана премии. За невыполнение…

— Это я знаю, что бывает за невыполнение, — усмехнулся Кондрашов. — Дамба без дренажа?

— В створе бетон, а здесь высота от двух до четырех метров. Облицовка бетонными плитами. Проектировщики считают дренажирование ненужным. Я с ними согласен. Если бы проточная вода…

— Проект совхозной усадьбы готов?

— Он тебе понадобится в конце следующего года.

— А когда будет сделан?

— Полагаю, зимой. Или к весне. Значит, на участке сейчас только механизаторы. Машины…

Опять вспомнилось: утром Кондрашова провожал отец.

— О доме не беспокойся, Александру я сам перевезу из деревни. И ремонт квартиры помогу сделать.

— Я буду приезжать, — к чему-то пообещал Кондрашов.

— Ты дело свое веди хорошенько, чтоб все в порядке было!

Первый раз он устраивался на работу с напутствиями, с просьбами родственников делать все хорошо и правильно. Первый раз работа представлялась как нечто неизбежное. Живет человек, что-то делает, с кем-то встречается, но приходит время — и ему надо оставлять все, ехать, делать что-то особое или особенное, показывать себя, свою силу, умение. Так в индейских племенах юноши посвящаются в мужчины, заслуживают право сидеть рядом со старшими у вигвама вождя, решать вопросы племени. Чтобы стать мужчиной, юноша должен совершить достойное взрослых: убить дикого зверя, выйти на поединок с врагом, отличиться в броске томагавка. Тогда он может строить свою хижину, иметь семью. Со временем стать и вождем племени. В целом, закон хороший: трус или нытик, бездельник или пустозвон никогда не станет начальником над другими.

— Все будет хорошо, отец, — успокоил старика Кондрашов.

Ильяс опять заметил, что Кондрашов думает о другом.

— Поедешь на моей машине. К вечеру доберешься. Осмотри все с начальником участка и отпускай его. Акт передачи составим здесь: на пятнадцатое апреля замеры сделаны, за две недели много там не натворили. Не беспокойся.

— Что с бетонным заводом? — спросил Кондрашов.

— Будем строить. Посмотри место, чтобы рядом был полигон.

— С райкомом спорить предоставляешь мне?

— Спорить не надо. Секретарю райкома обязательно представься. Джубан Жандарбекович, твоих лет. Ссылайся на трест, на проект, если возникнет что-нибудь…

Больше всех расстроилась Майя, когда узнала, что отец опять куда-то уезжает. Вечером сказала с обидой:

— Обещал водить меня в парк.

— Я буду приезжать, моя милая, — ответил он.

— Сколько раз?

— Пять, — Майя умела считать до пяти, и эта цифра была для нее самой большой, Кондрашов знал.

— А еще один раз?

— И еще. Даже два раза еще, — согласился он.

— Черепашку привезешь?

— Обязательно. Одну большую и одну маленькую.

— Большую не надо, только маленькую.

Эти условия привели к миру.

— Мы с мамой будем приезжать к тебе, — пообещала дочь.

— На чем? — улыбнулся Кондрашов.

— На поезде!

— Поезда туда не идут, Майя. Но со временем будут и поезда ходить.

Сколько привлекал новый участок — самостоятельной работой, степным раздольем, тем, что непосредственным начальником будет Ильяс, старый друг, — столько и пугал: на все лето в степь, к черту на кулички, опять одному! А голос уже подсказывал: «На лето и зиму! И еще на два лета и две зимы, Кондрашов, себя не надо обманывать. Это ты жене пообещал только на лето». — «Но Ильяс говорил, что зимою участок консервируется!» — «Разговоры! Зима здесь три месяца: декабрь, январь и февраль…»

Утром он уезжал. Машина уходила из треста. Еще зашел к Ильясу:

— Что, зимою там ведь ни пройти, ни проехать?

— Месяц отпуска, два месяца побудешь в тресте: годовой отчет делать, проект подталкивать. С марта опять на участок.

Напутствие было окончено. Секретарь принесла выписку из приказа. Кондрашов взглянул на размашистую подпись управляющего трестом, но вместо «К. Пивоваров» увидел лишь «К. Пииии…» с замысловатой петлей в конце росписи.

Кузьму Ивановича Пивоварова он раньше не знал. Видел однажды, на областном партийном активе. Слышал: строг, упрям, но человечен. Дело знает блестяще. Вероятно, Ильяс подробно рассказал Пивоварову о Кондрашове, и разговор о работе вчера занял не более пяти минут. Запомнилось главное, что особенно понравилось Кондрашову:

— Вы едете начальником участка. Смотрите сами, как организовать дело, рецептов у меня нет. План «любой ценой» я не признаю, все должно делаться спокойно, с расчетом на завтра. Как-нибудь подъеду, посмотрю. Надеюсь, скоро освоитесь.

Ни слова о прошлом Кондрашова, об исключении из партии, о работе и увольнении из колхоза. Запомнились руки: большие, тяжелые, с заметно выступающими бугорками вен; ладонями вниз, плашмя, на зеленом сукне стола, словно отдыхающие после многолетней физической работы. И лицо: округлое, твердое, дубленое ветрами и солнцем. За время разговора он так и не поднял рук со стола, не выразил на лице ни радости, ни сожаления. Не потребовал уверений, что Кондрашов будет трудиться честно. Вышел он от Пивоварова, довольный этим коротким разговором и настороженный, словно многое, что хотел спросить и сам сказать, управляющий трестом перенес на другое время. Но подобный разговор так или иначе должен был состояться.

Тихая весенняя ночь накрыла степь, реку, палатки строителей, огни райцентра, заглушила говор людей у костра, а потом загасила и костер. Умолкло все, только две песенные строки бились и бились в голове, всплывали, растекались, чтобы опять утонуть и опять всплыть, не дать Кондрашову думать о новой работе, о жене, о дочери, о матери под далеким Оренбургом. Он не знал всей песни, кажется, никогда не любил мотив, а строки запали, привязались, и отогнать их не было сил.

«Ты не можешь уснуть, Кондрашов, — сказал себе. — Тогда считай до ста, несколько раз».

Раз, два, три, четыре, — начал было считать, как счет перебил начальник участка. Поворачиваясь, он что-то проговорил, потом закашлял. Сунул руку под подушку, видно, нащупывая папиросы, и тут же захрапел тонко, с присвистом.

Он и говорил тонким, словно не окрепшим еще, юношеским голосом, этот начальник участка. Голос его никак не вязался с короткой коренастой фигурой, с руками рабочего, с крепчайшим загаром тела.

— Завтра съездим в райком, — встретив Кондрашова, сказал он. — Надо сняться с партучета. А тебе стать на учет.

И неподдельно удивился, когда услышал, что новый начальник участка беспартийный.

— Что же ты так, а?

Кондрашов не стал рассказывать о себе: к чему?

— Ну, вступишь, — согласился он, словно вступление в известной мере зависело и от него и Кондрашову не следовало беспокоиться, что бывший начальник участка будет чинить препятствия.

Спал бывший начальник сном праведника, похрапывая от удовольствия, что наконец уезжает отсюда. Пусть новый товарищ погорит на солнце, попишет докладные Пивоварову и главному инженеру треста, выпрашивая машины, людей, запчасти, бетон. Поспорит с секретарем райкома — где ставить бетонный завод, где размещать на зиму людей и механизмы. Кондрашов, видно, считает, что угодил на вполне благополучный участок, ходи и посматривай, дело само будет идти! Не обольщай себя надеждами, дорогой товарищ! Я тут всего навиделся, надолго хватит.

Может быть, он и не думал этого, не собирался говорить, но получилось, что кое-что пришлось рассказать.

Они поднялись на рассвете. Бывший начальник участка согрел чай, нарезал ломтиками колбасу, размял в ладонях луковицу. Обжигаясь, выпил половину кружки, отставил: допьет, когда вернется. Посоветовал:

— Приобрети термос, не то наголодуешься.

— А остальные где питаются? — спросил Кондрашов.

— Кто где. Обедать ездят в столовую райцентра, утром и ужин — всухомятку. И баня в райцентре, кино. Многие вообще там ночуют, кто постоянно, кто изредка.

Потом смотрели участок — выполнение работ и то, что намечалось на этот год. Объем был невелик: закончить створ и подготовить часть дамбы. Остальное — на будущие годы.

— Машины на ходу? — спросил Кондрашов.

— Не все, — неохотно ответил начальник участка.

— На ремонте?

— Нет запасных частей.

— Сколько же неисправных?

— Восемь самосвалов, грейдер и скрепер.

— Восемь самосвалов из пятнадцати?

— Да.

— Что же вы их не ремонтировали?

— Нечем.

— Надо было сообщить в трест!

— Сообщал.

— И что трест?

— Обещает прислать запчасти. С прошлого года разговор идет.

Спокойный тон бывшего начальника участка возмутил Кондрашова:

— Но вы-то что, сами-то какие меры принимали?

— А что я, директор ремонтных мастерских?

— Вы — коммунист, хозяин участка! — сердито сказал Кондрашов.

— Теперь будете вы хозяином участка, беспартийный. Тоже начнете писать, просить, требовать. И вам будут обещать, как обещали мне.

Это взбесило Кондрашова. Зло пришло не столько на бывшего начальника участка, видно, он действительно писал, просил, требовал, но трест оставался к его просьбам глух и нем. Зло было на Ильяса, сунувшего его на Елесский участок, на Пивоварова, который сказал: «План любой ценой» я не признаю, все должно делаться спокойно, с расчетом на завтра». Как спокойно? Сидеть сложа руки, молчать, смотреть, как будут ломаться последние машины? Что потом? Где же расчет на завтра, в чем он?

— Значит, на ходу семь самосвалов, два скрепера и два грейдера.

— Еще автокран и трактор. Экскаватор в гравийном карьере.

— Как же на тринадцати машинах работает тридцать один человек?

— Работают! Кто посменно, кто в одиночку.

— Знаете что, — вспылил Кондрашов, — я не буду принимать участок! Соберите все машины, соберите людей, создадим комиссию…

Бывший начальник участка, похоже, ждал этой вспышки. Неожиданно смело и громко бросился в контратаку:

— А мне плевать!.. У меня в кармане приказ! Сяду и уеду, пусть Пивоваров создает хоть пять комиссий! Десять дней назад была проверка, акт подписан пятью лицами, присутствовал представитель района.

— Что же, что акт! А на деле?

— Я отчитался во всем!

— А дела, дела-то? Какой это участок, когда половина машин…

— Что я их специально поломал?

— Да ты понимаешь…

— Никакого дела мне больше нет!

— Слушай! Дай сказать…

— Все слышал! Поработай сам!

Спорить было бесполезно, Кондрашов понимал. Есть приказ, и начальнику участка действительно на все наплевать. Коли недавно была проверка, значит, трест в курсе дел. Может, потому Ильяс и сказал: «Осмотри все с начальником участка и отпускай его. Акт передачи составим здесь». Но Кондрашову надо работать! С кем, на чем? Завтра или послезавтра выйдут из строя еще две или три машины, что тогда? Пешком идти в город, к Ильясу, к Пивоварову или скрыться совсем, пока еще не впрягся в лямку?

— Слушай! — сказал Кондрашов. — Я сейчас поеду в райком партии и попрошу не снимать тебя с партийного учета. Ты не имеешь права уходить с участка, пока…

— Ты с ума сошел!

— Думай как хочешь! Но в таком состоянии дела не оставляют.

Это подействовало. К чему-то застегнув на рубашке самую верхнюю пуговицу, он посмотрел на Кондрашова не то со скрываемым страхом, не то с уважением. Достал папиросу, прикурил. Взглянул в сторону створа, потом на палатки.

— Давай сядем, — предложил, опускаясь на траву. Кондрашов сел.

— Вот что, — начал бывший начальник участка, — нам с тобой ссориться нет интереса. Я тоже поначалу кое-что не понимал. Потом дошел. Стройка рассчитана на пять лет, говорили тебе? Тянуть будут лет шесть. А сделать все можно года за три. В чем вопрос?

Рассказ оказался поразительным. И правдоподобным, хотя Кондрашову пришлось услышать такое, о чем Ильяс не стал бы говорить, несмотря на дружеские отношения.

Трест строит рисоводческие совхозы. Сразу четыре в области. Каждый будущий совхоз — комплекс различных работ: сооружение водохранилища, каналов, отводов, планировка будущих полей под посевы, строительство усадьбы, в которое входит и жилье, и бытовые, и культурные помещения. Прокладка дорог, электролиний и линий связи, устройство вспомогательных служб. Короче, строительство, гидростроительство и землеустройство, загибая пальцы, говорил бывший начальник участка. Чтобы все работы вести враз, нужна уйма людей разных специальностей, много разных машин и механизмов. Одни люди и машины будут загружены, возможно, круглосуточно, другие станут простаивать — разные фронты работ. Потому, стройки разбиты на очереди. Сначала — водохранилище. Следом водохранилище и жилье. Потом жилье, службы и землеустройство. Тридцать пять человек в этом году могут жить в палатках. В следующем году здесь будет сто человек. На третий год придется размещать большую часть рабочих совхоза, уже нужен поселок. Все верно, все в соответствии с планом. В этом году часть работ по водохранилищу участок выполнит. Будет рапорт в вышестоящие организации, премии за выполнение.

— На семи самосвалах? — перебил его Кондрашов.

Начальник участка улыбнулся. Достал из кармана листок бумаги. Написал крупно цифру «2400». Сказал: столько надо уложить бетона. Триста кубометров уже уложено. Остается две тысячи сто. Разделить на шесть месяцев, по триста пятьдесят в месяц. Подчеркнул, еще раз делил, округлил за запятой итог: по четырнадцать и шесть десятых кубометра в сутки, исключая выходные дни. Расстояние до завода сорок километров. Каждая машина легко делает две-три ходки. На четырнадцать кубометров, при двух ходках, надо четыре машины. У нас их семь!

Кондрашов пробежал глазами цифры: все верно.

— Зачем же сюда заслали пятнадцать самосвалов?

— Это дело треста.

— И для чего растягивать работы на все лето, если их можно выполнить месяца за два? Пусть за три?

Оказалось, загвоздка в бетоне. Гравийный карьер принадлежит колхозу, бетонный завод какому-то дорожному управлению. Управление давно хотело демонтировать завод и вывезти, но он нужен колхозу для своих строек. Колхоз платит управлению аренду. Но у колхоза нет фондов на цемент, потому он принял в пай на бетон Елесский участок: у треста фонды почти не ограничены. Оно бы ничего, да порядку мало. То вовремя не подвезут гравий, то не хватает электроэнергии, значит, простой. Один день участок берет сорок кубометров бетона, другой — пять, а то и совсем ничего.

— Надо свой завод строить!

— Надо, — согласился бывший начальник участка. — В райцентре не выгодно, здесь — райком упирается, не разрешает.

— Мы его спрашивать не будем!

— Нет, спросить придется, — вяло усмехнулся бывший начальник участка. — Пивоваров уже пробовал воевать, не вышло.

— Но стройка-то треста, а не района!

— Оно так. Да у нас нет электроэнергии. Если и поставим завод, придется тянуть высоковольтную линию. Это непросто.

Оказалось, что сооружение линии запроектировано на будущий год. И дорога, от райцентра до участка, тоже на будущий год. С гравийным покрытием. Асфальт дорогой, а расстояние почти десять километров.

Распарывая воздух, пронесся в вышине реактивный самолет. За ним второй. Две светлые полосы протянулись в голубом небе. Кондрашов проводил глазами самолеты. Невольно подумалось: здорово шагает техника! А земля остается землей. Копаются люди годами, чтобы построить всего-навсего один совхоз, на полтораста семей. Электрическую линию протянуть — проблема. Дорогу сделать — проблема. Свой бетон иметь — проблема. Десятки проблем на пути, пока концы с концами сведешь.

— Ты вот что, Владимир… как по батюшке-то?

— Борисович.

— Вот что, Владимир Борисович. Я немного постарше тебя, хочу кое-что посоветовать. Место тут терпимое, хорошее, можно сказать. Если б не жена, не ушел бы я отсюда. Болеет, решила к родителям ехать. Сестра там у нее, брат начальником цеха на заводе.

Совет оказался чисто практическим. Работать можно. Съездить в колхоз, найти общий язык с председателем — и бетоном участок будет обеспечен. Иногда давать автокран на неделю или машины в колхозе поработают — надо поддерживать отношения. Район тоже частенько то машины просит, то лес, то цемент. А с трестом смотри, как лучше. Трест сейчас застрял с Караспанским совхозом, подходит срок сдачи, а там дел невпроворот, все внимание туда. Делай каждый месяц план процентов на сто десять, будешь премии получать. Когда домой захочешь поехать, Папина за себя оставляй старшим.

— Что он за человек? — спросил Кондрашов.

— Ничего, исполнительный. Киномехаником раньше был, кажется, или завклубом. Культурный и машину любит, всегда она у него в исправности. Только не женатый, а так ничего. В обед все они соберутся, поговоришь, пока я тут. Может, претензии какие ко мне будут. И районным велел быть.

— Каким?

— Человек десять наших в районе работают, ремонтируют контору райкомхоза. Дел пока на участке мало, пусть подрабатывают. Я им тут кое-что выписываю, чтобы совсем не удрали. За изготовление опалубки, за разборку и сортировку досок — так, по мелочи. Опалубку мы не разбираем, а передвигаем. Поговоришь с ними, пояснишь ситуацию. А живи в вагончике. Слева устраивай жилье, справа — контору. Лопаты там, кирки, ведра — выброси, если хочешь. Или возьми себе жильца в ту половину. Папина. Может, кого другого. Передовики производства — Папин, Алимбаев, Власов, Еремин, Молдабеков. Для сведения.

Когда поначалу заспорили, Кондрашову хотелось отругать бывшего начальника участка за беззаботность, за то, что он сжился с недостатками, не видит, что можно было бы сделать больше, если б был настойчив, бил бы тревогу по всякому случаю. Но сейчас не было желания спорить, ругаться, доказывать. Он словно гипнотизировал Кондрашова голосом, советами, хотя многое советовал и не то, что было по душе Кондрашову. А может, это состояние от безвыходности, с которой и старый начальник не мог справиться и новому ничего не удастся сделать.

— За выполнение плана на сто пять процентов, премия в четверть оклада. А на сто десять, — продолжал убаюкивать Кондрашова бывший начальник участка, — это уже по усмотрению треста. Процентов тридцать, сорок к окладу, не меньше. Раз мне полный оклад дали. Надо же иметь передовиков! — Помолчал, сказал понимающе: — Всем хочется план досрочно выполнить! Вот трест и выискивает.

Так ведь план — нагрузка, работа с огоньком, напряжение, хотел возразить Кондрашов. А тут что? Сумей договориться с председателем колхоза, чтобы отдавал весь бетон, вот тебе и план, дней за пятнадцать. А после лежи на боку, жди премии.

— В райком, значит, не поедешь?

— Что мне там сейчас делать? — ответил Кондрашов.

— Тогда оставайся. — Обернулся, посмотрел в степь: — Кажется, Папин едет. И Еремин.

Кондрашов тоже взглянул. Увидел на проселочной дороге полосу пыли, бегущую за машинами.

— Поезжай! Осмотрюсь дня три, тоже съезжу, представлюсь начальству.

Подошли машины, развернулись. По очереди слили бетон в желоб. Папин вылез из кабины, сказал, что сегодня по три ходки удастся сделать, кубометров сорок взять, председатель всех своих людей на поля угнал, посевную заканчивают.

Старый начальник участка уехал с Папиным в район. Кондрашов спустился к створу. Трое молодых парней лопатами разравнивали бетон. Подняли конец желоба, перенесли дальше, на новое место. Потом принялись трамбовать бетон небольшими чурками. Только управились с этой работой, как с берега донесся гул машин, следом голос: «Принимай бетон!» Густая серая масса поползла по желобу.

Кондрашов замерил площадку, развернул чертеж створа. Прикинул: если б каждый день укладывать кубометров по сорок, дней через двенадцать левую сторону можно закончить. К восемнадцатому, двадцатому мая. А срок — пятнадцатое июня. Целый месяц оказался бы в резерве. Погода хорошая, только и работать. Но кончится посевная, колхоз опять начнет строить свои помещения.

Первый день на участке показался ему страшно долгим. Со створа Кондрашов прошел на дамбу, к бульдозеристам, спустился в чашу будущего водохранилища, сходил к месту брода через Елес. Сличал отметки на чертежах, смотрел отчеты старого начальника участка. Обедал, как турист: хлеб, консервы и вода. В обед никто к вагончику и палаткам не собрался, поговорить с рабочими, хотя бы увидеться с ними, посмотреть каждого в лицо — не удалось.

Старый начальник участка вернулся из райцентра уже в сумерках: ждал секретаря райкома, не дождался, а на открепительном талоне нужна его подпись. Придется утром опять ехать.

Снова они спали вместе в вагончике, на жестких полках, разделенные узким проходом, как в купе общего вагона. Иван Васильевич только лег, сразу захрапел. Кондрашов заснуть не мог. Слушал тишину ночи, ворочался. Уснул где-то перед рассветом и то ненадолго. Разбудил громкий плач. Плакала неведомая птица, совсем недалеко от вагончика, долгими стонами, навзрыд: о-о-охо-ох-хо-хооо. Горе ли было у нее, или так ее устроила природа, что беду и радость она выражала только плачем. Он пытался снова заснуть, как услышал шум мотора. Кто мог ночью заводить машину, зачем? Чиркнул спичку, взглянул на часы: пять. Минута шестого. Натянул брюки, сунул ноги в сапоги, вышел. В блеклом рассвете увидел у поднятого капота Папина. Подошел. Папин опустил капот, сказал: «Доброе утро», полез в кабину.

— Что так рано? — спросил Кондрашов.

— Пока дают бетон, спать некогда, — ответил тот.

Загудел мотор второй машины, третьей. Одна за другой, бороздя наступающий рассвет огнями фар, они потянулись по дороге к шоссе. Из вагончика выскочил Иван Васильевич. Огляделся, сердито сказал:

— Уже удрали! Придется пешком в район топать.